Текст книги "Король темных земель"

Автор книги: Яна Филар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

2

Секс – странная вещь. До того, как он врывается в твою жизнь, ты всё о нем знаешь, но он обязательно тебя удивит.

С сексом мы знакомы столько же времени, сколько помню себя: лет с трех. В детстве моем не существовало цензуры и возрастных меток, да и мама с папой не особенно таились, даже эротику смотрели при мне, думая, что ребенок не способен понять всех хитросплетений любви. Однако я понимала, жутко стеснялась и прятала лицо в самом надежном месте: в вырезе платья на маминой теплой груди.

Меня потянуло к великой тайне. Из папиного «Плэйбоя» в нижнем ящике стола я узнала, что эталон красоты – пышногрудая загорелая барышня с пухлыми губками. Я мечтала такой же стать: их любят, раз печатают фото в журнале, и меня будут любить. И папа будет, и все будут любить, достаточно лишь выглядеть и вести себя, как они. Ребенка тянет применить знания на практике, и я позировала у зеркала, принимая позы, подсмотренные в журнале, снимая бретельки маечки и оголяя пуп.

В детском саду мы с мальчишками скакали в кроватях, словно дикие обезьянки, изображая взрослых. Я скакала так резво, что у меня появился парень, и он дарил мне красивые безделушки: бусины, камешки, перья…

Все без исключения родители прятали видеокассеты с порнографией в ящике с нижним бельем. Лишь Клепина мама убрала ее в коробку от обуви и бросила на дно шкафа. Кассета, скорее всего, принадлежала не ей – собственно, это всё, что досталось от ей отца Клепы, кроме самой Клепы.

Крамольные наши находки открыли реальность, и та затмила самые невероятные наши фантазии. Мы поклялись никогда ничем подобным не заниматься, потому как более отвратительного занятия просто не могло существовать на земле. Страшно и жутко стало от того, что все песни, стихи и красивые слова о любви на самом деле являлись лживым оправданием банального совокупления, и мир наш, невинный и романтический мир маленьких девочек, рухнул за сорок минут емкости короткой магнитной ленты.

И всё же, несмотря на постигнутые экранные ужасы, любопытство брало свое либо сработал природный код, заставляя животных, запустивших корабли в космос, томиться и ждать чудес от соприкосновения с чужим телом.

Мастурбировала я лет с двенадцати: делала на покрывале особую складку конусом и терлась о нее клитором. Обычная простынь для этого не годилась: слишком мягкая, и складка выходила неустойчивая. Методом проб и ошибок нашлось идеальное покрывало, которое я при случае доставала из ящика под кроватью. Потом были и струи воды, и насадка для душа, и изогнутая ручка зонта. Руками трогать себя я отчего-то боялась: женское тело казалось мне чужим и нелепым.

Потом был стыд. Всякий раз вслед за сладким томительным ожиданием и краткой вспышкой удовольствия он являлся, чтобы наказывать меня за грехи.

Оказалось, что любить себя таким образом греховно. И греховно быть любимым другим человеком способами, увиденными в кино для взрослых. В общем, греховно всё плотское, и в глаза своему отражению смотреть стыдно, когда отмываешь руки после акта познания себя.

– Как считаешь, Библия – это слово господне, или же ее написал человек? – спрашивала с улыбками пара в кипенно-белом.

На заре темных земель я еще верила в Бога. В зените видела только Дьявола.

Недолго поговорив со мной, один из них достал из кожаного портфеля книгу в бумажной обложке. Она для подростков о семье, о любви и Боге. Ручкой на обороте был выведен телефон, по которому следует позвонить, когда будет нужна помощь.

В секту я, конечно, не позвонила. Но книгу прочла, и там осуждалось то, что я регулярно совершала с собой. Тем более девочке, девочке творить такое вдвойне отвратительно! Согласно книге, женщине положено только рожать и молиться, чтобы Бог даровал ей возможность рожать еще. Но поделать с собой я ничего не могла, и разум застрял в порочном цикле: я боролась с собой, сдавалась, мастурбировала, потом плакала и молилась, просила небо меня простить, и так по кругу, пока в конце концов эти шекспировские терзания не утихли. Небо не разразилось молниями, не наградило раком – возможно, Бог не так уж суров.

Но ощущение того, что я грязная и порочная грешница, преследовало меня многие месяцы.

