Текст книги "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7"

Автор книги: Ян Громов

Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Странное дело: раньше каждая поездка в город казалась мне вылазкой в тыл врага. Я ждал подвоха от каждого куста, проверял пистолет каждые полчаса и спал вполглаза. Сейчас же я ловил себя на мысли, что просто еду по делам. По своей земле. По своей дороге.

Тракт под гусеницами ложился плотно. Дорога, которую мы сделали была хорошей.

– Держит, – пробормотал я, глядя на убегающую ленту дороги. – Не зря горбатились.

Аня, сидящая рядом, чуть повернула голову. Она молчала всю дорогу. Не то чтобы угрюмо молчала, а скорее сосредоточенно. Так солдат молчит перед боем, проверяя амуницию. Нам предстояло выдержать третью беседу с отцом Серафимом и – что, возможно, было страшнее – её финальная битву с мадам Дюбуа за каждый сантиметр кружева на свадебном платье.

– О чем думаешь? – спросил я, перекрикивая шум машины.

Она поправила шляпку, которую ветер норовил сорвать, несмотря на вуаль.

– О корсете, Андрей. О том, что если мадам Дюбуа затянет его еще туже, я, пожалуй, упаду в обморок прямо у алтаря. И это будет весьма эффектно, но не к месту.

– Не падай, – усмехнулся я. – Я тебя поймаю, конечно, но ты тяжелая. В тебе теперь государственная тайна весом в три пуда.

Она фыркнула, уголки губ дрогнули в улыбке.

– Хам.

Я обернулся. Позади, метрах в пятидесяти, рысили Игнат и двое казаков. Кони шли бодро, привыкшие к соседству с паровым чудовищем. Игнат держал карабин поперек седла – привычка, въевшаяся в подкорку. Лишняя предосторожность, но береженого Бог бережет, а казак – стережет.

Мы проехали мост через Виширу. Мощные лиственничные сваи, забитые в дно – даже не шелохнулись под весом вездехода. Вода в реке была темная, осенняя, но чистая.

На встречу попался обоз. Торговцы, везущие муку и соль на северные прииски. Завидев «Ерофеича», лошади всхрапнули, но возницы сдержали их твердой рукой.

– Андрей Петрович! – крикнул старший, приподнимая картуз. – С богом!

Я махнул рукой в ответ.

– Популярность, – заметила Аня. – Раньше крестились и боялись.

– Привыкают. Человек ко всему привыкает, если это приносит пользу, а не только страх.

Я смотрел на дорогу, но мысли мои были уже в городе. Свадьба – это прекрасно, но производство не остановишь. Три дня в Екатеринбурге. Три дня без моего присмотра.

Архип справится, в этом я не сомневался. Кузнец знал дело туго. Мирон с Раевским удержат механический цех. А вот с галошами… Хорошо, что оставил четкие инструкции Митьке. Спрос растет, нельзя сбавлять темп. И нефть. Фома на тепляках должен выдать норму, даже если небо упадет на землю.

К обеду на горизонте показались купола екатеринбургских церквей и дымы заводов. Город жил своей суетной жизнью, переваривая железо, медь и человеческие судьбы.

Мы въехали через заставу. Караульный, увидев мой экипаж, вытянулся во фрунт и, кажется, даже щелкнул каблуками, хотя в пыли этого слышно не было.

Первым делом – к Степану.

Степан встретил нас на крыльце, сияя очками, как двумя маленькими солнцами.

– Андрей Петрович! Анна Сергеевна! – он буквально скатился по ступенькам. – Ждем-с, ждем-с! Самовар кипит, пироги с вязигой горячие.

– Пироги это хорошо, Степан Михайлович, – я спрыгнул на брусчатку, подавая руку Ане. – А как дела наши скорбные?

– Какие же скорбные? – удивился Степан, ведя нас внутрь. – Дела наши, смею доложить, процветающие! Но есть нюансы.

