Текст книги "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7"

Автор книги: Ян Громов

Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

В кузнице с утра стоял такой гвалт, что вороны на крыше предпочли сменить дислокацию на соседний кедр. Мы собирали колесо. Не просто колесо, а первый в истории этого мира «черный бублик», который должен был превратить наши телеги из костедробильных машин в покорителей бездорожья.

Я собрал свой «ударный кулак». Архип уже раздувал горн, Мирон раскладывал стамески, Матвей гремел железом, а Раевский, наш летописец прогресса, занял стратегическую позицию у окна с неизменным журналом, готовый фиксировать каждый наш вздох для потомков.

– Ясень, – сказал я, поглаживая длинную, светлую доску, лежавшую на верстаке. – Только ясень. Дуб хорош, но на удар он колется. А нам нужно, чтоб играло.

Мирон понимающе кивнул, проводя пальцем по древесным волокнам.

– Распарим, Андрей Петрович. Согнем в дугу. Ясень вязкий, он нагрузку держит, как пружина.

Мы отказались от спиц. Слишком сложно и долго, да и надежность под вопросом. Решили делать сплошной наборный диск с мощной ступицей, а уже на него сажать гнутый обод.

– Ширину какую берем? – деловито спросил Архип, примеряясь. – В ладонь?

– Больше, Архип. Бери две ладони. И в диаметре чтоб не меньше аршина вышло.

Кузнец присвистнул, почесав бороду.

– Аршин? Да куда ж такую махину? Это ж не колесо будет, а жернов мельничный. Лошадь надорвется.

– Не надорвется. Зато в грязь не провалится. Нам нужно давление на грунт снизить, понимаешь? Чтоб телега не резала колею, а плыла по ней.

Работа закипела. Ясень парили в длинном коробе, гнули на стапеле, стягивали струбцинами. Дерево скрипело и сопротивлялось, но поддавалось, принимая нужную нам форму идеального круга.

Когда деревянная основа была готова, широкая и гладкая, пришло время самой грязной части марлезонского балета.

– Тащи веревку! – скомандовал я.

Матвей подволок бухту пенькового каната. Рядом уже булькал котел с мазутом – тем самым, жидким, еще не загущенным «тестом».

– Макаем и мотаем, – объяснил я технологию. – Это наш грунт. Адгезия. Если на голое дерево «резину» лепить – отвалится на первом камне. А пропитанная пенька вцепится намертво.

Вонь стояла знатная. Горячий мазут пах шпалами и тяжелой работой. Мы мотали веревку виток к витку, с натягом, так что она вдавливалась в дерево. Черная, маслянистая спираль покрыла обод, превратив его в мохнатое чудовище.

– А теперь – главное блюдо, – я кивнул на второй чан, где томилась наша вулканизированная масса. – Надевайте рукавицы, братцы. Сейчас будем лепить пельмени. Только большие и черные.

Мы зачерпывали горячую, вязкую массу прямо руками в толстых кожаных верхонках. Она была тяжелой, податливой, как густая глина.

– Вдавливай! – командовал я, вминая кусок в веревочную основу. – Прогоняй воздух! Чтоб до скрипа! Масса должна войти в веревку, пропитать её и стать единым целым!

Это было похоже на гончарное ремесло в аду. Пот лил градом, мазут летел брызгами, но мы не останавливались. Первый слой лег ровно, закрыв пеньку.

– Армирование! – крикнул я.

Раевский, отложив перо, подавал нарезанные полоски той же пеньки. Мы вплавляли их в горячий слой, укладывая крест-накрест. Это были жилы нашего колеса. Они не дадут резине расползтись, когда телега налетит на острый валун.

– Второй слой! – я уже охрип от напряжения. – Жирнее клади! Сюда сажи побольше сыпали, этот слой на износ работать будет!

Мы наращивали «мясо». Сантиметр за сантиметром. Четыре сантиметра на боковинах. Пять – на рабочей поверхности, на протекторе.

Когда мы закончил, посреди кузницы стояло нечто странное. Черное, бугристое, еще дымящееся теплом колесо. Оно выглядело грубо, даже устрашающе, но в этой грубости чувствовалась звериная мощь.

– Теперь в печь, – выдохнул я, стягивая черную от мазута рукавицу.

Яму мы вырыли заранее, за кузницей. На дне тлели угли – ровным, жарким ковром.

