Текст книги "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7"

Автор книги: Ян Громов

Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

За два дня до того, как мне предстояло надеть фрак и пообещать перед алтарем любить и беречь Анну до гробовой доски, я тащил ящик, который весил как хороший мешок с цементом. Внутри позвякивало стекло, а от полированного дерева исходил едва уловимый, но такой родной мне запах углеводородов.

Степан семенил рядом, прижимая к груди пухлую кожаную папку так, словно там лежали не скучные земельные отводы и патенты, а ключи от рая. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было. В этой папке покоилось юридическое обоснование нашей монополии на свет.

– Андрей Петрович, вы уверены, что не стоит начать с приветственной речи? – Степан нервно поправил очки на переносице. – Губернатор человек занятой, этикет любит…

– К черту речи, Степан. – Я перехватил ящик поудобнее. – Речи он слышит каждый день по десять штук. Мы продаем не слова. Мы продаем чудо. А чудо будет говорить само за себя.

Резиденция губернатора встретила нас суетой. Курьеры сновали по коридорам с озабоченными лицами. Есин принял нас почти сразу, но вид у него был такой, словно он лично разгружал баржу с углем. Стол ломился от бумажных гор, чернильница была открыта, перо брошено кое-как.

– Воронов? – Алексей Андреевич поднял на нас воспаленные от чтения глаза, даже не пытаясь скрыть раздражение. – У меня десять минут. Если это по поводу свадьбы, то я уже подтвердил присутствие. Если по поводу каких-то жалоб – в канцелярию.

У него был классический аврал. Тот самый момент, когда власть имущий готов убить любого просителя, который пришел просто «поговорить за жизнь».

Я молча прошел к столу. Степан замер у двери, готовый в любой момент раскрыть свою бумажную артиллерию, но пока благоразумно помалкивал.

– Это не жалоба, Алексей Андреевич, – сказал я, сдвигая стопку каких-то прошений на край столешницы. – Это решение.

Я поставил ящик. Откинул крышку.

Внутри, в гнездах из стружки, лежали три лампы. Бронзовые, тяжелые, с пузатыми резервуарами и высокими, прозрачными как слеза стеклами от герра Штольца. Рядом примостились две оплетенные лозой бутыли.

Есин нахмурился, разглядывая «подношение» с подозрением человека, которому пытаются всучить взятку.

– Лампы? У меня их дюжина, Воронов. Вон, чадят по углам. Толку чуть, а вони – как в казарме.

Я не стал спорить. Просто достал одну, самую красивую, с зеленым абажуром. Откупорил бутыль. Тонкая струйка прозрачной жидкости с бульканьем устремилась в горловину резервуара. Запахло не прогорклым салом и не гарью, а резковатой химией. Запахом прогресса.

Подождал пару секунд, пока фитиль пропитается. Лучиной перенес огонь с маслянной лампы.

Есин дернулся.

Сначала пламя было маленьким и робким. Я надел стекло. Крутнул колесико регулятора.

Пламя было похоже на маленькое солнце, вдруг рожденное на заваленном бумагами столе чиновника. Ровный и белый, нестерпимо яркий свет ударил по глазам, высвечивая каждую пылинку в воздухе, каждую морщину на усталом лице губернатора. Тени метнулись по углам и сжались.

Есин отшатнулся, инстинктивно прикрывая глаза ладонью.

– Что это⁈ – выдохнул он, щурясь. – Что за дьявольщина?

Он опасливо протянул руку к стеклу, ожидая жара доменной печи, но почувствовал лишь восходящее тепло. Стекло было горячим, но не раскаленным добела. И главное – оно оставалось чистым. Никакой черной копоти, которая обычно мгновенно покрывала масляные светильники.

– Будущее вашей губернии, Алексей Андреевич, – спокойно ответил я, глядя, как меняется его лицо. – Свет. Без копоти. Без смрада горящего жира. Дешевле самого дрянного масла и безопаснее, чем сотня свечей.

Есин медленно опустил руку. Он смотрел на белый язычок пламени за стеклом, как дикарь смотрит на первый в своей жизни костер. Завороженно.

– Секретаря! – рявкнул он вдруг так, что Степан у двери вздрогнул. – Живо! Ставни закрыть!

Через минуту в кабинете воцарилась искусственная ночь. Секретарь, выпучив глаза на сияющее чудо на столе, захлопнул тяжелые деревянные створки.