Мы прошли в кабинет.

– Докладывай, – я сел в кресло, вытянув затекшие ноги.

Степан достал папку.

– Первое и самое главное. Губернатор Есин прислал нарочного. Напоминает, что ждет демонстрацию. «Светлое будущее», как вы изволили выразиться в письме. Это через пять дней, Андрей Петрович.

– Знаю, – кивнул я. – Мы готовы?

– Более чем. Герр Штольц не подвел. Стекла – высший сорт, чистые, без пузырей. Пятьдесят штук, как заказывали. Лампы тоже готовы, начищены так, что бриться можно, глядя в резервуар. Горелки от Кузьмы пришли вчера, я проверил – тяга отличная, фитиль ходит плавно. Все упаковано, лежит в погребе, под замком и моей личной печатью.

– Керосин? – спросил я.

– А то, что вы привезли с собой, – Степан кивнул на окно, за которым разгружали «Ерофеича», – сейчас же спрячут. Семён с Демьяном уже занимаются. Три бутыли встанут рядом с лампами. Ключ у меня на шее.

Я выдохнул. Техническая часть была закрыта. Если Есин увидит, как горят эти лампы, он наш. А за ним – и весь город.

– Что с Демидовым? – подала голос Аня. Она сняла шляпку и теперь поправляла прическу перед зеркалом.

Степан деликатно кашлянул.

– Павел Николаевич… весьма активен. Он подтвердил, что все расходы по балу берет на себя. Зал Дворянского собрания арендован. Оркестр выписан из Перми, говорят, лучший в губернии. Приглашения разосланы всем значимым фамилиям. Текст согласован.

Аня обернулась, глаза её сияли.

– Из Перми? Тот самый, где скрипач-виртуоз?

– Именно так, Анна Сергеевна. Дядя ваш решил не мелочиться. Видимо, хочет показать, что родство с Вороновым – это не мезальянс, а стратегический союз равных.

Я поморщился. Бал. Скрипачи. Танцы.

– Скрипач – это прекрасно, – сказал я. – Лишь бы он мне на ухо не пиликал, пока я буду есть. А то ведь и подавиться можно.

Аня рассмеялась, подходя ко мне и кладя руки на плечи.

– Андрей, занудство тебе не к лицу. Это праздник. Наш праздник. И политика, помнишь?

– Помню, – вздохнул я. – Политика в ботинках, которые жмут.

Степан смотрел на нас с умилением, протирая очки платочком.

– Есть еще новость, Андрей Петрович. По части… так сказать, безопасности.

Я напрягся.

– Шпионы?

– Нет, хуже. Сплетни. Ходят слухи, что вы продали душу какому-то заморскому дьяволу в обмен на секрет «черной мази», которой колеса мажете. Говорят, она не горит и в воде не тонет, потому что замешана на пепле грешников.

Я расхохотался. Громко и от души.

– На пепле грешников? Красиво. Надо будет Архипу сказать, пусть сажи побольше сыпет, для антуража.

Вечером мы собрались за столом. Это был тот редкий момент, когда иерархия отступала на второй план. Степан, Игнат, Семён – мой старший мастер с прииска, которого я взял с собой в город, Демьян – помощник Степана. И мы с Аней.

На столе дымился самовар, стояли пироги, соленья и запотевший штоф.

– Ну, – я поднял кружку с горячим, пряным сбитнем. Водку я пить не стал, завтра к священнику, негоже с перегаром. – Давайте. За то, чтобы всё у нас получилось. И свадьба эта шумная… И керосин, чтоб горел ярко и не коптил. И бал этот демидовский, чтоб паркет выдержал мои сапоги.

Мужики заулыбались.

– И чтоб без войны, Андрей Петрович, – басом добавил Игнат, поднимая свою чарку. – Хотя бы до октября. А там снег ляжет, воевать сложнее станет.