Мы опустили колесо на специальные подставки, чтобы не касалось углей напрямую. Сверху накрыли железным листом, присыпали землей, оставив продухи.

– Часы, Саша! – рявкнул я Раевскому. – Засекай. Шесть часов. Ни минутой меньше.

Началась самая нервная часть. Я ходил вокруг ямы, как наседка вокруг яйца. Щупал землю ладонью. Нюхал воздух. Если пахнет горелым – значит, перегрели, резина горит. Если холодно – процесс не идет.

Каждые полчаса я подходил к продуху с ковшиком воды. Плескал на угли. Из ямы вырывался клуб белого пара, сбивая лишний жар и выравнивая температуру.

– Колдуешь, Андрей Петрович? – спросил подошедший Архип.

– Технологию соблюдаю, – буркнул я, вытирая пот со лба. – Внутри сейчас химия происходит. Сера сшивает мазут. Если ошибемся – получим либо камень, либо сопли.

Шесть часов тянулись вечность. Солнце уже начало клониться к закату, когда я скомандовал:

– Туши! Заваливай землей наглухо!

Мы засыпали яму полностью, превратив её в термос. Теперь колесо должно было «доходить», остывать медленно, чтобы не пошли внутренние трещины.

– До завтра не трогать, – предупредил я всех. – Кто полезет раньше времени – лично уши оторву.

Следующие сутки я провел как на иголках. Занимался делами, проверял шлюзы, ругался с Семёном из-за поставок леса, но мыслями был там, в яме за кузницей.

Утром второго дня мы собрались на «раскопки».

Землю отгребали молча и немного торжественно. Когда показался черный бок, Архип перекрестился.

Мы вытащили колесо на свет божий. Остывшее, оно стало матовым, темно-серым, как грозовая туча. Пахло от него конечно крепко – серой и гарью.

Я провел рукой по протектору. Гладкий и плотный материал. Ни трещин, ни пузырей.

– Ну-ка, – я нажал большим пальцем на центр шины. Изо всех сил.

Черная плоть слегка подалась. Вдавилась почти на сантиметр, туго и неохотно. Я убрал палец. Вмятина исчезла мгновенно, поверхность выровнялась.

– Играет! – воскликнул Мирон.

Я толкнул колесо. Оно покатилось по утоптанному двору.

Обычно деревянное колесо с железной шиной грохочет по камням, как ведро с гайками. Лязгает и подпрыгивает на каждом камешке.

Это колесо катилось молча.

Оно шуршало. Глухо и мягко. Наехав на валявшийся черепок, оно просто проглотило его, обтекло и покатилось дальше, даже не подпрыгнув.

Мы стояли и смотрели на это чудо. Тишина. Никакого лязга.

Мирон догнал колесо, остановил его рукой, погладил черный бок.

– Андрей Петрович… – голос у механика дрогнул. – Это ж… совсем другая езда будет. Мягкая. И ось бить не будет, и груз целый доедет.

Я смотрел на наше творение и чувствовал, как внутри разжимается пружина напряжения. Получилось. Криво, косо и кустарно – но получилось.

– Ещё три таких, – сказал я, поворачиваясь к своей команде. – Ещё три, мужики. И мы меняем правила игры. К черту распутицу. Мы поедем там, где волки ходить боятся.

* * *

Август выдался жарким, сухим и пыльным. Тайга, еще недавно сочная и зеленая, теперь стояла уставшая, пожухлая, ожидая первых осенних дождей. «Ерофеич» полз по тракту в сторону Екатеринбурга, поднимая за собой шлейф пыли, который долго висел в неподвижном воздухе.

Мы ехали на вторую беседу.

Странное дело – я не боялся ни Демидова, ни бунтов, ни даже того, что котел рванет у меня под задницей. Но этот визит к старцу вызывал во мне иррациональное напряжение.

Всю дорогу в голове крутился вопрос, брошенный отцом Серафимом в прошлый раз: «А что для тебя смирение, Андрей?». Тогда я отшутился, съехал на общие фразы. Но старика так просто не проведешь. Ему нужен был ответ, и ответ честный.

Я дергал рычаги, объезжая глубокие колеи, и думал. Смирение. В моем, двадцать первом веке, это слово отдавало слабостью, опущенными плечами и готовностью подставить вторую щеку, когда бьют по первой. Для командира, для человека, который строит империю в тайге, такая трактовка смерти подобна. Если я смирюсь перед трудностями – меня сожрут. Если смирюсь перед конкурентами – растопчут.

