Текст книги "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7"

Автор книги: Ян Громов

Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Сквозь щели в плотно пригнанных ставнях пробивалось солнце. Тонкие, как лезвия, лучи разрезали полумрак комнаты, рисуя на бревенчатом потолке золотые полосы. В этих лучах плясала пыль. Та самая пыль, которая вчера стояла столбом от плясок.

За стеной прииск уже жил своей жизнью.

– … Тимоха, мать твою за ногу! Куда ты с пустым ведром поперек дороги? Примета дурная! – донесся приглушенный бас, кажется, кого-то из кузнецов.

– Да иди ты, дядь Матвей! Вода нужна…

Стук молотка. Ритмичный и звонкий. Дзынь-дзынь. Кто-то правил инструмент. Перекличка караульных на вышках – ленивая, утренняя.

– Пост первый!

– Второй дремлет!

– Третий зрит!

Аня завозилась, вздохнула глубоко и открыла глаза. Сначала в них было непонимание – где она. Потом взгляд сфокусировался, потеплел, и губы растянулись в сонной, ленивой улыбке.

– Доброе утро, инженер, – прошептала она хрипловатым со сна голосом.

– Доброе, княжна.

– Воды бы… – она попыталась приподняться, но тут же уронила голову обратно на подушку. – Горячей. И много.

– Марфа обещала к шести, – сказал я, глядя на её профиль. – Думаю, самовар уже пыхтит на крыльце.

Мы переглянулись и вдруг рассмеялись. Это было так нелепо и так здорово. Вчера – золотые венцы, епископ в парче, сотни глаз, следящих за каждым движением, пафос, от которого сводило скулы. Сегодня – помятые лица, поиск кипятка и простое человеческое желание умыться.

Я поднял руку. На безымянном пальце тускло блеснуло золото. Простое кольцо, без камней и выкрутасов. Я покрутил его большим пальцем. Непривычно. Металл холодил кожу, но сидел плотно. Как гайка, закрученная на совесть.

– Жмет? – спросила Аня, перехватив мой взгляд.

– Притирается, – ответил я. – Механизм новый, смазки требует, обкатки.

– Обкатаем, – она зевнула, прикрывая рот ладошкой. – Ты только не потеряй его в шурфе. А то знаю я вас, старателей.

Я сел, спуская ноги на пол. Доски были прохладными.

– Не потеряю. Оно теперь часть конструкции.

Одевались мы быстро, по-солдатски. Никаких фраков и кринолинов. Тот парадный Андрей Воронов, что блистал в Дворянском собрании, остался висеть в шкафу до лучших времен (надеюсь, они наступят не скоро). Здесь был нужен другой человек.

Я натянул привычную льняную рубаху, пахнущую свежестью, влез в штаны из плотного сукна. Сапоги… Мои любимые сапоги с наваренной резиновой подошвой. «Вездеходы» для ног. Мягко пружинят и не скользят.

Аня влезла в свое рабочее платье – темно-синее, без лишних кружев, которое не жалко испачкать маслом или глиной. Волосы собрала в тугой пучок.

– Ну, – она критически осмотрела себя в зеркале. – Похожа я на жену владельца заводов, газет и пароходов?

– Ты похожа на главного инженера, который сейчас пойдет и устроит разнос за падение давления в системе.

– И это тоже, – согласилась она, подмигивая своему отражению. – Пошли. Голод убивает романтику.

Мы вышли на крыльцо.

Осенний воздух ударил в ноздри. Настоящий таежный коктейль: хвоя, прелая листва, дым от костров и едва уловимый запах железа. Утро было ясным и пронзительно чистым. Небо – высокое, бледно-голубое и без единого облачка.

Двор напоминал поле битвы, где армия одержала победу и легла спать прямо на позициях. Опрокинутые лавки, пустые бочонки, валяющиеся тут и там, следы сапог в пыли. Костры уже догорали, лишь кое-где вился сизый дымок.

У коновязи возился Семён. Наш старший мастер. Он таскал ведра с водой, поя лошадей. Увидев нас на крыльце, он распрямился, вытер мокрые руки о фартук и расплылся в широченной улыбке, в которой не хватало пары зубов, но искренности было на троих.

– Доброго утречка, хозяева! – гаркнул он на весь двор.

Слово резануло слух и тут же легло на душу теплым пластырем. Раньше было «Андрей Петрович», «барин», «командир». А теперь – «хозяева». Множественное число. Мы.