– Вот это правильно, – кивнул я. – Мир нам нужен. Сейчас мы строим. А строить под пулями – удовольствие ниже среднего.

Мы чокнулись. Сбитень обжег горло приятным теплом.

Аня сидела рядом, разрумянившаяся от тепла и чая, и нежно смотрела на меня.

– Знаешь, – шепнула она мне, когда общий разговор переключился на обсуждение цен на овес. – Я думаю, Есин будет в восторге.

– От ламп?

– От всего. От того, как ты держишься. Ты ведь изменил этот город, Андрей. Даже не живя в нем. Просто своим существованием.

Я посмотрел в окно, где сгущались сумерки. Где-то там, в темноте, стояли уличные фонари, в которых тускло чадили масляные фитили. Скоро они погаснут.

Потому что мы привезли свет.

– Посмотрим, Аня, – ответил я. – Завтра будет день, завтра будет пища. А сейчас – спать. Утром у нас беседа о душе. А это, доложу я тебе, работа потяжелее, чем уголь кидать.

* * *

Утро началось не с привычного грохота «Ерофеича», а с колокольного звона. Мы шли в Екатерининский собор. Солнце, уже по-осеннему низкое, но еще злое и яркое, било в высокие витражи. Внутри храма воздух казался густым от ладана и пылинок, танцующих в столбах света. Разноцветные зайчики – красные, синие и золотые – ползли по истертым плитам пола, по окладам икон, по лицам прихожан, превращая суровую церковную полутьму в какое-то детское, радостное калейдоскопное чудо.

Я поймал себя на мысли, что впервые за долгое время захожу в церковь не как «политик», которому нужно договориться с батюшкой об освещении школы, и не как «инженер», оценивающий акустику сводов. Я шел как человек, которому предстоит шагнуть в неизвестность. И, черт возьми, мне это нравилось.

Отец Серафим ждал нас не в общем зале, а в ризнице. Маленькая комнатка казалась островком тишины посреди городского шума.

– Заходите, дети мои, – он улыбнулся нам так просто, словно мы заскочили к старому соседу одолжить соли, а не пришли решать судьбу своих бессмертных душ. – Рассаживайтесь. Сейчас чайку сообразим.

На низком столике, заваленном книгами в кожаных переплетах, пыхтел пузатый медный самовар. Настоящий, ведерный, с сапогом для раздува, стоявшим тут же, у печки. Этот бытовой, уютный штрих сбил весь пафос, который я невольно нагнал на себя по дороге.

Священник разлил чай по блюдцам. Темный и крепкий, с плавающими в нем чаинками.

– Берите сахар, вприкуску, – он пододвинул колотую сахарную голову. – Ну что, Андрей Петрович, Анна Сергеевна. Вот и третья встреча наша. Последняя пред порогом.

Я напрягся, ожидая каверзных вопросов. На первой беседе он гонял меня по догматам, на второй – выворачивал душу наизнанку вопросами о смирении и крахе. Я приготовился защищаться, подбирать слова, искать аргументы.

Но отец Серафим молчал, прихлебывая чай. Он смотрел на нас поверх пара, и взгляд его был не испытующим, а каким-то… теплым.

– Сегодня не буду спрашивать, – сказал он наконец, отставляя блюдце. – Сегодня слушать будете. Потому как спрашивать поздно. Решение, вижу, приняли. И не умом холодным, а сердцем.

Он поправил крест на груди.

– Люди часто путают венчание с праздником. Думают о гостях, о том, не прокиснет ли заливное, и как бы невеста фатой свечу не задела. Это суета, дети мои. Пена морская. Венчание – это не обряд. Это клятва.

Голос его звучал тихо, почти шелестел, но в маленькой ризнице каждое слово падало весомо, как золотой червонец на дубовый стол.

– Вы даете слово. Не мне. И даже не Господу – он и так все знает. Вы даете слово друг другу. И себе. На всю жизнь. Страшно это слово, потому что назад его не заберешь. Это как в шахту спуститься – либо с добычей выйдешь, либо завалит. Только тут шахта длиною в жизнь.