Аня сидела рядом, обмахиваясь веером, который смастерила из сложенной газеты. Она молчала, словно чувствуя мою внутреннюю работу.

Колеса лязгнули на камне. Я выровнял ход.

И тут меня осенило. Внезапно, как вспышка магния.

Смирение – это не слабость. Это принятие реальности. Принятие того факта, что я не Господь Бог. Я не могу контролировать каждый винтик, каждое дыхание и мысль моих людей. Смирение – это умение доверить часть пути другим. Доверить Архипу варку резины, не стоя у него над душой с термометром. Доверить Семёну разведку, не перепроверяя каждый шурф. Это понимание своего места в огромном, сложном механизме мира, где ты – лишь ведущая шестерня, а не весь двигатель.

С этой мыслью стало легче дышать.

Екатеринбург встретил нас колокольным звоном и ленивой суетой торговых рядов. Мы, как обычно, оставили машину во дворе у Степана и пешком направились к храму.

Отец Серафим ждал нас в той же маленькой комнатке при трапезной. Самовар пыхтел, на блюдце лежали баранки, но атмосфера была иной. Более строгой, что ли.

Мы сели. Священник долго смотрел на нас, перебирая четки. Его глаза, казалось, видели нас насквозь, просвечивая, как рентген.

– Ну, – наконец произнес он тихо. – Вижу, думал ты, Андрей. Лицо у тебя… спокойнее стало. Меньше в тебе суеты.

– Думал, отче, – кивнул я. – И ответ нашел. Не для вас – для себя.

– Это главное. Но сегодня я хочу спросить о другом.

Он отложил четки и подался вперед.

– Вы строите. Строите заводы, машины и дома. Золото моете, грязь земную достаёте. Дело большое и шумное. Но мир наш хрупок, дети мои. Сегодня ты на коне, а завтра – в грязи.

Он перевел взгляд на Аню, потом снова на меня.

– Скажите мне честно, как перед образом: а что будет, если Господь пошлёт испытание? Если завтра всё сгорит? Заводы встанут, золото иссякнет, машины ваши диковинные в ржавчину превратятся? Если останетесь вы на пепелище, нагие и нищие, как Иов? Что тогда? Останетесь ли вы вместе? Или разбежитесь искать, где теплее и сытнее?

Вопрос повис в тишине. Тяжелый вопрос. Проверка не на веру, а на прочность хребта.

Я хотел было ответить, набрать воздуха для красивой фразы о верности и чести, но Аня опередила меня.

Она даже не задумалась. Ни на секунду.

– Андрей, он приехал и начинал с ничего, батюшка, – её голос звучал ровно, как натянутая струна. – Когда я приехала к нему на прииск, там уже были бараки, уже обрабатывали металл, а не только грязь. У нас нет ни дворцов, ни миллионов. Да, сейчас есть всё то, о чем вы говорили. Но если этого не станет – начнем сначала. С шалаша. С одной лопаты. Лишь бы рядом. Потому что заводы можно построить заново, а человека своего найти – жизни может не хватить.

Я смотрел на неё и понимал: она не врет. Ни единым словом. В этой хрупкой дворянке, привыкшей к балам и французским романам, стержень был титановый.

Я просто кивнул, глядя священнику в глаза.

– Я уже терял всё, отец Серафим. Однажды. Свою прошлую жизнь, свое имя и мир. Остался один, подранный зверем. Выжил. И если придется пройти это снова – пройду. Но теперь мне есть ради кого выживать.

Лицо священника, до этого строгое и непроницаемое, вдруг разгладилось. В уголках глаз собрались лучики морщин – он улыбнулся. По-настоящему и тепло, по-отечески.

– Вот теперь верю, – сказал он, и в голосе его прозвучало облегчение. – Крепко сказано. Не от ума, а от сердца.

Он поднялся, подошел к аналою, взял календарь.

– Приходите в конце месяца. Двадцать девятого числа. Последний разговор будет, напутственный. А там и под венец можно. Благословляю.

Когда мы вышли из прохладного полумрака собора на залитую солнцем паперть, меня накрыло странное чувство. Облегчение смешивалось с какой-то звенящей пустотой. Два экзамена сданы. Самые трудные, потому что врать там было нельзя.