– И тебе не хворать, Семён! – отозвался я. – Как ночь прошла? Без происшествий?

– Какое там! – махнул он рукой. – Тихо всё. Медведи и те, поди, от нашего храпа разбежались.

Дверь кузницы со скрежетом отворилась, и на свет божий вывалился Архип. Вид у кузнеца был помятый, лицо серое, глаза – как две щелочки в танковой броне. Похмелье.

Он щурился на солнце, мучительно морщась, но, заметив меня, попытался принять бравый вид. Получилось плохо, но он старался.

– Андрей Петрович… – прохрипел он, прочищая горло. – Там это… На «Ефимыче»… Котел…

– Что с котлом, Архип?

– Шов потек. Свищет, зараза. Я вчера глянул… надо клепать по-новой.

Я слушал его хриплый доклад и понимал: ничего не изменилось. Мир не перевернулся от того, что я женился. Те же проблемы, то же железо, те же люди. И одновременно изменилось все.

Глава 17

Я стоял на этом крыльце не один. Я чувствовал плечом плечо Ани. За моей спиной теперь была не просто стена дома – за спиной была крепость. Тыл. Бункер, который не прошибет никакой житейский шторм.

– Архип, – перебил я его. – Иди проспись. Какой к черту котел? У тебя руки трясутся, ты не заклепку поставишь, а дыру в полпальца пробьешь.

– Да я… – начал было он.

– Иди, говорю. К обеду придешь – поговорим.

Аня рядом тихонько хмыкнула.

– Ты слишком добрый сегодня, Воронов.

– Я просто не хочу портить «Ефимыча», – буркнул я.

И повернувшись к ней не обращая внимания на остолбеневшего кузнеца, притянул к себе и поцеловал в макушку.

Архип деликатно кашлянул, отвернулся и забормотал что-то про чугун и качество угля, поспешно ретируясь обратно в темноту кузницы.

– Я же говорила, – прошептала Аня мне в ключицу. – Ничего не изменилось. Жизнь продолжается. Мы всё та же команда. Просто… с расширенным функционалом.

– Функционал мне нравится, – я выпустил её из объятий. – А вот и завтрак.

На крыльцо поднялась Марфа. Жена Елизара несла поднос, накрытый чистым рушником. От подноса валил пар.

– С праздничком, молодые, – пропела она, ставя ношу на лавку. – Бог в помощь. Вот, пироги с рыбой, свежие, только из печи. И сбитень. Елизар велел мёду побольше положить, сил набираться.

Она подмигнула. По-доброму, без скабрезности.

Мы сели прямо на ступени, свесив ноги. Пироги были горячими, тесто таяло во рту, а рыба была сочной и жирной. Сбитень обжигал горло пряной сладостью. Я жевал, глядя на тайгу, на дымящие трубы мастерских, на суетящихся людей, и думал, что ни в одном ресторане мира мне не было так вкусно. Даже тот ужин в «Метрополе», в прошлой жизни, когда я обмывал покупку квартиры, не шел ни в какое сравнение с этим завтраком на деревянных ступенях.

Краем глаза я заметил движение.

Мимо крыльца проходил Игнат. При полном параде: мундир застегнут на все пуговицы, шашка на боку, фуражка лихо заломлена. Словно и не пил вчера с казаками до рассвета. Старая гвардия. Их похмелье не берет, оно их боится.

Он замедлил шаг, четко повернул голову в нашу сторону и, приложив руку к козырьку, отчеканил:

– Здравия желаю! Периметр – чист. Посты бдят. Все живы, потерь личного состава нет. Пленные… тьфу ты, гости, – он усмехнулся в усы, – спят без задних ног.

– Вольно, Игнат, – кивнул я. – Кофе хочешь?

– Благодарствую, Андрей Петрович. Сбитнем разговелся уже. Пойду молодняк гонять, а то расслабились. Праздник праздником, а служба службой.

Он четко развернулся и зашагал в сторону казарм. Моя личная армия не спит.

Солнце поднималось выше, заливая двор ярким светом. Люди начинали просыпаться. Кто-то выходил, потягиваясь и щурясь, кто-то уже гремел ведрами у колодца. Слышался смех, шутки. Никакой похмельной угрюмости. У мужиков был выходной. Второй день свадьбы.