Я слушал его и ловил себя на странном ощущении. Ритуал, церковные каноны, вся эта внешняя мишура отступали на второй план. Оставалась только суть. Голая и неприкрытая правда. Я беру эту женщину. Не как трофей, не как выгодную партию, не как украшение моей «империи». Я беру её как часть себя. Как душу и сердце.

Если будет больно ей – будет больно мне. Если упаду я – упадет она.

Я посмотрел на Аню. Она сидела прямо, сцепив руки на коленях. В уголках её глаз блестели слезы. Не от горя, нет. От напряжения. От торжественности момента, которая давила на плечи, но не пригибала к земле, а, наоборот, заставляла расправить спину. Ей тоже было страшно. Но она не отводила взгляда от лица священника, впитывая каждое слово.

– Я многих венчал, – продолжал отец Серафим, глядя куда-то сквозь нас, в прошлое. – Видел пары, что стояли перед аналоем и думали: «А хватит ли приданого, чтобы долги покрыть?». Видел тех, кто думал: «Красиво ли я смотрюсь в этом платье?». Видел и тех, кто вообще не думал, а только ждал конца службы, чтобы поскорее к столу сесть.

Он перевел взгляд на меня, потом на Аню.

– А вы… вы друг о друге думаете. Сейчас, в эту минуту. Я вижу. И это, Андрей, Анна, самое правильное, что может быть. Фундамент это. Камень краеугольный. На нем и дом устоит, и буря не страшна.

Он помолчал, давая словам осесть.

– Готовы ли вы принять этот крест? Не как ношу, а как дар? Готовы ли идти вместе, даже если дорога в бурелом заведет?

Вопрос прозвучал просто, без церковнославянских особенностей.

Я вдохнул. Внутри меня было тихо. Никаких сомнений. Никакого страха, что я делаю ошибку. То самое чувство, когда ты долго рассчитывал сложный механизм, чертил, спорил и переделывал – и вот, наконец, все детали встали на места. Щелк. И механизм заработал.

– Готов, батюшка, – ответил я твердо. – Как никогда в жизни не был готов.

Мой голос прозвучал глухо в тишине ризницы, но уверенно. Я не врал. Ни себе, ни ему.

Аня не смогла ответить сразу. Она судорожно вздохнула, пытаясь справиться с комком в горле. Просто кивнула, быстро и прерывисто, и сжала мою руку под столом. Её ладонь была горячей и влажной.

Отец Серафим улыбнулся.

– Ну, вот и славно. Вот и хорошо.

Он поднялся, и мы встали следом. Он поднял руку, складывая пальцы для благословения.

– Благословляю вас, дети мои. Идите с миром. Венчание назначаю на второе сентября. После ранней литургии, в полдень, когда солнце в зените будет. Чтобы жизнь ваша была такой же ясной и полной света.

Он размашисто перекрестил нас.

Мы вышли из прохладного полумрака собора на залитую солнцем паперть, и меня словно ударило свежим воздухом. Шум города, крики извозчиков – все это обрушилось на нас, возвращая в реальность.

Но реальность эта стала другой.

Я повернулся к Ане и, не обращая внимания на прохожих, крепко обнял её за плечи, притягивая к себе. Она уткнулась носом мне в грудь, в лацкан сюртука.

– Четыре дня, – шепнула она, и я почувствовал её дыхание через ткань. – Андрей, осталось всего четыре дня.

– Четыре дня, – эхом отозвался я.

Сердце колотилось в ребрах, как поршень на форсаже. Тук-тук-тук. Это был азарт. Предвкушение. Драйв. Как перед запуском новой, сложной, но безумно красивой машины, которую ты сам спроектировал.