Эффект стал убойным.

Одна лампа. Всего одна. Но она заливала огромный кабинет таким светом, что можно было читать в нескольких метрах от неё. Это был не дрожащий, желтушный полумрак свечей, от которого к вечеру раскалывается голова. Это был рабочий свет.

Губернатор осторожно взялся за колесико регулятора.

– Можно?

– Нужно.

Он крутнул влево. Пламя послушно присело, стало интимным и мягким ночником. Крутнул вправо – и снова вспыхнуло, заставляя зажмуриться.

– Поразительно… – пробормотал он, глядя на свои руки, освещенные так ярко, словно он стоял на площади в полдень. – Просто поразительно. Чье производство? Немцы? Англичане?

Он поднял на меня взгляд, в котором читалась жадность государственного мужа, увидевшего возможность отличиться.

– Местное, Алексей Андреевич. – Я позволил себе легкую, гордую усмешку. – Уральское. Глина наша, металл наш, стекло местное. А то, что горит внутри – из той самой грязи, по которой мы ходим. Из нефти.

Есин расплылся в улыбке. Широкой и довольной улыбке.

– Наш продукт… – протянул он, словно пробуя слова на вкус. – Уральский свет. Знаете, Воронов, это звучит. Это звучит так, что в Петербурге могут и орден дать. За развитие промышленности и освоение недр.

Он наконец оторвался от лампы и посмотрел на Степана.

– Ну-с, стряпчий. Что там у вас в папке? Цифры есть?

Степан выдохнул, расправил плечи и подошел к столу. Теперь был его выход. Он разложил перед губернатором листы, исписанные Аниным бисерным почерком.

– Извольте взглянуть, ваше превосходительство. Себестоимость добычи и перегонки. Стоимость тары. И, самое главное – предполагаемая розничная цена.

Есин склонился над бумагами. Палец с перстнем скользил по колонкам цифр.

– Дешевле воска… Дешевле масла… – бубнил он под нос. – А спрос?

– В одном только Екатеринбурге, по нашим скромным подсчетам, две тысячи домов, способных купить хотя бы одну лампу, – четко доложил Степан. – Плюс учреждения. Плюс уличное освещение, если городская дума соизволит рассмотреть проект. Это тысячи литров в месяц, Алексей Андреевич. Оборот, сравнимый с небольшим рудником.

Губернатор присвистнул. Совсем не по-чиновничьи, а по-простому, по-мужицки.

– Если хоть половина из этого правда, Воронов, мы обгоним Москву. У них там такие же маслянные лампы… А у нас – привез, налил и сияй.

Он откинулся в кресле, снова глядя на лампу. В его голове, я видел это ясно, уже крутились шестеренки. Отчеты в столицу, рост показателей, благодарность Императора…

– Что вам нужно? – спросил он деловито. Времени на сантименты у него не было.

– К зиме мы готовы выдать первую коммерческую партию для свободной продажи в городе, – сказал я. – Но мне нужны гарантии. Разрешение на торговлю горючими материалами – раз. Хорошее место под склад, желательно каменный, в центре, чтобы не возить через весь город – два. И, скажем так… режим наибольшего благоприятствования. Освобождение от городской пошлины на первые несколько лет. На развитие.

Есин барабанил пальцами по столу. Стук-стук-стук. Он взвешивал. Терять налог не хотелось, но перспектива доложить в столицу о «технологическом прорыве губернии» перевешивала любые пошлины.

– Склад найдем. Старые винные подвалы у гостиного двора пустуют, там сухо и безопасно. Разрешение подпишу сегодня же. Пошлина… – он поморщился, но потом махнул рукой. – Ладно. Пару лет без поборов. Но с условием: моим канцеляриям – скидка. И уличное освещение вокруг резиденции – за ваш счет. Как демонстрация.

– Договорились, – я протянул руку.

Есин пожал её крепко.

– Откройте ставни! – крикнул он секретарю.

Свет дня ворвался в кабинет, но лампа на столе продолжала гореть, не теряясь даже на фоне солнца.

Мы начали собираться. Степан прятал документы обратно в папку.

Я взял пустой ящик.

– А лампу? – вдруг спросил Есин, заметив, что бронзовая красавица осталась стоять на его столе, среди вороха указов.

