Текст книги "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7"

Автор книги: Ян Громов

Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Конечно, я понимал пропасть между мечтой и реальностью. Дизель требует не просто железа. Ему нужна прецизионная точность. Топливный насос высокого давления – это вам не паровой золотник, там зазоры в микроны. Форсунки, распыляющие топливо в туман. Поршневые кольца из легированной стали. Степень сжатия такая, что нынешний чугун может просто не выдержать и лопнуть.

Но дорога в тысячу ли началась сегодня, с этих кривых, вонючих резиновых колес.

У меня уже есть топливо, есть «резина», у меня есть металл, который становится лучше с каждой плавкой, и есть люди – Черепановы, Архип, Раевский, – которые готовы поддержать любое мое начинание, каким бы абсурдным оно не казалось на первый взгляд.

Я протянул руку в темноту и сжал пальцы, словно держал невидимый руль.

– Подожди, Зверь, – одними губами прошептал я в душную темноту. – Я тебя восстановлю. Не сейчас. Но я тебя сделаю. Ты еще пройдешь по этому Уралу, пугая медведей своим рыком.

Рядом завозилась Аня. Она сонно вздохнула, перекатываясь на другой бок, и ее рука легла мне на грудь.

– Ты опять? – пробормотала она, не открывая глаз.

– Что опять?

– Разговариваешь с машинами. Я слышала. Шепчешься с кем-то… Железяки свои заговариваешь?

– Сплю я, – соврал я, накрывая её ладонь своей. – Приснилось что-то.

Она приоткрыла один глаз. Даже в темноте я почувствовал этот взгляд. Внимательный и чуть насмешливый.

– Врёшь, Воронов. У тебя глаза горят. Я даже в темноте вижу, как они светятся, будто у кота. Что придумал на этот раз? Какую еще адскую кухню варить будем?

Я улыбнулся. От неё ничего не скроешь. Она чувствовала этот мой зуд изобретательства, как барометр чувствует бурю.

– Потом, – шепнул я, целуя её в макушку. – Потом расскажу. Когда нарисую. Там… сложно. Пока только мысли.

Она зевнула, устраиваясь поудобнее у меня под боком.

– Ладно. Рисуй, изобретай… – её голос становился всё тише, переходя в сонное бормотание. – Только, ради Бога, Андрей… чтоб это не убило тебя.

– Не убьет, – пообещал я. – Скорее… даже наоборот. Сделает сильнее.

– Угу… сильнее… – выдохнула она и через минуту уже ровно сопела, снова провалившись в сон.

Я лежал, слушая её дыхание, и чувствовал, как бешеная скачка мыслей замедляется. Мечта о «Звере», о дизельном сердце для моей империи, медленно уходила на глубину, в подвал сознания. Но она не исчезла. Она затаилась там, как тяжелая нефть в пласте, ожидая своего часа и своего бура.

Глава 9

Наблюдать за тем, как мое «черное золото» превращается в нечто осязаемое и полезное, было чертовски приятно. Даже приятнее, чем пересчитывать золотой песок. Золото – оно холодное и капризное, сегодня есть, завтра жила иссякла. А вот химия… химия – дама верная, если знать к ней подход.

После того как тележка с новыми мазутно-серными колесами триумфально прошла испытания, я решил не останавливаться. Колеса – это стратегический транспорт, это артерии прииска. Но есть еще и ноги. Обычные крестьянские рабочие ноги, которые здесь, на Урале, большую часть года месят грязь, мокнут и гниют.

– Архип, – позвал я кузнеца, когда тот вытирал руки после очередной ковки. – У нас в каменном сарае угол свободный есть?

– Найдем, Андрей Петрович. А чего затеяли? Опять куличи черные печь будем?

– Будем. Только теперь помельче калибром. Обувать народ станем.

Мы расчистили угол в каменном цеху, подальше от основного жара, но чтобы тепло было. Там и организовали наш первый «обувной участок». Звучит громко, а на деле – стол, пара лавок, котел для разогрева массы да полки с формами.

Формы эти, кстати, отдельная песня.

– Аня, – обратился я к своей будущей жене, когда мы вечером сидели в конторе. – Мне нужна статистика.

Она оторвалась от книги, приподняла бровь.

– Какая именно? По добыче или по расходам на керосин?

– По ногам.

Она рассмеялась, откладывая томик в сторону.

– Андрей, ты иногда умеешь удивить. Зачем тебе статистика ног?

– Подошвы делать будем. Массово. Не кустарно, как Сеньке на коленке лепили, а по-взрослому. Нужны размеры. От самого малого, детского, до… ну, скажем, до лапы Архипа.

Аня тут же включилась в игру. За полчаса мы с ней набросали таблицу из семи типоразмеров.

– Смотри, – она чертила грифелем по бумаге. – Самый ходовой – это средний мужицкий. Тут форм нужно штуки три сразу. Потом поменьше – для подростков и женщин – тут пары хватит, если кто вообще решится такие колодки носить. Ну и детский обязательно. Дети в школу ходят, ноги вечно мокрые.

– И гигантский, – добавил я. – Для таких медведей, как Архип или Игнат.

К работе я привлек двух парней из «гвардии» Николая. Молодые и башковитые. Звали их Митька и Прошка. Им эта возня с «черным тестом» понравилась даже больше, чем шлюзы мыть. Там спину гнешь на ветру, а тут – в тепле, процесс творческий, да пахнет… ну, своеобразно, зато мухи не кусают.