3

Крутишься на карусели, ешь размороженный бутерброд из «Подорожника», и площадь города вокруг вертится, и серая дождевая опухоль неба. На дворе весна и каникулы, родители на работе, им всегда на тебя плевать, но это не важно. А если рядом другое животное согревает, то совсем хорошо.

Компания разлетелась, как стайка воробьев, а мы двое, продрогшие птахи, грелись. Костя положил мне руку на талию и сказал на ухо: «Будешь моей девчонкой?»

Ну, конечно, буду, спрашиваешь! Я этих слов много дней ждала, давненько Костя ко мне присматривался.

Он был не с «драмы», да ну их – слишком самовлюбленные там особи и замороченные. Может закончиться тем, что начнешь выть на кладбищах или, как Клепа, проснуться с тремя мужчинами, не помня событий прошлого вечера.

А Костя нормальный, без отклонений – благополучный даже, хоть и отца у него тоже нет (безотцовщина, как после войны). Жил в центре, не то что я. Провожал меня как-то до дома и глядел с ужасом на район, где я выросла: тут и кладбище рядом, и наркоманская рощица; а в этом пруду недавно труп выловили, следователи приходили, расспрашивали. Да ладно, Костя, бывает и хуже, особенно если сравнить с общежитием и деревянным бараком моих первых лет. Да и мне здесь нравится: детство всё-таки, каждая свалка родная.

Его дом располагался недалеко от «драмы», мне было удобно заскакивать к Косте после «драмовских» посиделок. Мы только и делали, что целовались: часами впивались друг в друга горячими ртами – замечательными, бездумными, нескончаемыми часами, пока хватало воздуха, пока губы не распухали до боли. Вдохнув глубоко в краткую паузу, мы начинали заново, будто поцелуем могли спасать жизни, кормить голодных и искоренять зло.

С Костей я была, как мне казалось, готова к познанию нового опыта.

Как-то мы с Клепой валялись в креслах у меня дома, и Клепе от скуки пришло в голову позвонить В. – оказывается, он всегда был не прочь поболтать по телефону. Включили громкую связь и лениво пересказывали последние новости. Насчет короля, как уже говорила, я успокоилась: не станешь же жалеть, что тебя не хочет, к примеру, Леонардо ди Каприо?

И тут Клепа выдала, что я всё никак не лишусь невинности, и это большая моя проблема. Что же делать?

– Что-что? Пойти и потрахаться, – резонно сказал В.

Казалось, Костя для этого дела – лучшая кандидатура, хотя и сам он еще не познал женщину. Мы отправимся в этот поход вместе, станем первыми друг у друга – разве не здорово?

Подошли к делу серьезно и назначили дату. Что надеть для такого важного дня? В фильмах женщины носили прекрасное белье в комплекте одного цвета. Из красивого белья у меня были только белые кружевные трусы, которые мне достались от мамы. Она частенько отдавала мне кое-что из одежды, залежалую косметику с истекшим сроком годности, поношенную обувь, пока мои ноги, по ее словам, не стали похожи на ласты. Вещи в нашей семье выбрасывались, только если полностью выходили из строя, даже капроновые колготки я подшивала и надевала зимой под джинсы. Носи мы с мамой один размер, я бы ходила в обносках до первой зарплаты, но мне повезло вырасти выше и тоньше нее, так что новые вещи мне иногда доставались.

Проблема встала как раз по причине наших разных с мамой фигур: трусы заканчивались где-то в районе пупка, зато почти не сползали и красиво подчеркивали ягодицы. Но лучше белья всё равно не имелось. Бюстгальтер нашелся только черный, зато приличный, и его можно снять до того, как дело дойдет до нижнего этажа.

В зеркале я казалась себе сексуальной, как дивы из эротических фильмов девяностых. С фигурой мне повезло.

Стоял сырой холод ранней весны. Снег почернел от угольной копоти, утратил невинность белоснежных нарядов. Город был черный и серый, и уже оттаивали из-под сугробов собачьи мины и пластиковые бутылки.

Костя ждал меня возле подъезда. Вся моя смелось вмиг испарилась.

– Подожди, мама еще не ушла, – шепнул он.

Чтобы не светиться под окнами у соседей, мы спрятались за угол дома напротив, как воришки посматривая на подъездную дверь. Мы не разговаривали; важность события слишком на нас давила. Еще немного, и мы оба дали бы деру, но его мама наконец вышла.