– Оставьте себе, Алексей Андреевич. – Я улыбнулся. – Подарок от фирмы к предстоящей зиме. И бутыль тоже. Там инструкция привязана, как фитиль менять и заливать.

Губернатор коснулся теплого стекла кончиками пальцев.

– Взятка, Воронов?

– Рекламный образец, ваше превосходительство. Покажите супруге сегодня вечером. Уверен, ей понравится вышивать при таком свете, не напрягая глаз.

Есин хмыкнул, и в глазах его мелькнули лукавые искорки.

– Супруге… Хитро. Если ей понравится, завтра об этом будет знать весь женский клуб. А послезавтра меня загрызут визитеры с вопросом «где взять».

– Именно на это я и рассчитываю, – честно признался я, хитро улыбнувшись.

Мы вышли из кабинета, оставив губернатора наедине с его новым сокровищем. Он даже про бумаги забыл, снова и снова крутя колесико, делая себе день и ночь по собственному желанию.

В коридоре Степан выдохнул так шумно, что сдул пыль с подоконника.

– Андрей Петрович, вы… вы просто демон! – прошептал он, вытирая пот со лба. – Я думал, он нас выгонит взашей, когда вы за лучиной потянулись. А вы…

– А мы только что зажгли этот город, Степан, – перебил я его, шагая к выходу. – Пошли. У нас еще два дня. Надо успеть начистить сапоги и проверить, не сбежал ли оркестр.

* * *

Следующие сорок восемь часов пролетели в таком вихре, что я чувствовал себя щепкой, попавшей в водоворот на порогах Вишеры. Меня крутило, вертело, бросало из стороны в сторону, и единственное, что я мог делать – это пытаться не нахлебаться воды.

Подготовка к свадьбе – это, оказывается, похуже запуска паровой машины. Там хоть понятно: давление, температура, зазоры. А тут… Тут царил хаос, которым, как ни странно, очень умело дирижировал Степан.

Наш бывший спившийся писарь превратился в настоящего генерала штаба. Он оккупировал гостиную в доме, разложил на столе карты боевых действий (схемы рассадки гостей) и отдавал приказы с такой скоростью, что курьеры только пятками сверкали.

– Цветы! – кричал он в открытое окно посыльному. – Не те, что на кладбище носят, дурья башка! Розы нужны! Белые и кремовые! Оранжерейные! У кого там зимний сад? Вот к нему и беги!

– Повар! – поворачивался он к Демьяну. – Француз подтвердил? Меню утвердили? Заливное из осетрины должно дрожать, но не расплываться! Если оно потечет на тарелке, я тебя лично сварю в этом бульоне!

– Музыканты! – это уже мне, проходящему мимо с ошалелым видом. – Андрей Петрович, первая скрипка из пермской оперы требует отдельную гримерную и коньяк. Выделим?

– Выделим, – махнул я рукой. – Хоть ванну шампанского, лишь бы играл чисто.

В этот бедлам внес свою лепту и Демидов. Сам «железный король» не явился, но прислал своего управляющего – сухого, как жердь, старика с манерами церемониймейстера при дворе Людовика XIV.

Он вошел в нашу штаб-квартиру, сморщил нос, увидев на столе мои чертежи рядом со списками гостей, и принялся задавать вопросы.

– Сколько персон планируется к столу, господин Воронов? Какой именно сервиз изволите предпочесть – саксонский фарфор или фамильное серебро? Салфетки крахмалить до хруста или оставить мягкими?

Я смотрел на него и понимал, что еще минута – и я отправлю этого чопорного статского советника копать шурфы.

– Послушайте, любезнейший, – начал я, чувствуя, как дергается левый глаз. – Мне, честно говоря, все равно, из чего гости будут есть рябчиков, хоть из алюминиевых мисок, лишь бы вкусно было. И крахмал меня волнует в последнюю очередь.

Управляющий поперхнулся воздухом.

– Алюминиевых… простите?

– Шутка, – хмыкнул я. – Идите к Анне Сергеевне. Она в соседней комнате. Вот она вам про салфетки расскажет. А я занят. У меня… давление в котле падает.

Анна, умница моя, приняла удар на себя. Через открытую дверь я слышал, как она спокойным, властным голосом, в котором звенела та самая демидовская сталь, объясняет управляющему, куда поставить цветы и почему серебро лучше фарфора. Старик вышел от нее просветленный и даже, кажется, слегка влюбленный.