Я посмотрел на Аню. Она доедала пирог, слизывая крошки с пальцев.

– Кажется, сегодня работать никто не будет, – заметила она.

– Кажется, да. И знаешь что? Пусть. Они заслужили. Костры горят, мясо есть. Пускай гуляют.

– А мы?

– А мы… – я посмотрел на «Ерофеича», сиротливо стоящего у забора. – А мы пойдем проверим тот шов на котле. Пока Архип не проснулся и не испортил всё своим энтузиазмом.

– Ты неисправим, Воронов, – рассмеялась она, вставая и отряхивая платье.

– Куда собралась? После… после туда пойдем, – сказал я, увлекая её в дом.

* * *

Я стоял на крыльце и смотрел на двор. Народ потихоньку расходился, но костяк – тот самый, на котором держалась вся моя здешняя жизнь – всё ещё топтался у коновязи и кузницы. Они курили, смеялись, обсуждали вчерашние песни под гармонь.

И тут меня осенило.

Взгляд скользнул по лицам. Вот братья Черепановы – Ефим что-то горячо втолковывает Мирону, рисуя прутиком на песке. Рядом, привалившись плечом к косяку кузницы, стоит Кузьмич – старый литейщик, человек-рентген, видящий металл насквозь. Тут же, морщась от яркого солнца, трет переносицу Саша Раевский. Архип, Семён, Ермолай, Матвей, Фома…

Такой колоды козырей у меня на руках не было ни разу. Обычно они разбросаны по объектам: кто в Невьянске, кто на заимке, кто в шахте. Собрать их вместе – задача логистически сложная, требующая недели гонцов, кучу радиопередач и согласований. А тут – вот они. Все здесь. Уже не пьяные в стельку, но еще расслабленные, с открытыми головами.

Упустить такой момент было бы преступлением против прогресса.

Степан, который вчера почти не пил, проходил мимо с охапкой пустых штофов, звеня ими, как кандалами. Вид у него был благостный, почти пасторский.

– Степан, – окликнул я его тихо, но так, что он сразу сбился с шага.

Он подошел, вопросительно подняв брови над очками.

– Слушаю, Андрей Петрович. Еще сбитня?

– Брось посуду, – шепнул я ему на ухо, наклонившись. – У тебя ровно час. Собирай всех в контору. Черепановых, Кузьмича, Раевского, Архипа, Матвея, Семёна с Ермолаем. Всех бригадиров.

Степан моргнул. Благодушие слетело, как шелуха.

– В каком виде желаете их видеть? – деловито уточнил он. – Как есть?

– Как есть. Главное – чтобы соображали. Пока они трезвые… ну, или хотя бы не очень пьяные. Время не ждет.

Степан кивнул, аккуратно поставил бутылки на землю – уже не как ценный груз, а как отработанный материал – и растворился в толпе. Я видел, как он подходит к Ефиму, что-то коротко говорит, потом машет рукой Семёну.

Я развернулся и пошел в контору. В кабинете пахло остывшей печью и бумажной пылью.

На столе лежал мой блокнот. Тот самый, в кожаном переплете, с пятнами мазута на обложке. Я раскрыл его на последних страницах. Грифельные наброски, сделанные дрожащей рукой под липой у мадам Дюбуа, смотрели на меня немым укором. Кривые линии, помарки, но идея… Идея была живой.

Четыре такта. Впуск, сжатие, рабочий ход, выпуск.

Это было безумием. Пытаться построить дизель на технологиях начала девятнадцатого века – все равно что пытаться собрать смартфон из ламповых транзисторов. Но у меня не было выбора. Паровики жрали лес и уголь с аппетитом прорвы, они были опасными и требовали воды, которой зимой вечно не хватало, а летом было слишком много, но не там, где надо.

Дверь скрипнула. Аня вошла неслышно, как кошка. Она уже успела переодеться в еще более простое платье и теперь вытирала руки тряпкой.

Она заглянула мне через плечо, увидела эскиз цилиндра с форсункой и тихо присвистнула. Совсем не по-княжески.

– Ты серьезно, Андрей? – спросила она, касаясь моего плеча. – Прямо сейчас? У нас еще гости не разъехались, во дворе гармонь играет, у тебя второй день свадьбы…

– Именно сейчас, Аня. – Я поднял на нее глаза. – Как раз пока они все здесь. Пока они видели наши лампы и верят в чудо. Завтра они разъедутся по своим заводам, и их снова засосет текучка. А мне нужен штурм. Мозговой штурм.