– Пойдем к Степану, – сказал я, беря Аню под руку. – Надо перевести дух. И чаю выпить. Крепкого.

Наш главный финансист и стратег встретил нас с распростертыми объятиями, сияя очками, как двумя маленькими прожекторами.

– Ну слава Богу! – воскликнул он, едва мы переступили порог. – Вид у вас такой, будто вы не с батюшкой беседовали, а землю пахали. Всё в порядке?

– Более чем, – я упал на стул, вытягивая ноги. – В конце месяца третья беседа. Считай, победа.

Степан деловито плеснул нам чаю из пузатого чайника.

– А у меня тоже вести добрые, Андрей Петрович. – Степан понизил голос, хотя в комнате были только свои. – Гонец был от нижегородского купца. Второй обоз с серой прошел Пермь. Пять пудов, Андрей Петрович! Чистейшей, как вы заказывали. Через недельку, дней через десять, будут здесь.

Я мысленно потер руки. Пять пудов. Восемьдесят килограммов. Это же… промышленные масштабы. Это не только на колеса хватит. Это прокладки на все паровые машины, это манжеты для насосов, это, в конце концов, те самые галоши, которые так нахваливала Аня.

– Отличная новость, Степан. Готовь склады. Охрану предупреди, чтоб с огнем близко не подходили.

Мы заночевали в городе. Лежа в темноте гостевой комнаты на скрипучей кровати, я слушал дыхание спящего дома и думал.

Через месяц я буду женат.

В прошлой жизни у меня семьи не сложилось. Работа, вахты, «ТРЭКОЛ», бесконечные дороги. А здесь, в девятнадцатом веке, среди каторжан и дикой природы, я нашел то, чего мне так не хватало. Это было страшно – отвечать не только за себя. Но от этого страха внутри разливалось какое-то теплое и надежное чувство. Якорь. Теперь у меня был якорь.

Обратно ехали молча, но это было комфортное, уютное молчание. Дорога летела под гусеницы, лес шумел, приветствуя хозяев. К обеду показались знакомые вышки прииска.

Едва мы въехали в ворота, как навстречу выскочил Архип.

– Андрей Петрович! – гаркнул он, перекрывая шум двигателя. – Идите глядеть! Спеклись, родимые!

Я спрыгнул с брони, не дожидаясь полной остановки.

В кузнице, на верстаке, в ряд стояли три колеса.

Первое – то самое, пробное, грубое, которое мы делали как первобытные люди. Бугристое, неровное, но упругое.

Второе выглядело уже приличнее. Слой резины лежал ровнее, швы от стыковки кусков почти исчезли.

А вот третье… Третье было песней.

Матовое и плотное, с четким, аккуратным протектором. Мы наловчились. Мы поняли, как правильно укладывать пеньку, как выгонять воздух, какую температуру держать в яме.

– А четвертое? – спросил я, проводя рукой по еще теплой резине.

– В яме доходит, – довольно ухмыльнулся Архип. – К вечеру вынем. Завтра остынет, и можно телегу собирать.

Я нажал пальцем на протектор третьего колеса. Резина подалась туго, упруго, и тут же вернула форму, как только я убрал руку.

– Молодцы, – выдохнул я. – Ай да молодцы. К середине августа у нас будет свой транспорт. Настоящий.

* * *

На следующий день, все четыре колеса стояли у стены кузницы в ряд, словно солдаты гвардейского полка на смотре. Только мундиры у них были черней самой безлунной ночи. Массивные и широкие, с грубым протектором, они выглядели здесь, посреди уральской тайги девятнадцатого века, как гости с другой планеты. Или как артефакты забытой цивилизации гигантов. От них несло острой химической смесью серы и мазута – запахом индустриальной войны, которую мы объявили бездорожью.

Мирон Черепанов, вытирая руки ветошью, ходил вокруг них кругами, время от времени поглаживая матовый бок «шины».

– Оси тоже готовы, Андрей Петрович, – доложил он, кивнув на верстак. – Сталь добрая, прокованная на совесть. Каждая ось по пудов тридцать возьмет играючи, да еще и запас останется, хоть слона грузи.

Я подошел к осям. Гладкий металл холодил пальцы. Работа была чистая, без раковин и трещин – Мирон знал свое дело.

– Добро, – кивнул я. – Собираем раму.

С рамой пришлось повозиться.