Тем временем Игнат развернул свою деятельность. Для него свадьба была не праздником, а спецоперацией по охране особо важного объекта в условиях повышенной опасности.

Он притащил план Соборной площади, расчертил сектора обстрела и расставил фишки, обозначающие посты.

– Значит так, Андрей Петрович, – басил он, водя пальцем по бумаге. – У входа в собор ставим двоих наших пластунов. В парадном, чтоб не отсвечивали, но с револьверами под сюртуками. По периметру площади – казаки. Конные. Чтоб зевак оттесняли и за порядком смотрели. А то народ у нас дикий, набегут на барыню глазеть, помнут еще.

– Игнат, – вздохнул я. – Это свадьба. Мы не крепость штурмуем и не отстреливаемся от банды Рябова. Зачем столько охраны?

Он посмотрел на меня как на неразумное дитя.

– А затем, Андрей Петрович, что береженого Бог бережет. С вами разницы никакой нет – что свадьба, что штурм. Где вы – там вечно что-то взрывается или кто-то стреляет. Так что лучше перебдеть.

– А на крыши зачем людей загнал? – я ткнул в крестики на крышах соседних домов.

– Наблюдатели. Мало ли, какой дурак с камнем полезет. Или, не ровен час, кто из «доброжелателей» старых объявится.

Я махнул рукой. Пусть развлекается. Если ему так спокойнее, то и мне тоже.

Семён с Демьяном в это время наматывали круги по городу, развозя приглашения. Список был коротким, но весомым. Губернатор Есин (разумеется, с супругой), пара влиятельных купцов, с которыми мы уже успели наладить мосты, герр Штольц – наш стекольный магнат, и отец Пимен, которого я специально вызвал с прииска. Старику будет приятно посмотреть на триумф своего «протеже».

Я, раскидав все дела на помощников, решил использовать свободное время с пользой. Прыгнул в пролетку и поехал к Штольцу.

Немец встретил меня радушно.

– О, герр Воронов! – он расплылся в улыбке, потирая руки. – Рад, очень рад! Последнюю партию забрать изволили?

– Забрать, Карл Иванович. Свадьба свадьбой, а производство стоять не должно.

Он вынес ящик. Пятьдесят стекол для наших ламп. Упакованы как венецианский хрусталь – каждое в промасленной бумаге, в стружке, ни единого шанса разбиться.

– Замечательно, – кивнул я, проверяя качество. Стекло было чистым, без пузырей и свилей. – Вы настоящий мастер, герр Штольц.

– Стараемся, – скромно потупился он. – Кстати, герр Воронов… моя супруга будет счастлива видеть вашу фрау в новом свете. В буквальном смысле. Та лампа, что вы подарили губернатору… о ней уже говорит полгорода.

Я усмехнулся. Сарафанное радио работает быстрее телеграфа.

– Скоро, Карл Иванович. Скоро свет будет у всех.

Вечером в конторе Степана стоял густой запах сургуча и чернил. Подписывали последние документы.

– Дарственная от Демидова, – он протянул лист. – Передает племяннице имение под Тагилом и пакет акций Невьянского завода в качестве приданого. Щедрый жест, однако.

Я хмыкнул. Демидов откупался. И одновременно привязывал нас к себе золотой цепью. Умно.

Я поставил последнюю размашистую подпись «А. Воронов». Степан тут же приложил пресс-папье, промокая чернила, и капнул красным сургучом. Печать с двухглавым орлом впечаталась в мягкую массу.

Всё. Пути назад нет.

Когда все разошлись, я остался в кабинете один. Тишина после двухдневного гвалта давила на уши. Керосиновая лампа на столе горела ровно, отбрасывая длинные тени.

Я налил себе немного воды из графина, отпил. Горло пересохло.

Завтра. Уже завтра.

Я подошел к темному окну. На меня смотрел бородатый мужик с уставшими глазами, в добротном, но уже помятом сюртуке. Руки… Я посмотрел на свои ладони. Мозоли от рычагов «Ерофеича» загрубели так, что их не брала никакая пемза. Под ногтями, несмотря на все старания банщика, въелась черная каемка мазута и копоти.

Это были руки рабочего, а не дворянина.