Мы пошли по улице, не разжимая рук. Екатеринбург жил своей жизнью: купцы торговались, приказчики бегали с поручениями, а дамы прогуливали собачек. А я шел и вдруг понял одну простую вещь.

За всё то время, что я здесь, в этом девятнадцатом веке – с момента, как очнулся в тайге, ободранный и злой, до сегодняшнего дня, – я ни разу не был по-настоящему счастлив. Я был горд успехами, я был доволен удачными сделками, я радовался победе над врагами. Но это было счастье воина, выжившего в бою. Счастье с привкусом железа и крови.

А сейчас… сейчас мне было просто хорошо. Легко и ясно. Словно с плеч сняли пудовый рюкзак, который я тащил все эти месяцы, даже не замечая его тяжести. Решение принято. Рубикон перейден. Мосты сожжены, и слава Богу.

– Андрей! – Аня дернула меня за рукав, возвращая с небес на екатеринбургскую брусчатку.

– А?

Она кивнула на знакомую вывеску с золотыми виньетками, висевшую на другой стороне улицы.

– Теперь – к мадам Дюбуа. У нас последняя примерка, помнишь?

Я посмотрел на вывеску «Моды и Платья» как на амбразуру вражеского дота.

– Помню, – вздохнул я, чувствуя, как возвышенное настроение слегка приземляется. – Куда ж я денусь.

Аня рассмеялась – звонко и легко.

– Не вздыхай так тяжко, Воронов. Это ненадолго. Час позора, и домой.

– Лавка под липой свободна? – с надеждой спросил я.

– Свободна, но потом, как выгонят тебя, так и пойдешь, – засмеялась Аня.

Я покорно побрел за ней к дверям модного салона. Лавка под старой липой напротив входа действительно пустовала, словно ждала именно меня, верного оруженосца, сопровождающего свою даму на битву с кружевами и корсетами. И знаете что? Даже эта перспектива – сидеть час под деревом и смотреть на прохожих – казалась мне сегодня отличным планом.

* * *

Мадам Дюбуа встретила нас на пороге своего салона в состоянии, близком к контролируемому безумию. Если бы Наполеон при Ватерлоо командовал швеями, а не гренадерами, он бы выглядел именно так: с игольницей на запястье вместо часов и сантиметровой лентой вместо орденов.

Вся мастерская напоминала поле битвы, где столкнулись армии шелка, кружев и бархата, и никто не выжил. Обрезки дорогой ткани устилали пол пестрым ковром, а в воздухе как будто висела взвесь из мелких ниточек и пудры.

– Месье Воронов! – воскликнула француженка, едва я переступил порог. – Вы здесь лишний! Абсолютно, категорически лишний! Ваша аура… она слишком… рабочая! Вы сбиваете нам настройку корсета!

Я даже рот открыть не успел.

– Вон! – она указала на дверь с таким вельможным жестом, что любой граф почёл бы за честь удалиться. – Гуляйте, месье! Дышите воздухом! Кормите голубей! Но ради Бога, не дышите здесь! Шёлк требует тишины и женской энергетики!

Аня, стоящая за её спиной, только виновато развела руками и подмигнула. Мол, прости, любимый, тут другие джунгли, и законы соответствующие.

– Понял, – кивнул я, отступая на шаг назад, на улицу. – Сдаюсь без боя. Ухожу в изгнание.

Дверь захлопнулась перед моим носом с решительным щелчком и перезвоном колокольчика, отрезая меня от мира высокой моды и возвращая в грешную реальность екатеринбургской улицы.

Я вздохнул и посмотрел на свое привычное убежище – ту самую лавку под старой липой. Она была свободна. Кажется, даже голуби меня узнали. Один, толстый и сизый, с наглой рыжей отметиной на крыле, скосил на меня глаз и курлыкнул, словно спрашивая: «Ну что, опять выгнали?».

– Опять, брат, – буркнул я, усаживаясь на нагретое дерево. – Женщины строят красоту, а мужчины ждут. Таков закон природы.