Она посмотрела на чертеж, потом на меня. Усмехнулась.

– Ладно. Штурм так штурм. В этот раз пусть и мозговой, – она лукаво усмехнулась. – Что на повестке?

Я вырвал чистый лист из амбарной книги. Обмакнул перо в чернильницу.

– Три пункта, – сказал я, выводя жирные, крупные буквы.

1. Пламенный мотор. (ДВС).

2. Кровеносная система. (Шланги).

3. Тепло. (Центральное отопление).

Аня пробежалась глазами по списку. Её взгляд зацепился за третий пункт. Она молча взяла со стола карандаш, придвинула к себе черновик и начала что-то быстро считать.

– Если мы хотим греть тепляки, мастерские и школу от одного котла… – бормотала она, кусая губу. – Объём воды… теплоотдача чугунных труб… гидравлическое сопротивление… Андрей, нам понадобится насос, который будет гонять воду принудительно. Самотеком тут не обойтись, слишком большие расстояния.

Я смотрел, как она увлеченно чертит схему разводки труб, и сердце мое пело. Никаких «ах, оставь дела». Сразу в бой. Сразу к цифрам.

– С насосом решим, – кивнул я. – Главная проблема не в насосе. Главная проблема – в гибкости.

Я ткнул пальцем во второй пункт.

– Шланги. Мы научились делать резину для подошв и прокладок. Но нам нужны трубы. Гибкие и армированные, которые держат давление и температуру. Без них мы не соберем систему охлаждения для дизеля – он просто расплавится. Без них мы не сделаем нормальную разводку отопления – лопнет на первом же морозе от подвижек грунта.

Дверь отворилась без стука. На пороге стоял Мирон Черепанов.

Он прошел к столу, кивнул Ане и уставился на мой раскрытый блокнот.

Несколько минут он молчал. Я видел, как бегают его глаза по линиям, разбирая каракули, которые для любого другого были бы бессмыслицей. Поршень. Кривошип. Клапана. Отсутствие котла.

– Это же пушка, – наконец произнес он глухим голосом. – Андрей Петрович, это натуральная пушка.

– Точно, – подтвердил я.

Мирон сглотнул.

Следом зашел Ефим. Отец посмотрел на сына, потом на чертеж. Ему не нужно было объяснять. Он увидел идею сразу, целиком, как скульптор видит статую в глыбе камня. Он только покачал головой – медленно, из стороны в сторону. Но это было не отрицание. Это было изумление перед наглостью замысла.

Контора начала наполняться людьми.

Пришел Раевский. Сюртук на нем был помят, шейный платок сбился набок, но в руках он сжимал свой неизменный журнал, а за ухом торчал карандаш. Летописец был на посту. Он занял стратегическую позицию у окна, приготовившись фиксировать историю.

Ввалился Архип, заполнив собой половину пространства. За ним протиснулся Кузьмич, щуря подслеповатые глаза. Подтянулись бригадиры – Ермолай, Фома, Семён.

Комната загудела. Воздух быстро становился густым от запаха табака – мужики закуривали, не спрашивая разрешения, чувствуя важность момента. Дым слоился в лучах солнца.

Я встал. Взял лист, на котором написал три пункта, подошел к стене и пришпилил его к бревну ножом. Лезвие с хрустом вошло в дерево.

Постучал костяшками пальцев по бумаге.

Тук-тук-тук.

Этот звук сработал лучше любого колокола. Разговоры смолкли мгновенно. Десять пар глаз уставились на меня. Они знали этот тон. Когда командир стучит по бумаге – значит, кончились хороводы и началась работа. Значит, мир сейчас снова треснет по швам и начнет перекраиваться.

Я обвел их взглядом.

– Мужики, – начал я, понизив голос, чтобы они прислушивались. – Свадьба – дело хорошее. Погуляли знатно, спасибо вам за это. Но я вас собрал не тосты говорить. Тосты кончились. Скоро зима.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

– Мы научились жечь нефть в лампах. Хорошо. Свет есть. Мы научились ездить по грязи. Отлично. Но «Ерофеичи» жрут уголь и воду, как не в себя. Котлы – это прошлый век. Они тяжелые, они взрываются, они требуют кочегара с лопатой.