– И этот человек завтра женится на княжне Демидовой, – сказал я своему отражению вслух. Голос прозвучал хрипло.

Отражение не спорило. Оно смотрело на меня с той же смесью решимости и легкого испуга, которая жила сейчас у меня внутри.

Что, если я не справлюсь? Что, если я окажусь плохим мужем? Грош цена всем моим паровозам, если я сделаю несчастной женщину, которая поверила в меня.

Я отошел от окна и задул лампу. Комната погрузилась в темноту, пахнущую остывающим фитилем и керосином.

Надо спать. Завтра мне нужна ясная голова. Твердые руки, чтоб не уронить кольцо. И спокойный голос, чтобы произнести клятву так, чтобы поверили не только люди, но и Бог.

Завтра, Андрей. Завтра ты начнешь самую главную стройку в своей жизни. И чертежей у тебя нет.

Глава 14

Вечер накануне свадьбы имеет свойство давить на нервы с особым цинизмом. Вроде бы всё готово, шестеренки смазаны, маховик раскручен, но ты сидишь и ждешь подвоха, как механик перед первым пуском двигателя, который собирал в темноте на ощупь.

Аня ушла час назад. Традиция, чтоб её. Невеста не должна ночевать под одной крышей с женихом перед венчанием. Умом я понимал: порядок есть порядок. Но вот нутром…

Нутром я чувствовал пустоту.

Дом Степана, который все эти дни гудел, как наш механический цех, вдруг затих. Семён с Демьяном умотали по каким-то последним поручениям, сам Степан, кажется, забаррикадировался у себя в кабинете, сводя дебет с кредитом.

Я сидел в гостиной. Один.

Тишина была не той, к которой я привык в тайге. Таежная тишина живая: там скрипнет сосна, там ухнет филин или ветер запутается в кронах. А здесь, в нашем доме, тишина была мертвой.

Я поймал себя на том, что прислушиваюсь. Нет ли легких шагов в коридоре? Не скрипнет ли половица под её ногой? Не зашуршит ли платье?

Ничего.

Странно, как быстро привыкаешь к человеку. Ещё полгода назад я был одиноким волком, грызущим мерзлую землю зубами. А теперь мне физически не хватало её присутствия. Не разговоров, не прикосновений даже, а просто ощущения, что она где-то рядом, дышит одним со мной воздухом, хмурится над чертежом или смеется над моими дурацкими шутками.

Дверь скрипнула, но шаги были слишком уверенными.

На пороге возник Игнат. В одной руке он держал два пузатых фужера, в другой – темную, запыленную бутылку без этикетки.

– Не спится, Андрей Петрович? – спросил он, проходя к столу.

– Не спится, Игнат. Тихо как-то. Непривычно.

Старый унтер хмыкнул, ставя стекло на скатерть.

– А то. Анна Сергеевна – она как огонь в печи. Пока горит – в доме живо. Ушла – и сразу зябко стало.

Он ловко выдернул пробку. Вино булькнуло, разливаясь по бокалам густой кровью.

– Это что? – я поднял фужер на свет.

– Цимлянское. Из старых запасов хозяина дома. Степан расщедрился, сказал – для успокоения нервов вам, Андрей Петрович, сейчас самое оно. А то сидите, как перед расстрелом.

Я усмехнулся и сделал глоток. Вино было терпким, вяжущим, с привкусом чернослива. Хорошее вино.

– Да не перед расстрелом, Игнат. Просто… мандраж. Вроде бы глупость. Я под пули ходил, медведю в пасть смотрел. А тут – в церковь зайти, «да» сказать. Чего бояться?

Игнат сел напротив, облокотился на стол.

– Медведь – он понятный, – сказал он, крутя ножку бокала. – Либо ты его, либо он тебя. Пуля – она дура, но тоже прямая. А тут, Андрей Петрович, вы судьбу свою на узел вяжете. Намертво. Тут страшно не за себя. Тут страшно ошибиться и другому жизнь поломать.

Я посмотрел на него. Игнат редко говорил о чем-то, кроме службы, охраны и калибра винтовок.

– Ты ведь женат был? – спросил я тихо.

Он кивнул. Медленно, словно голова вдруг стала тяжелой.

– Был. Двадцать годков назад. Марьей звали.

Он сделал большой глоток, не смакуя, словно воду пил.