Глава 8

Мы взяли толстые дубовые брусья, высушенные до звона, и оковали их железными полосами. Получилась низкая и приземистая платформа с бортами. Местные телеги обычно делали высокими, на огромных колесах, чтобы оси не цепляли грязь в колее. Но у нас была другая философия.

– Ниже опускай, – командовал я, когда мужики примеряли крепления. – Еще ниже. Дно должно быть у земли.

– Андрей Петрович, так ведь сядем! – возмутился Мирон. – На первом же пне брюхом проскребем.

– Не сядем. Центр тяжести нужно к земле прижать. На косогорах, когда «Ефимыч» боком пойдет, высокая телега кувыркнется вместе с бочками. А эта – вцепится.

Мы загнали оси в пазы и затянули болты. Настала очередь колес. Тяжелые, черно-дубовые «бублики» насаживали вчетвером, кряхтя от натуги.

Когда пришло время смазки, Архип по привычке потянулся за ведерком с дегтем пополам с салом – стандартной мазью всех ямщиков империи.

– Отставить сало, – остановил я его руку. – Мы теперь нефтяные магнаты или кто?

Я кивнул Матвею, и тот подал кувшин с темной, маслянистой жидкостью. Соляровое масло. Та самая фракция, которую мы получили при перегонке и пока использовали только для растопки.

– Лей это.

Архип недоверчиво понюхал горлышко, поморщился.

– Воняет, как керосин протухший.

– Зато скользит лучше любого жира и на морозе не стынет. Лей, не жалей. Тоже сказал… ты его где протухший нюхал то, Архип?

Тот ничего не ответил и взял кувшин у Матвея. Густая струя пролилась на ступицу. Колесо встало на место с глухим звуком. Мирон крутнул его рукой. Тяжелая махина сделала десяток оборотов абсолютно бесшумно, без привычного скрипа и визга. Только легкое шуршание колеса, купающегося в масле, по оси.

Крепление к тягачу – нашему паровому «Ефимычу» – я спроектировал по принципу карданного шарнира. Простой кованый фаркоп с «гуляющим» пальцем. Жесткая сцепка здесь была смерти подобна: на ухабах, когда тягач провалится носом, а прицеп останется на бугре, жесткую оглоблю просто вырвет с мясом. Шарнир же позволял тележке жить своей жизнью, поворачивать и наклоняться независимо от тягача.

Когда мы закончили и откатили готовую конструкцию на середину двора, вид у нее был… специфический. Низкая и широкая, на черных колесах, она напоминала не крестьянскую повозку, а лафет для осадного орудия.

Архип обошел наше творение, почесал в затылке и резюмировал:

– Ну и колымага, Андрей Петрович, таких ещё свет не видывал. Страхолюдина какая-то. Под стать нашему первому, который «Ерофеич».

Я усмехнулся, вытирая мазут с ладоней.

– Правильно. Потому что мы их ещё не показывали. Красота, Архип, в функционале.

– Грузить будем? – деловито спросил Мирон, которому, кажется, наше чудовище нравилось.

– Будем. Тащите бочки.

Началась погрузка. Пустые бочки весили немного, но мы сразу залили их водой для теста – имитировали полную загрузку нефтью. Пятнадцать штук.

На волокушах «Ерофеич» таскал от силы десять, и то кряхтел, сдирая днищем мох и кочки. Здесь же пятнадцать бочек встали плотно, как патроны в обойме.

– Ремни! – скомандовал я.

Парни притащили широкие ленты из сыромятной кожи. Мы проложили между бочками куски нашей резины – чтобы не терлись, не гремели и не высекли искру в дороге. Нефть ошибок не прощает. Ремни затянули на совесть, с помощью ворота. Сыромять, высыхая, стянет груз в единый монолит.

Телега осела. Рессоры (пакет дубовых досок, работающих на изгиб – пока так) натянулись. Черные шины чуть сплющились внизу, принимая на себя вес.

Тонна. Целая тонна груза на одной оси.

Я лег на землю, не обращая внимания на пыль, и пополз под днище. Темно, пахнет маслом и сырым деревом.

– Андрей Петрович, вас там не придавит? – с тревогой крикнул Матвей.

– Не каркай.

Я прикинул на глаз расстояние от нижней балки до земли.

– Пять вершков есть? – крикнул я оттуда.

– Даже с гаком! – подтвердил Мирон, тоже заглядывая под раму.