Я достал из кармана свой потрепанный блокнот и открыл чистую страницу.

Карандаш привычно лег в руку.

Дизель.

Мысль о нем не давала покоя. Она зудела где-то на подкорке, как заноза. Я закрыл глаза, восстанавливая в памяти чертежи из прошлой жизни. Двигатель Рудольфа Дизеля. Точнее, его потомки, доведенные до ума. Здесь, в девятнадцатом веке, с нашими допусками и материалами, современный высокооборотистый мотор не построить. Лопнет и рассыпется.

А вот тихоходный, большой, судовой дизель… Тот, что делает сто оборотов в минуту, но тянет как стадо мамонтов.

Я начал набрасывать контур цилиндра.

Степень сжатия. Это камень преткновения. В бензиновом моторе сжимают смесь, и она взрывается от искры. В дизеле сжимают чистый воздух. Сильно сжимают. До двадцати, а то и тридцати атмосфер. Воздух раскаляется от сжатия до температуры плавления свинца. И в этот момент туда впрыскивается топливо.

Я нарисовал поршень. Длинноходный и массивный. Чугун. Наш уральский чугун с добавками, которые мы с Архипом научились варить, должен выдержать. Но стенки цилиндра придется делать толстыми. Сантиметра три, не меньше.

Главная проблема – топливный насос. ТНВД. Плунжерная пара. Там зазоры должны быть в микроны. Как это сделать на станках, которые мы собрали из г*вна и палок?

Притирка. Только ручная притирка. Долгими зимними вечерами, с алмазной пастой, которую еще предстоит где-то достать.

Я увлекся. Время перестало существовать. Я чертил форсунку, пытаясь придумать, как заменить прецизионную иглу клапаном, который можно выточить на токарном станке. Может, использовать принцип насос-форсунки? Ударный привод?

– Месье Воронов?

Я вздрогнул, выныривая из мира поршней и шатунов.

Надо мной стояла мадам Дюбуа. Она сияла. Нет, не так. Она излучала свет, как новенький маяк. Её прическа немного растрепалась, на щеке было пятно от мела, но вид у неё был победителя.

Я глянул на часы. Полтора часа. Рекорд. В прошлый раз я просидел здесь почти три, успев пересчитать всех ворон в округе.

– Готово? – спросил я, вставая и пряча блокнот.

– Готово? – переспросила она с возмущением. – Месье, разве можно сказать «готово» про Мону Лизу? Это шедевр! Это триумф! Это достойно Парижа, Вены, да что там – самого Петербурга!

Дверь салона открылась, и на крыльцо вышла Аня.

На ней было её обычное дорожное платье – все то же простое и практичное. Но лицо…

Она светилась. Глаза блестели так, словно она только что выиграла в лотерею или запустила ракету в космос. Щеки раскраснелись. Она сбежала по ступенькам – легкая, стремительная, и я понял: платье действительно удалось. Женщина не может так сиять, если на ней надето что-то посредственное.

Мадам Дюбуа вынесла следом огромный чехол из плотной белой ткани, похожий на саван для рояля.

– Осторожнее! – кудахтала она. – Не помните! Кружево живое, оно дышит!

Аня приняла чехол бережно, как ребенка.

– Сколько? – спросил я, доставая бумажник.

Мадам назвала сумму. Цифра была внушительной – на эти деньги можно было купить пару хороших рабочих лошадей или полтора десятка повозок угля. Но я не торговался.

Я отсчитал ассигнации, добавил сверху еще две сотенных.

– Это за скорость, мадам. И за то, что моя невеста улыбается так, будто съела солнце.

Француженка расплылась в улыбке, ловко пряча деньги в декольте.

– О, месье Воронов! Вы настоящий кавалер! Если бы все мужчины понимали, что счастье женщины измеряется метрами брюссельского кружева, мир был бы идеален!

– Идем? – Аня взяла меня под руку свободной рукой.