– Хорошая была баба. Тихая. Я тогда ещё молодым унтером был, кровь горячая, ветер в голове. Всё воевать рвался, ордена на грудь вешать. Думал – вот вернусь героем, заживем.

Игнат замолчал. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была не пустой, а наполненной чужой, давней болью.

– И что?

– А ничего, – он горько усмехнулся. – Ушел в поход. На полгода всего. А вернулся – холмик на погосте. Горячка. Сгорела за три дня, пока я там француза гонял да шнапс пил. Я ведь даже проститься не успел. Приехал, а в хате пусто, только икона в углу да платок её на лавке забытый.

Он поднял на меня глаза. В них не было слез, только застарелая, въевшаяся в радужку тоска.

– Я потом много железа переломал, Андрей Петрович. Многих на тот свет отправил. Орденов насобирал – хоть на спину вешай, на груди места нет. А толку? Придешь домой – а там холодно. Никто не спросит, не устал ли. Никто рубаху не постирает. Железо – оно холодное. Оно не греет.

Он подвинул ко мне бутылку.

– Берегите её, Андрей Петрович. Война ваша, заводы эти, паровозы, золото – оно всё подождет. Оно никуда не денется. Железо ржавеет, золото в земле лежит тысячу лет и еще пролежит. А баба хорошая – нет. Она живая. Хрупкая. Упустите – потом хоть весь мир завоюйте, а выть волком будете.

Я слушал его и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Словно ледяная рука сжала сердце.

Слова старого солдата, который прошел через ад, звучали весомее, чем все проповеди отца Серафима вместе взятые. Он знал цену потери. Он платил эту цену каждый день, возвращаясь в пустую казарму.

– Спасибо, Игнат, – сказал я, поднимая бокал. – Я услышал.

Мы чокнулись. Звон стекла прозвучал как клятва.

– Ладно, – Игнат тряхнул головой, прогоняя наваждение. – Чего это я раскис. Вам завтра в бой идти, а я тут сопли распустил. Давайте, Андрей Петрович, до дна. И спать. Завтра день тяжелый и ответственный.

Он ушел, забрав пустую бутылку. А я еще долго сидел, глядя на пляшущий огонек в лампе. Думал о Марье, которую никогда не видел. О Игнате, который закрыл свое сердце броней. И об Ане, которая сейчас, наверное, тоже не спит в чужом доме.

Дверь снова приоткрылась. На этот раз вошел Степан.

Наш финансовый гений выглядел так, будто носил на плечах весь золотой запас империи. Очки съехали на нос, волосы всклокочены, в руках – стопка бумаг.

– Андрей Петрович, вы еще не в постели? – укоризненно покачал он головой. – Вам бы поспать. Завтра у вас вид должен быть свежий и бравый, а не как у каторжника после этапа.

– Иду, Степан, иду. Ты сам-то чего не спишь?

– Сплю, сплю… На ходу уже, – он подошел к столу и положил сверху лист бумаги. – Вот. Ознакомьтесь. Это ваша диспозиция на завтра.

Я взял листок.

'Распорядок дня бракосочетания А. П. Воронова и А. С. Демидовой:

8:00 – Подъём. (Без возражений).

9:00 – Баня. (Цирюльник приглашен, брить будет чисто).

10:00 – Одевание. (Фрак проверен, крахмал свежий).

10:30 – Легкий завтрак. (Никакой водки! Сбитень).

11:30 – Выход к собору. (Экипаж подан).

12:00 – Венчание. (Не опаздывать!).

14:00 – Банкет для близких.

18:00 – Бал у господина Демидова. (Улыбаться, кланяться и танцевать).'

Я пробежал глазами список и невольно хмыкнул.

– Степан, ты бы армиями командовал. У тебя тут не свадьба, а штурм Измаила расписан.

– Порядок – основа успеха, Андрей Петрович, – наставительно поднял палец Степан. – В таком деле экспромты хороши только за столом, когда третий тост говорят. А до этого всё должно идти как часы. Особенно когда половина города придет смотреть, как «тот самый Воронов» под венец идет. Не дадим им повода для злословия.

Он поправил стопку бумаг.

– Всё, Андрей Петрович. Отбой. Лампу я сам погашу.

Он задул огонек, и комната погрузилась в темноту, разбавленную лишь лунным светом из окна.