Двадцать два сантиметра. Для тайги – вполне рабочий просвет. Колея нам теперь не страшна – мы в нее просто не провалимся благодаря ширине колес, а камни и пни пропустим под брюхом.

Я выбрался наружу, отряхиваясь. Конструкция держала вес уверенно. Ничего не скрипело, не трещало. Резина под нагрузкой работала как демпфер, гася мелкую дрожь земли.

– Кстати, – Мирон подошел к колесу и пнул его носком сапога. – Андрей Петрович, а если на склоне встанем? Тормозов-то нет. Покатится дура многопудовая, «Ефимыча» в овраг утянет.

Мысль дельная. Тормоза мы пока не осилили – слишком сложно для первого прототипа.

– Клинья, – предложил Мирон. – Стопорные. На цепях к борту приварить, чтоб не потерялись. Остановились – сунул под колесо, и стой спокойно.

– Молодец, – похвалил я. – Мелочь, а жизни спасет. Архип, сделай четыре клина. Добротных, с шипами, чтоб в грунт вгрызались.

– И еще кое-что, – я обошел тележку сзади. – Вари петлю. Вот здесь, на задней балке. Мощную, кованую.

– Зачем? – удивился Мирон. – Мы ж не паровоз, вагоны цеплять не будем.

– Не будем. Но если эта «колымага» все-таки засядет в болоте по самые борта… Вытаскивать её придется вторым вездеходом. Дергать будем назад. Без буксировочного крюка намучаемся тросы вязать. А позже сделаем лебёдку.

Архип кивнул и ушел раздувать горн.

Солнце уже клонилось к закату. Тележка стояла посреди двора, нагруженная, приземистая и готовая к работе. Она не была верхом изящества, но в ней чувствовалась надежность молотка.

Я похлопал по боку крайней бочки.

– Ну что, зверь. Завтра проверим, на что ты способен. Пробный рейс будет.

Рассвет над тайгой занимался лениво, словно нехотя выползая из-за сизых хребтов. Туман лежал в низинах плотным молоком, в котором тонули верхушки молодых елей. Воздух был сырым и зябким, пробирающим до костей, но меня грело не только сукно куртки, а предвкушение.

Мы выходили караваном. Головным шёл «Ефимыч» – наш новый флагман, к которому на жесткой сцепке присосалась черная, приземистая платформа на новых колесах. Следом, на почтенном расстоянии, пыхтел старина «Ерофеич» – пустой, готовый в случае чего подставить плечо или вытащить нас из болота.

Я занял место за рычагами «Ефимыча». Рядом примостился Мирон Черепанов.

– Давление в норме, Андрей Петрович, – доложил он. – Пары развели, можно трогаться.

– Ну, с Богом, – я потянул рычаг.

Машина вздрогнула, фыркнула конденсатом и тяжело тронулась с места. Гусеницы лязгнули, вгрызаясь в грунт. Я ждал привычного рывка или удара, когда волокуша или обычная телега на жесткой сцепке дергает тягач назад, выбирая слабину. Но ничего не произошло.

Мы просто покатились. Плавно и мягко, словно сзади не было тонны железа и дуба, а прицепился воздушный шарик.

Я обернулся. Платформа шла след в след. Её широкие черные колеса не прыгали на кочках, не грохотали, вытрясая душу, а словно облизывали неровности. Шарнир сцепки работал идеально, гася рывки.

– Идет! – заорал с задней площадки Архип, который ехал «балластом» и наблюдателем. – Как по маслу идет!

Первое серьезное испытание ждало нас уже через версту. Гнилой Ручей. Место гиблое и топкое, где вечно застревали даже наши гусеничные монстры, если тащили волокуши. Грязь там была липкая и жирная, засасывающая всё, что имеет неосторожность остановиться.

Я сбавил ход, но не остановился. «Ефимыч» вошел в жижу, гусеницы зачавкали, выбрасывая комья глины. Машину повело, но я выровнял курс, поддав пара. А теперь самое главное – прицеп.

Обычно волокуша здесь работала как плуг, нагребая перед собой вал грязи. Колеса обычной телеги резали бы грунт до оси и вставали колом.

Я посмотрел на нашу телегу. Черные бублики вошли в грязь. Они сплющились, пятно контакта стало огромным. Они не резали землю. Они на неё опирались.