Я ткнул пальцем в первый пункт списка.

– Я хочу построить двигатель, который работает без котла. Без воды. И без кочегара. Двигатель, который пьёт ту самую черную жижу, что мы качаем из оврага, и превращает её в силу. Прямо внутри себя.

В комнате повисла тишина. Такая плотная, что было слышно, как жужжит осенняя муха, бьющаяся о стекло.

– Без пара? – недоверчиво переспросил Кузьмич. – Андрей Петрович, окстись. Железо же расплавится.

– Не расплавится, если мы сделаем ему правильные вены, – ответил я, глядя на него. – И вот тут, братцы, начинается самое интересное.

Я взял мел. Обычный кусок белого известняка, которым Тихон Савельевич писал азбуку на грифельной доске в нашей школе. Подошел к стене, где висел большой лист оберточной бумаги, пришпиленный ножом, и провел первую линию.

– Смотрите сюда.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Архипа. Мужики подались вперед, забыв про трубки. Даже Раевский, обычно скептичный, замер с карандашом наготове.

Я нарисовал цилиндр. Простой прямоугольник. Внутри – поршень, соединенный шатуном с коленвалом. Схема была примитивной, как наскальная живопись, но именно такая и была нужна. Если я начну сыпать терминами из двадцать первого века про стехиометрию и адиабатическое сжатие, они решат, что барин перегрелся на солнце.

– Это сердце, – сказал я, тыча мелом в центр рисунка. – Только оно не кровь качает, а силу рождает. Прямо внутри себя.

– Как пушка? – снова спросил Мирон, не отрывая взгляда от доски.

– Именно, – кивнул я. – Представьте пушку, в которую мы не ядро закатываем, а воздух. Обычный воздух, которым дышим.

Я нарисовал стрелку вниз.

– Поршень идет вниз, засасывает воздух. Потом идет вверх. И сжимает его. Сильно. Очень сильно.

Я обвел камеру сгорания жирным кругом.

– Настолько сильно, мужики, что воздуху становится тесно. Он начинает беситься. Греться.

Я посмотрел на Кузьмича. Старый литейщик сидел, прищурившись, и жевал ус.

– Кузьмич, ты знаешь, что будет, если кузнечные меха качнуть со всей дури, а выход заткнуть?

– Жар будет, – буркнул он. – И кожа лопнет, если пережать.

– Вот. А здесь у нас железо. Мы сжимаем воздух в шестнадцать раз. Представляете? Был объем с ведро, стал с наперсток. Температура там прыгает до того, что свинец плавится. Градусов шестьсот, а то и больше.

По рядам прошел шепоток. Шестьсот градусов – это серьезно. Это уже не шутки с паром, который обжигает, но не убивает мгновенно. Это дыхание преисподней в замкнутом объеме.

– И вот в этот самый момент, – я резко ткнул мелом в верхнюю точку цилиндра, отчего кусочек известняка раскрошился и осыпался белой пылью, – мы впрыскиваем туда крохотную каплю нашей солярки. Пшик! И всё.

Я развел руками.

– Ей не нужна искра. Не нужен фитиль. Она попадает в этот ад и вспыхивает сама. Мгновенно. Бабах! Газы расширяются, толкают поршень вниз, и маховик крутится.

Кузьмич медленно поднялся. Он подошел к рисунку, потрогал бумагу пальцем, словно проверяя её на прочность.

– Андрей Петрович, – голос у него был глухой, тревожный. – Ты говоришь – взрыв. Внутри цилиндра. Это ж… это ж какая стенка должна быть?

Он повернулся ко мне, и я увидел в его глазах настоящий ужас мастера, понимающего сопромат нутром, без формул.

– Это ж домну внутрь поршня засунуть! – выдохнул он. – Давление какое?

– Атмосфер двадцать будет на пике, – честно признался я. – Может, и тридцать.

– Тридцать… – Кузьмич покачал головой, и в тишине это слово прозвучало как приговор. – Котлы паровые на пяти-шести работают, и то, бывает, клепки вылетают, как пули. А тут тридцать… Рванёт, Андрей Петрович. Как пить дать рванёт. Разнесет этот цилиндр в клочья, и нас всех посечет.

Раевский, сидевший у окна, что-то быстро черкал в своем блокноте. Губы его шевелились, лицо бледнело с каждой секундой.