– Спокойной ночи, Степан, – сказал я в темноту.

– Спокойной ночи, Андрей Петрович. И… совета вам да любви.

Я пошел в свою комнату. Разделся, аккуратно повесив одежду на стул. Лег.

Кровать была мягкой, перины взбиты – купеческая роскошь, от которой я уже начал отвыкать на своей жесткой кровати в бревенчатом доме на прииске.

За окном затихал Екатеринбург. Где-то далеко, на окраине, лениво брехали собаки, перекликаясь с одного двора на другой. Скрипнула ставня. Простучали колеса запоздалой пролетки по брусчатке.

Мир жил своей жизнью. Простой и понятной.

Я смотрел в потолок.

Странно.

Моя первая жизнь закончилась рывком, болью, хрустом костей и горячим зловонным дыханием зверя в лицо. Темнота, холод и конец. Я умер там, на Полярном Урале, в двадцать первом веке. Фельдшер Андрей, водитель вездехода, обычный мужик без особых амбиций.

Вторая жизнь началась с удара о мерзлую землю, с одиночества в тайге, с отчаяния и злости. Я выгрызал себе место под этим чужим солнцем. Строил, ломал, убивал и договаривался. Я был один против всего мира.

И вот теперь…

Завтра я зайду в храм. Рядом встанет женщина, которая знает про меня всё. Она знает, что я пришел из ниоткуда. Знает, что я иногда бормочу во сне на непонятном языке про дизели и карбюраторы. Знает, что мои руки по локоть в мазуте и крови.

И она все равно идет со мной.

Это было сильнее любого страха.

Завтра начнется жизнь третья. Семейная. Жизнь, где больше нельзя быть одиночкой. Где каждое решение делится на двоих.

Я закрыл глаза. В голове перестали крутиться мысли. Осталось только спокойное и ровное чувство уверенности.

Я знал, что завтра всё будет хорошо. Просто знал. Как знаешь, что после ночи наступит рассвет.

Сон пришел мгновенно. Без сновидений, глубокий и темный, как вода в лесном озере.

* * *

Утро встретило меня звонкой тишиной. Не той, что давит на уши в пустой шахте, а хрустальной, осенней, когда воздух можно резать ножом.

Я проснулся раньше будильника Степана. Лежал, глядя в высокий лепной потолок, и пытался осознать, что сегодня – тот самый день. День, когда Андрей Воронов официально станет частью дворянской элиты Российской Империи.

Встал, подошел к окну. Екатеринбург еще спал. Улицы были пусты, лишь редкий дворник лениво мел пожухлую листву. Небо было высоким, бледно-голубым, без единого облачка – природа решила сделать нам подарок. Идеальная уральская осень.

Внизу скрипнула дверь. Это Степан. Я слышал, как он тихонько командует на кухне, стараясь не греметь посудой.

Через полчаса ворвался Игнат.

– Подъем, Андрей Петрович! – гаркнул он с порога, сияя, как начищенный пятак. – Баня готова. Жар такой, что черти бы позавидовали.

– Иду, Игнат. Не шуми ты так, всех чертей разбудишь.

Баня была не просто готова – она была раскалена. Игнат знал толк в паре. Я хлестал себя веником с каким-то остервенелым наслаждением, выгоняя из пор не просто грязь, а въевшийся за месяцы запах мазута, сырой нефти и таежного костра. Мне хотелось содрать с себя старую шкуру, как змее, чтобы влезть в новую жизнь чистым.

Мылся я долго. Скоблил руки пемзой, пытаясь отчистить черные ободки под ногтями.

– Андрей Петрович, вы там не упарились? – голос Степана из предбанника звучал тревожно. – Цирюльник пришел. Француз! Говорит, у него график.

Я вылил на себя ушат ледяной воды, фыркнул, чувствуя, как кожа горит и дымится на холоде, и вышел.

После цирюльника я зашел в комнату, где меня ждала пытка. На стуле, аккуратно разложенный, лежал мой приговор: белоснежная рубашка с крахмальным воротничком-стойкой, жилет, шейный платок и фрак. Новый, с иголочки, сшитый по меркам лучшим портным города. А рядом – сапоги. Не мои привычные, растоптанные «вездеходы», а узкие, из тонкой кожи, надраенные так, что в них можно было бриться.