Мы забежали в квартиру, быстро закрыли дверь, и, пока остатки смелости не улетучились, принялись целоваться. Привычные телодвижения немного нас успокоили. Я позволила Косте себя раздеть: сначала блузку и лифчик. Он присосался к груди, как клещ, потом расстегнул мне узкие джинсы, еле стянул их, и вот я беззащитная лежу перед ним ни жива ни мертва. Никакого желания у меня не было, кроме как удрать отсюда подальше.

Костя оказался настойчив, но у него ничего не вышло: у меня внутри глухая стена.

– Не могу, – наконец взмолилась я. – Нужно сперва обезболить.

Ушла я и размышляла весь вечер, какое же я ничтожество: даже лишиться невинности по-человечески не могу. Но Костя меня не винил, сразу после приласкал, успокоил – добрый парень, хороший. Пришла мысль, что теперь-то должна ему за его доброту, за терпение.

На другой день взяли бутылку красного. Костя ждал терпеливо: всю бутылку мне отдал, сам же был трезв, как стеклышко. Мне хорошо стало и спокойно, но когда дело снова дошло до самого важного, я вмиг протрезвела и закричала от боли. То вцеплюсь в его спину ногтями, то отпихну. Крик и сопротивление будто только его подстегнули, он держал меня крепко и всё приговаривал: «Всё хорошо, молодец, умничка, потерпи немного». Всё горело внутри, и кровь на простыни ярко-алая.

– Молодец! – Костя обнял меня, будто поздравил с чем-то.

Боль притупилась после его движений, но желание не пришло. Не хотела я этого по-настоящему. Тело стало будто чужое, словно я свидетель, а не участник; будто могу глядеть на нас сверху или со стороны – так спасалась я от процесса. Смотрела то в потолок, то на Костю, и лицо у него в трансе такое глупое: глаза закатились, рот приоткрыт, и язык видно. Чуть не рассмеялась тогда от нелепости происходящего.

Я так ждала этого момента, но, когда он настал, ничего в душе не шевельнулось. Между нами с Костей не хватало чего-то важного: того, что придавало бы смысл его однообразным движениям. Так размышляла я и неслась под волей стихии к стремительному водопаду.

4

Шли в обнимку два сплетенных тела. Костя проводил меня до остановки, поцеловал на прощание, и радость во мне наконец проснулась. Всё правильно, так и должно быть, пусть и нелепо.

Жизнь вообще нелепая штука – в шестнадцать особенно.

Всё правильно, думала я, но, когда закурила на ступенях родного дома, руки мои дрожали. Ветер уносил пепел. Мне не нравилось курить, но тлеющий огонек не давал сойти с ума и удерживал меня в настоящем.

Я зашла в молчаливую пустую квартиру, не скрывая запаха сигарет. Отчим был еще на работе, а мама в двухстах километрах, и отчего-то хотелось, чтобы она была рядом: ничего не говорила, не спрашивала, просто сидела в кресле перед телевизором, как обычно, а я бы возилась у ее ног с игрушками, маленькая и хрупкая.

О случившемся я никому не рассказывала – даже Клепе, больше всех переживавших за мою несговорчивую невинность. Я была всё еще на нее обижена из-за Сашки. Клепа нарушала любые договоренности, но не по злому умыслу, а по отсутствию сопереживания – она детством калеченная была, и потому я ее прощала. И тут прощу, но не сразу.

Мне хотелось оставить произошедшее в тайне, а не кричать о первом опыте на каждом углу. Что-то во мне изменилось: что-то, никем не замеченное, внутри умерло.

Великое горе, как и великая радость, не нуждаются в шумных встречах и проводах.

Затем наступила расплата.

Следующий вечер я встретила в липком поту. С утра живот мучили рези, а к ночи поднялась температура, и я уже не могла ходить, а только тихо скулить в постели. Первый раз, он должен быть самым прекрасным в жизни – разве не об этом написано столько стихов и романов? Не вязались песни о любви с болью и той чепухой, что мы вытворяли.

За дверью я слышала шаги Володи, но мне стыдно было просить о помощи. Маме не рассказать: она далеко, да и как ей скажешь о первом сексе. Даже о первых месячных я выдавила из себя пару слов только после дозы успокоительного – и то потому, что у меня не было ни тампонов, ни денег.

– Поздравляю, ты стала девушкой, – сказала она тогда.