Платформа чуть просела, но продолжила движение. Грязь не налипала на резину так, как на дерево или железо.

– Прошли! – выдохнул Мирон. – Андрей Петрович, мы даже обороты не сбавили!

Дальше начался Каменный Подъем. Длинный тягун, усыпанный валунами размером с собачью будку. Здесь мы обычно теряли по полдня: мостили гати, рубили пни, объезжали каждый камень, чтобы не сломать оси жестких волокуш.

Я направил «Ефимыча» прямо на россыпь. Гусеницы скрежетали по граниту, машину трясло. А сзади… Сзади происходила магия.

Колесо наезжало на валун. Резина сминалась, поглощая удар. Платформа лишь слегка кренилась, мягко переваливаясь через препятствие, и катилась дальше. Никакого лязга, никакого треска ломающегося дерева. Только глухое шуршание и сытое почавкивание колес.

Это было непередаваемое чувство. Я привык бороться с дорогой, выгрызать каждый метр у тайги. А теперь дорога словно покорилась, признав наше превосходство.

Следом шел «Ерофеич». За рычагами сидел Сенька, и я видел, как он то и дело высовывается из люка, размахивая шапкой.

– Андрей Петрович! – донеслось сквозь шум котла, когда мы сделали привал у реки. Сенька подбежал к нам, глаза горят, лицо в копоти, но счастливое. – Это ж волшебство какое-то! Вы гляньте! Я сзади еду, смотрю – она ж не едет, она плывет! Катится, как по тракту! Ни разу не дернуло!

– Не волшебство, Сенька, а физика, – усмехнулся я, слезая с брони и разминая спину. – Упругая деформация и распределение нагрузки.

– Чего? – не понял он.

– Резина, говорю, хорошая.

Брод через Белую брали с ходу. Вода была высокой и доходила до середины колеса. Обычно мокрые камни на дне – это каток. Железный обод скользит, телегу сносит течением, а лошади (или тягач) рвут жилы.

«Ефимыч» вошел в воду, подняв тучу брызг. Я чувствовал, как течение давит в бок. Прицеп послушно пошел следом. Резина в воде не скользила. Она цеплялась за склизкие камни мертвой хваткой. Сцепление было уверенным, пусть и не как по сухому асфальту.

Мы выбрались на тот берег, даже не пробуксовав.

– Два дня, – сказал я вечером второго дня, когда мы увидели дымы наших тепляков в нефтяном овраге.

Обычно этот путь занимал трое суток. Трое суток ада, мата и иногда поломок. Мы сэкономили целые сутки.

В овраге кипела жизнь. Фома сдержал слово: два добротных сруба стояли прямо над выходами нефти. Из труб валил дым.

– Принимай гостей, Фома! – крикнул я, глуша машину.

Следопыт вышел из тепляка, щурясь на солнце.

– Быстро вы, Андрей Петрович. Я ждал к завтрашнему вечеру. А это что за чудо-юдо?

Он с интересом обошел нашу платформу, попинал колесо.

– Мягкое… Ишь ты. Как живое.

Загрузка прошла штатно. Десять бочек мы закинули на броню «Ефимыча» – привычный груз. Ещё пятнадцать закатили на платформу. Сенька вязал их с такой скоростью и сноровкой, будто всю жизнь только этим и занимался.

Двадцать пять бочек.

Я стоял и смотрел на этот караван. Раньше мы возили десять. Два с половиной раза. За один рейс. Это же… экономика совсем другого уровня. Это значит, что мы сожжем в два с половиной раза меньше угля на бочку доставленной нефти. Это значит, что себестоимость керосина упадет ниже плинтуса, а прибыль взлетит до небес.

Внутри разливалось тепло. Не от водки, которой мы отметили прибытие, а от осознания: мы победили. Тайга, конечно, еще покажет зубы, но этот раунд остался за нами.

* * *

Обратный путь был тяжелее. Груженая платформа весила прилично, и «Ефимыч» на подъемах ревел, как раненый зверь, выплевывая клубы черного дыма. Но резина держала.

На Лысой горе, самом опасном косогоре на всем маршруте, у меня екнуло сердце. Здесь мы однажды чуть не перевернулись на волокушах – высокий центр тяжести сыграл злую шутку.

Я вел машину осторожно, буквально по миллиметру. Платформа ползла следом. Она накренилась, конечно, но низкая посадка и широкая колея не дали ей опрокинуться. Колеса вгрызлись в склон, удерживая груз.