– Постойте, – он поднял голову, и вид у него был как у человека, увидевшего привидение. – Андрей Петрович, я тут прикинул… Если степень сжатия одна шестнадцатая… Да, температура будет под шестьсот. Но это же постоянные циклы нагрев-остывание. Термическая усталость металла! Наш чугун… даже тот, легированный, что мы с марганцем варили… он же хрупкий. Он на пределе будет работать. На самом краю. Треснет гильза.

В конторе стало так тихо, что я услышал, как тикают ходики на стене. Энтузиазм начал испаряться, сменяясь липким страхом перед неведомой силой. Они верили мне, но они верили и физике, которую знали своими руками.

– Треснет, если будем лить как попало, – вмешался Ефим.

Я посмотрел на него. Старший Черепанов не выглядел испуганным. Наоборот. В его глазах зажегся тот самый огонек, который я так ценил. Азарт инженера перед нерешаемой задачей. Он видел не опасность, он видел вызов.

– Андрей Петрович, – Ефим подался вперед, упираясь локтями в колени. – А стенки какой толщины планируешь?

– Сантиметра три, не меньше. И ребра охлаждения снаружи, чтобы тепло отводить.

– Три сантиметра… – он прикинул на глаз. – Тяжелая бандура выйдет. Но если взять сталь, а не чугун… Или гильзу стальную запрессовать в чугунную рубашку?

– Правильно мыслишь! – я щелкнул пальцами. – Гильзовка. Сменная. Лопнет – выбьем и новую вставим. Но корпус останется цел.

Аня сидела рядом, склонившись над своим листком. Она не вмешивалась в спор о металле. Она считала механику.

– Андрей, – тихо позвала она.

Я обернулся. Она показала мне расчеты.

– Маховик, – сказала она, и в голосе её была тревога. – Чтобы прокрутить это сжатие, чтобы инерции хватило проскочить мертвую точку при таком давлении… Нам нужен маховик весом пудов в двадцать. Не меньше.

Двадцать пудов. Триста двадцать килограммов бешено вращающегося чугуна. Если такая штука сорвется с оси, она проломит стену конторы, пройдет сквозь кузницу и остановится только где-нибудь в Вишире.

– Как наковальня, – хмыкнул Архип, заглядывая ей через плечо. – Только круглая.

– Зато и тяга будет такая, что горы своротим, – возразил я. – Это цена за мощь.

Я стер часть схемы и начал рисовать узел, который пугал меня самого больше всего.

– Но это всё – железо. Толстое, тяжелое, но понятное. Главная проблема не здесь.

Я вывел сбоку от цилиндра маленькую деталь. Топливный насос высокого давления. ТНВД.

– Смотрите. Мы имеем цилиндр, в котором уже сидит тридцать атмосфер сжатого, раскаленного воздуха. Это стена. Плотная, упругая стена газа. И нам нужно, ровно в одну тысячную долю секунды, пробить эту стену и впрыснуть туда топливо.

Я обвел насос кружком. я бы сделал.

– Значит, давление солярки должно быть еще выше. Атмосфер двести. Лучше триста. Чтобы она не потекла туда струйкой, как из чайника, а влетела туманом. Мгновенно.

Архип почесал бороду. Звук его ногтей по щетине прозвучал как скрежет надфиля.

– То есть… – он нахмурился, пытаясь осознать масштаб. – Нам нужна такая штуковина, которая давит крепче, чем давит на неё? Это ж как руками раздвигать стены, Андрей Петрович! Там же сальники повыдавливает к чертям собачьим!

– Никаких сальников, Архип. В том-то и дело.

Я нарисовал плунжерную пару. Цилиндрик внутри цилиндрика.

– Сталь по стали. Зеркало по зеркалу. Зазор между поршнем насоса и его гильзой должен быть… – я поискал сравнение. – Тоньше волоса. Намного тоньше. Микрон. Если там будет хоть малейшая щель, топливо под таким давлением просто просочится обратно. Или разрежет металл, как нож масло.

В комнате снова повисла тяжелая пауза.

Они смотрели на мой рисунок. Они представляли свои станки – хорошие, добротные, но все-таки кустарные. Станки, где точность измерялась «десяткой», в лучшем случае – «соткой». А я просил микрон.

– Это невозможно, – тихо сказал Раевский. – У нас нет такого оборудования. Даже в Туле нет. Даже у англичан, пожалуй, тоже нет.