Мы двинулись по улице. Она несла чехол перед собой, стараясь, чтобы он не касался даже её собственного платья.

– Почему так быстро? – спросил я.

– Потому что это оно, Андрей. Сразу. Как только надели. Ничего не пришлось подкалывать, ушивать или менять. Оно село как вторая кожа. Мадам Дюбуа чуть не разрыдалась от умиления. Сказала, что у меня «фигура, созданная Богом для шелка».

– Я ей это говорил еще месяц назад, – хмыкнул я. – Бесплатно.

Мы прошли квартал.

Вдруг Аня остановилась. Прямо посреди тротуара, заставив какого-то купчика шарахнуться в сторону.

– Андрей, – сказала она тихо.

– Что? Чехол тяжелый? Давай я…

Она не дала мне договорить. Она просто шагнула ко мне, привстала на цыпочки и, не обращая внимания на чехол, который уперся мне в живот, поцеловала.

Прямо на улице. Днем. В девятнадцатом чопорном веке.

Это был не скромный поцелуй невесты. Это был поцелуй женщины, которая счастлива до одури и которой плевать на весь мир. Длинный, нежный и сладкий. У меня перехватило дыхание. Я почувствовал вкус её губ, запах её духов и то, как колотится её сердце.

Где-то рядом крякнул прохожий.

– Ишь ты! – донеслось до меня. – Срамота-то какая!

Скрипнула телега.

– Во дают! – присвистнул какой-то малец.

Я открыл глаза, когда Аня отстранилась. Щеки у меня пылали. Я, Андрей Воронов, который в прошлой жизни видел такое, от чего краснели бы портовые грузчики, который здесь прошел через кровь, тиф и тайгу… я стоял посреди улицы, красный как гимназист-переросток.

Аня смеялась. Тихо и заливисто, глядя на мое смущенное лицо.

– Что, страшно, инженер? – шепнула она, и в глазах её прыгали чертики. – Привыкай, муж. Через четыре дня я буду целовать тебя в соборе. Перед всем городом. Перед губернатором, перед дядей, перед Богом. И мне будет всё равно, кто там что крякает.

Она подмигнула.

– Ты, кажется, хотел скандала? Ты его получишь. Мы будем самой скандальной и самой счастливой парой в этой губернии.

Я выдохнул, чувствуя, как смущение уступает место какой-то бесшабашной радости.

– Ты сумасшедшая, Анна Сергеевна.

– А ты женишься на мне. Значит, ты вдвойне сумасшедший.

– Согласен. – Я крепче перехватил её руку.

– Идем. Нас ждут великие дела. И галоши.

– И дизель, – добавила она, кивнув на мой карман, где лежал блокнот. – Ты ведь его рисовал, пока сидел под липой?

– Откуда ты…

– У тебя грифель на пальце. И вид такой… задумчиво-механический. Ты всегда так выглядишь, когда придумываешь, как заставить железо работать за человека.

Мы шли дальше по улице. Прохожие оборачивались. Кто-то осуждающе качал головой, кто-то улыбался. Но нам было плевать. Мы были в своем коконе. Два счастливых безумца, которые собираются перевернуть этот мир вверх дном, построить империю на болоте и при этом успевают любить друг друга так, что искры летят.

Вечером, в конторе Степана, мы зажгли керосиновую лампу. Теплый, ровный свет залил комнату, отбрасывая мягкие тени по углам.

Аня открыла платяной шкаф. Он был пуст и вычищен до скрипа специально для этого момента.

Она повесила чехол внутрь. Расправила ткань. Провела рукой по белой поверхности, словно гладила невидимое животное.

– Всё, – сказала она тихо, закрывая дверцы. Ключ в замке повернулся с мягким щелчком.

Она повернулась ко мне. Её лицо было спокойным и серьезным.

– Теперь я готова, Андрей. И к войне и к миру. И даже к балу… И к жизни. С тобой.