А сейчас кем я стала, женщиной? Но если быть женщиной значит корчиться от боли каждый раз после секса, то я не хочу быть женщиной. Если за мужское краткое удовольствие нужно расплачиваться таким образом, то я отказываюсь от женственности. Если женственность отдается в обмен на блага, я не хочу выставлять ее на продажу. Если только ради аренды тела со мной будут считаться, то я не играю по вашим правилам.

Последние годы я прожила под сенью великой идеи Любви. Во всем наступят радость и смысл, если придет она: в рукопожатиях и внимательных взглядах; в пробежках босыми ногами по мокрой траве; в брызгах фонтана у театра драмы; в бесконечной веренице усталых и пьяных лиц; в круговращении каруселей и небесных тел; в смене ночи и дня; в Большом взрыве и рождении новых звезд. Как могли мы, создания из небесной пыли, превратиться в животных, использующих друг друга и извергающих семя в латексные чехлы? Как могли мы назвать эту нелепость любовью?

Когда придет она, мир окрасится и расцветет – как это пошло звучит, потому что сотни раз уже предано. И я наконец увижу его другим: не полным опасностей и страданий, а светлым и радостным. Вот где моя Нирвана, мой стимул жить. Мрачную компанию с «драмы» потому тянуло к скотству и смерти, что не было в них любви. А во мне была – ничего у меня больше не было, кроме этой любви. Хожу ли по улицам, знакомлюсь ли, везде ищу, в каждого вглядываюсь: вдруг в нем найдется такой же космос, одолевает то же безумие? Именно за ней, за любовью, бродили мы с подругой по городским тайным тропам, не ведая, что вот она, перед нами – в глазах напротив. За ней, за любовью, приходят в секты и проповедуют там любовь. Только любовь отличает нас от иных существ. Ради нее я совершу когда-нибудь глупость и пожалею потом не раз.

Май

1

С Костей было покончено спустя два месяца. Боль первого раза утихла, и мы пробовали еще несколько раз – неумелые дети, познававшие взрослые удовольствия. Я ненавидела в Косте его нормальность, благополучность его, совершеннейшая ровность эмоций. Мне хотелось изгнать из него эту нормальность, вытворить что-нибудь дикое: целовать его лучшего друга, бросать мусор из окон, поднимать блузку на глазах у прохожих, кричать в тишине ночной дьяволицею злой. Давай же очнись! Отчего ты такой мертвец?

И я кричала, оголялась, бросала мусор и целовала его лучшего друга. Он и тогда терпел и не реагировал, только еще холоднее стал. Мы получили то, что хотели, и нам незачем стало идти рука об руку.

Во мне умерло что-то после первого опыта, и из пропасти родилось чудовище. Я могла любого влюбить в себя, одним запахом своим, взглядом шлюхи-самоубийцы на краю пропасти, но тело оставлять недоступным. Я мучила их намеренно, свершая отмщение за весь женский род. Доводила мужчин до исступления и томила неопределенностью, пила их желание, как вампир, как суккуб. Рано или поздно они догадывались, ведь игры мои пока не достигли нужной степени изощренности – мне всего-то шестнадцать лет – и они ненавидели, презирали, отворачивались от меня.

А один сказал, добрый человек, незаслуженно мной обиженный: «Придет день, и, если ты не изменишься, то останешься в одиночестве». И в глазах его жалость стояла теплая.

Чудовище замерло после слов доброго человека, задумалось. Оно всего-то хотело обратить на себя внимание, как умело: так ребенок, лишенный любви, делает пакости, и костят его, бьют ремнем, ставят в угол, а он внутренне тому рад. Кто же виноват в таком детстве – тут нет права выбора.

Мало что помню из той семнадцатой моей весны. Помню, что настроение было пустить пулю в лоб, но для такого шага нужно обладать изрядным запасом воли или отчаяния. Только моя маленькая, не нужная никому любовь меня и держала. Помню, как после определенной дозы спиртного прорывало плотину, и я рыдала. Спроси меня в тот момент, из-за чего слезы, я не назвала бы причину, потому что не выразить словами чернейшую мою тоску. Помню еще, как рыдала в руках шизофренички Марты, и Костя был в соседней комнате, а я кричала, что скоро всё у нас кончится, скоро вообще всё кончится, и я кончаюсь.

Безумная, скажете? А вы не были? Не слишком-то верится. У каждого свои темные времена и свое безумие.