– Держит! – сипел рядом Мирон, вцепившись в скобу. – Держит, родная!

Спуск был еще веселее. Тормозов на прицепе не было, и вся эта махина норовила обогнать тягач. Но я держал «Ефимыча» на контр-паре, а резина прицепа создавала достаточное сопротивление качению, чтобы не дать всему составу уйти в неуправляемый занос. Платформа шла строго в кильватере, не рыская и не пытаясь сложить автопоезд ножницами.

Мы вкатились в ворота Лисьего Хвоста к вечеру третьего дня. Солнце уже садилось, но на плацу нас ждали.

Артельщики высыпали из бараков. Архип, который встречал нас у ворот, сиял как медный таз.

– Двадцать пять! – орал он, обходя вокруг платформы. – Двадцать пять бочек, мужики! И ни одна не потекла! Ни одна доска не треснула!

Народ обступил платформу. Щупали колеса, цокали языками.

– Колдовство… – шептал кто-то.

– Не колдовство, а наука! – авторитетно заявил Мирон. – Резина!

Я заглушил «Ефимыча». Тишина накрыла двор, только потрескивал остывающий металл да гудели ноги от напряжения.

Подошел к прицепу. Положил ладонь на черный, теплый от дороги и работы бок колеса. Оно было пыльным и грязным, но целым. Ни пореза, ни грыжи.

– Ну что, брат, – тихо сказал я резине. – Тест-драйв пройден. Добро пожаловать в строй.

* * *

Ночь выдалась душной, несмотря на открытые ставни. Я лежал на спине, глядя в невидимый в темноте потолок, и слушал тишину. Тишина эта была обманчивой: где-то далеко лаяла собака, скрипели сосны под ветром, а рядом, уткнувшись носом мне в плечо, ровно дышала Аня.

Спать не хотелось вовсе. Тело устало, а мышцы гудели после возни с колесами, но мозг, разогнанный успехом, никак не желал глушить обороты. Он крутил шестеренки, подбрасывал образы, и один из них настойчиво лез на передний план, расталкивая мысли о керосине и сере.

Перед глазами стоял мой «Зверь».

Не тот паровой монстр, которого мы собрали здесь, в кузнице, а настоящий. Из прошлой жизни. ТРЭКОЛ.

Я закрыл глаза, и картинка стала пугающе четкой, до боли в сердце. Шесть огромных, пухлых колес низкого давления, на которых можно было переплыть реку или переехать человека, не сломав ему ребра. Белый стеклопластиковый кузов, похожий на капсулу космического корабля, приземлившегося в тундре.

Я помнил всё. Как он мягко покачивался на холостых, словно большой сытый кот. Как легко брал подъемы, на которых гусеничная техника рвала мхи и буксовала. Помнил тесноватую, но такую родную кабину на четверых, где мы пережидали пургу, пили горячий чай из термосa и травили байки.

В ноздри ударил фантомный запах. Не здешний запах дыма, овчины и прелого сена. А тот, резкий, технический, и оттого безумно сладкий аромат: смесь пролитой солярки и нагретой резины, дешевого пластика и ледяного ветра тундры. Запах цивилизации. Запах машины, которая не подведет.

Я перевернулся на бок, стараясь не разбудить Аню.

«Ефимыч» хорош, слов нет. Он тянет, он прет как танк, но он… прожорлив. Ему нужна вода, ему нужен уголь, ему нужен кочегар. Его нужно разогревать час, прежде чем он соизволит тронуться с места.

А «Зверь»… Поворот ключа – и урчание дизеля.

Дизель.

Слово всплыло в сознании тяжелым, весомым слитком. Раньше я гнал эту мысль. Какой, к черту, дизель в эпоху, когда поршни подгоняют напильником? Но теперь…

Теперь у меня была нефть. И была солярка – та самая, которую Архип хотел вылить в канаву, а сейчас мы мазали ею оси. Топливо было. Его не надо было возить из будущего, оно текло из земли в двух днях хода отсюда.

Я представил такой двигатель здесь. Никакого котла, занимающего половину машины. Никакого тендера с углем. Компактный, мощный агрегат, который жрет ту самую жижу, что мы считаем отходом. Залил бак – и иди на пятьсот верст, не думая, где набрать воды или нарубить дров.