– Оборудования нет, – согласился я. – Зато есть руки.

Я посмотрел на Ефима Черепанова. Мужик сидел молча. Он слушал внимательнее всех. Его глаза, выцветшие, окруженные сеткой морщин, смотрели не на доску, а куда-то внутрь процесса.

– А на что похожа эта притирка, Андрей Петрович? – вдруг спросил он скрипучим голосом. – На полировку ружейного ствола, поди? Когда шомполом с маслом да с толченым стеклом, часами, пока палец не заскользит, как по льду?

Я выдохнул. Он понял. Он ухватил суть.

– Точно, Ефим. Только еще тоньше. Пасты нужны алмазные, или корундовые, самые мельчайшие. И тереть. Тереть, пока металл не срастется, пока он не станет держать воду без всяких резинок.

Ефим медленно кивнул.

– Долго это. Муторно. Но… можно. Если руку набить. В Туле оружие полируют. А мы чем хуже?

Напряжение в комнате чуть спало. Задача из разряда «безумие и магия» перешла в разряд «адский труд, но понятный».

Я перевернул страницу на доске.

– С насосом будем воевать долго. Это я вам обещаю. Но есть еще одна беда.

Я нарисовал двигатель целиком, опутанный трубками.

– Он будет греться. Как та самая домна. Если мы его не охладим, поршень заклинит через минуту работы. Расширится и встанет колом. Значит, нужна водяная рубашка. Вода должна циркулировать, забирать тепло и уходить в радиатор.

Я посмотрел на Архипа и Митьку.

– Радиатор будет вибрировать. Двигатель будет трястись. Жесткие трубы лопнут. Нам нужны гибкие вены. Шланги.

Митька, наш молодой «резиновый король», встрепенулся.

– Как для насосов, Андрей Петрович?

– Серьезнее, Митя. Для насосов мы делали просто кольца. А тут нужны длинные рукава. Они должны держать кипяток внутри и мороз снаружи. И давление. И масло.

Я быстро набросал технологию.

– Берешь стальной прут – дорн. Наматываешь на него сырую резиновую ленту. Ту самую, с мазутом. Потом – слой пеньковой оплетки. Крест-накрест, туго, как косу плетешь. Потом еще слой резины. И в печь. Запекаешь, снимаешь с прута – получаешь шланг.

Митька кивнул. Уверенно, по-деловому. Он уже не боялся мазута и серы. Он знал, как они себя ведут.

– Сделаем, Андрей Петрович. Дорны Архип выкует. Пеньку просмолим. Завтра же начнем пробовать.

Прошка, сидевший рядом с ним, уже строчил что-то в своем блокноте, составляя список необходимого. «Пенька, сера, мазут, оправки…»

Я отошел от доски, отряхивая руки от мела. Белая пыль осела на рукавах сюртука, но мне было плевать.

Я обвел их всех взглядом. Десять человек в прокуренной комнате посреди тайги. Десять человек, которые только что согласились построить невозможное.

– Я не обещаю, что получится с первого раза, – сказал я твердо, глядя каждому в глаза. – Я больше чем уверен, что первый образец мы запорем. Может, он даже рванет, как предсказывает Кузьмич. Но мы не остановимся. Мы будем делать второй, третий, десятый. Пока он не заработает.

Я подошел к столу и положил ладонь на чертеж.

– Это машина, мужики, которая сожрет расстояние. Представьте: вы залили бак нашей вонючей жижи – и едете до самого Екатеринбурга и обратно без остановки. Не надо искать воду, не надо кидать уголь, не надо чистить топку. Сел и поехал. Это свобода.

В глазах людей что-то изменилось. Неуверенность ушла, уступив место тому самому азарту, который двигает горы.

Мирон переглянулся с отцом. Ефим едва заметно кивнул.

Кузьмич крякнул, вставая и расправляя плечи.

– Ну, раз Андрей Петрович сказал, что оно будет работать… – он усмехнулся в бороду. – То мы этого «дизеля» уж как-нибудь запряжем. Лишь бы чугуна хватило.

Архип сжал кулаки, разминая пальцы. Костяшки хрустнули так громко, что показалось, будто лопнула деревяшка.

– Давай чертежи, Андрей Петрович. Чё сидеть-то? День год кормит.

Они были в деле. Полностью. И я знал: если эти люди сказали «да», они прогрызут металл зубами, но сделают.