Юность – период распада. Тогда все мы были безумцами, каждый по-своему – кроме Кости. Кто-то страдал чудовищным инфантилизмом, кого-то заводили сексуальные извращения, кто-то настолько мечтал о дольче вита, что готов был шагать по трупам и на свидания с таджиками, выдававшими себя за итальянцев. Из нашей маленькой школьной компании безумнее всех была Марта: болезнь заставляла ее гримасничать и хихикать, с ней невозможно было говорить о серьезном. Марта гордилась диагнозом «гебефреническая шизофрения», синим по клеточкам утвержденным, с тремя печатями, а мы все ей завидовали. Сумасшествие вошло в моду давно и надолго – стало чем-то вроде чахотки в высшем свете имперского Петербурга.

Сумасшедшие – те, чья пропасть в конце концов их поглотила. Не в этом ли счастье: в безумии своем забыть о разочаровании.

На последнем занятии у Андрея Ивановича я изучала строение черепной коробки, рисовала карандашом пустые глазницы и зубчатые швы. Я пребывала в задумчивости и была не слишком внимательна: в моей черепной коробке к тому времени перепутались все детали. Мастер замечал происходящие со мной изменения – странно, если бы не заметил: я выкуривала перед уроком по две сигареты, голова моя пахла пеплом, – и однажды сказал мягким голосом:

– Уныние – самый тяжкий грех.

– И тут грех. Куда ни плюнь, гореть мне в аду…

– Вот тут перспектива у тебя сбита, а вот тут молодец. Тебя кто-то обидел?

– Да нет, просто… – я отложила в сторону карандаш, – просто не знаю, как правильно задать угол.

Про книгу он, похоже, забыл.

Близок был час выпускных экзаменов и поступления в институт, а я всё медлила. Мне еще не доводилось принимать сложных решений, и, казалось, сделаешь неверный выбор – жизнь кончится, а винить останется только себя.

Мама в ту весну вызвала на разговор.

– Звонил Андрей Иванович. Ты часто пропускаешь занятия, он беспокоится, не заболела ли ты. И, насколько я знаю, ты абсолютно здорова.

Я предполагала, что когда-нибудь он расскажет о моих пропусках, и подготовила свою версию.

– Мам, я устала мотаться на другой конец города…

– А как ты поступать собралась? – и спросила с нажимом: – Ты на самом деле этого хочешь?

Хотелось бы мне ответить, что больше всего на свете тянет меня рисовать, и никогда-никогда не желала бы я стать такой, как она: офисной леди с потухшим взглядом; сказать, что во мне страсть внутри, что я не могу просто жить и не создавать, мне стыдно бессмысленно потреблять и часто я представляю сюжеты картин, до мельчайших деталей – они вышли бы потрясающие, – но не могла объяснить, почему мне так тяжело ездить к мастеру, почему руки не слушались, когда брала при нем кисть. Что же не так со мной, почему я в себя не верю, отчего так боюсь людей?

Но я произнесла только:

– Не знаю. Может, что-то поближе найти?

Разочарование матери было ответом.

– Сказала бы сразу, я столько денег потратила. Кстати, где они? Ты брала у меня деньги на учебу, теперь отдавай.

На этот случай версии не было. Пришлось честно признаться: потратила.

– Чудесно, – мама всегда расстраивалась из-за денег. Я обещала себе отдать все долги, когда начну зарабатывать. – Вот всегда так: ты всё бросаешь, не доводя до конца.

Больно от таких слов становилось, потому что правда. Я быстро теряла интерес к занятиям, приносившим недолгую радость – не по причине лености, а из-за шепота пропасти. «Из тебя ничего не выйдет», – говорила она. За успехи в рисовании хотя бы хвалил отец, а мама всегда отмахивалась: покажу ей рисунок – она кивнет и отвернется.

– О том, что уходишь, вот сама Андрей Иванычу и скажи.

Звонки для меня хуже яда: так волнуюсь, что несу всякую чушь, а тут еще нужно сказать хорошему человеку, что больше в нем не нуждаюсь. Подготовилась к звонку основательно: нашла ближе к дому школу искусств, даже имя женщины-репетитора, и учиться нужно было не на дому, а в настоящем классе с мольбертами. Я и правда хотела идти к той женщине.

Андрей Иванович, мой понимающий Андрей Иванович, сказал, что женщину знает, я попаду в надежные руки, но неуверенность слышалась в его голосе, какая-то тихая беззлобная жалость.