– Одевайтесь, сударь, – Степан суетился вокруг, как наседка. – И ради бога, не помните манишку.

Одевание заняло добрых сорок минут. Я чувствовал себя рыцарем, которого заковывают в латы перед турниром. Воротник врезался в шею, фрак сковывал движения, заставляя держать спину неестественно прямо.

– Ну как? – спросил я, поворачиваясь к зеркалу.

Степан придирчиво оглядел меня, поправил складку на плече и удовлетворенно кивнул.

– Сойдёт, Андрей Петрович. Хоть на человека стали похожи. Только не сутультесь. Вы же не мешок с углем тащите, а фамильную честь.

Я посмотрел на отражение. Из зеркала на меня глядел незнакомец. Гладко выбритый, с аккуратной стрижкой, в дорогом костюме. Взгляд только остался прежним – цепким и немного усталым. Взгляд человека, который знает, почем фунт лиха.

– Красавец, – басом подтвердил Игнат, появляясь в дверях.

На нем был парадный мундир. Старый, потертый на локтях, но вычищенный до идеала. На груди тускло поблескивали Георгиевские кресты – свидетели его прошлой жизни. Игнат выпрямился, и я увидел в нем не своего охранника, а того бравого унтер-офицера, которым он был когда-то.

– Готовы, ваше благородие? – спросил он официально.

– Готов, Игнат.

Мы вышли во двор.

Там нас ждал сюрприз.

У ворот выстроились казаки Савельева. Десять человек, в парадных черкесках, с газырями и при шашках. Кони вычищены, сбруя блестит. Увидев меня, они разом взяли «на караул».

– Есаул Савельев! – рявкнул я, пытаясь скрыть ком в горле. – Это что за самодеятельность?

Ефим Григорьевич усмехнулся в усы, не теряя строевой выправки.

– Никакой самодеятельности, Андрей Петрович. Командира женим. Негоже вам, как купчишке какому, в одиночку ехать. Эскорт положен. По статусу.

Я махнул рукой. Черт с вами. Пусть будет эскорт.

Коляска, присланная Демидовым, была открытой, лакированной, запряженной четверкой гнедых. Кучер в ливрее смотрел на моих казаков с опаской, но, увидев меня, почтительно снял шляпу.

– Трогай.

Мы покатили по Екатеринбургу. Копыта цокали по брусчатке, казаки рысью шли по бокам, создавая живой коридор.

Город знал. Новость о свадьбе «того самого Воронова» и племянницы Демидова разлетелась быстрее, чем мои галоши. На улицах стояли люди. Мещане, приказчики, простые работяги. Кто-то махал рукой, кто-то снимал шапку.

– Гляди-ка, Андрей Петрович, – шепнул сидящий напротив Степан. – А ведь любят тебя, узнают. Не как барина, а как своего.

– Не сглазь, – буркнул я, чувствуя, как деревенеют скулы от необходимости держать лицо.

Екатерининский собор вырос впереди белой громадой. Площадь перед ним была забита народом. Полицмейстер со своими людьми пытался удержать толпу, но, увидев моих казаков, с облегчением отступил. Савельев и его ребята ловко оттеснили зевак, освобождая проход к паперти.

Коляска остановилась. Я вышел. Ноги были ватными, словно я только что пробежал марафон в полной выкладке.

На паперти стоял отец Серафим. В золотом облачении, с крестом в руке, он смотрел на меня поверх толпы спокойным, мудрым взглядом.

– С Богом, Андрей Петрович, – одними губами произнес Игнат, вставая за моим левым плечом.

Я поднялся по ступеням.

Внутри собора пахло ладаном и горячим воском. Сотни свечей дрожали в полумраке, отражаясь в позолоте иконостаса.

Народ. Господи, сколько же здесь было народу.

В первых рядах, на почетных местах, стояла вся элита города. Губернатор Есин в парадном мундире, рядом его супруга. Чуть поодаль – Павел Николаевич Демидов, прямой, как жердь, с нечитаемым выражением лица. Купцы, заводчики, чиновники горного ведомства.

Я увидел герра Штольца. Старый немец сиял, как начищенный самовар, и незаметно показал мне большой палец.

Я прошел к алтарю. Встал на отведенное место.

Сердце колотилось где-то в горле, ударяя в виски тупым набатом. Тук-тук-тук. Громче, чем молот Архипа.