Технологию мы отточили быстро. Пеньки у нас было завались, спасибо Елизару и его староверам-родственникам. Сажи – полные трубы.

– Гляди, Прошка, – учил я парня. – Тесьму кладешь змейкой. Вот так, от пятки к носку. Это арматура. Если камень острый попадется, то резина сдюжит, а тесьма не даст трещине пойти дальше.

Парни схватывали на лету. Разогревали массу в котле до тягучего состояния, заливали в деревянные формы, смазанные салом, утапливали пеньковую змейку, сверху доливали еще слой. Потом – под пресс и на прогрев.

За смену успевали сделать пар десять-двенадцать. Немного? Как посмотреть. За неделю – это уже полсотни пар сухих ног.

Первую партию мы, конечно, пустили на своих. «Лисий Хвост» стал испытательным полигоном.

Вечером в бараке стоял ажиотаж. Мужики крутили в руках черные, еще пахнущие серой пластины, гнули их и так и сяк.

– Ишь ты, – кряхтел старый забойщик, прилаживая подошву к своему стоптанному сапогу. – Тяжеленькая. Зато плотная, как копыто у черта.

– Клей и шей, дядя Вася, – подбадривал я. – Дратвой прошей насквозь, она материал держит мертво. Мазутом горячим мазни для схватки.

На следующее утро плац выглядел забавно. Половина артели вышагивала в обновках, топая нарочито громко и прислушиваясь к глухому звуку.

Эффект превзошел ожидания. Я, конечно, верил в свою химию, но практика – вещь упрямая.

Обед. Мужики валят с работы. Обычно они шли, выбирая сухие островки, прыгая по доскам. А тут смотрю – идут напрямик. Через грязь, через лужи у коновязи.

– Ну как, Степан? – окликнул я одного из плотников.

Тот расплылся в улыбке.

– Андрей Петрович, благодать! Ей-богу, благодать! Раньше к обеду портянки хоть выжимай, а сейчас сухо! И тепло, от земли холод не тянет.

– Не скользит?

– Куда там! Вгрызается! Я давеча бревно тесал, ногой уперся – стоит как влитая.

Слух про «вечную подошву» разлетелся по прииску быстрее лесного пожара. К вечеру у дверей каменного цеха выстроилась очередь.

– Андрей Петрович, – подошел ко мне Игнат, почесывая затылок. – Там… это… мужики с «Виширского» просили. И на «Змеиный» бы надо. Там вообще беда, шурфы обводненные, ребята по костяшки в жиже.

Я кивнул.

– Будет. Митьке с Прошкой я уже сказал – пусть в две смены работают, если надо, я им доплачу. На следующий обоз грузите ящик. Пусть и там народ порадуется.

Но самым главным для меня стал вердикт Елизара. Старовер подошел к делу обстоятельно. Взял одну из подошв, долго вертел в узловатых пальцах, нюхал, даже на свет посмотрел, хотя чего там увидишь – чернота одна.

Вокруг собралась кучка его единоверцев, которых он позвал показать нашу новинку. Они на «бесовские новинки» всегда косились с подозрением. Если Елизар скажет «нет» – ни один из них эту резину на ногу не нацепит, хоть умри.

Елизар поскреб ногтем протектор.

– Не бесовщина это, – наконец проронил он веско. – Ремесло. Умом сделано, для пользы людской. Пускай.

Я выдохнул.

– Спасибо на добром слове, Елизар.

– А то, что пахнет… – он усмехнулся в бороду. – Так и деготь не розами благоухает, а телегу мажем. Добро.

Я едва сдержал улыбку. Одобрение Елизара здесь, в тайге, стоило побольше губернаторской печати. Это был знак качества для местных.

Вечером мы с Аней подбивали итоги в конторе. Она сидела за своим столом, что-то быстро подсчитывая на счетах.

– А знаешь, Андрей, – сказала она вдруг, не поднимая головы. – Это ведь золотое дно.

– Какое именно? У нас тут всё золотое дно, куда ни копни.

– Подошвы эти. Артель мы обуем, это понятно. Но город… Представь, если наладить поставку в Екатеринбург. Там же тоже слякоть, не меньше нашего. Извозчики, приказчики, разносчики… Если мы предложим им дешевую, вечную подошву – с руками оторвут.

– И галоши, – напомнил я.

– Галоши само собой. Но подошва – проще. Купил, прибил к любому сапогу – и ходи. Это еще одна ниточка, Андрей. Мы привяжем город к себе. Сначала свет, теперь вот… сухие ноги.

Я подошел к окну. За стеклом гудела налаженная, размеренная жизнь моего маленького государства. Дымили трубы, стучали молотки и в окнах горели огни керосиновых ламп.

– Подождем, Аня. Галоши – приоритет. Это товар штучный, дорогой. А подошвы… это пока так, для поддержки штанов. Сначала себя обеспечим, потом соседей, а там и о городе подумаем. Масштабировать надо с умом, а то пупок развяжется.

Самым приятным во всей этой истории была экономика. Я смотрел на отчеты Митьки по расходу материалов и душа пела.

Мазут – наш собственный, дармовой, по сути. Сажа – со стенок труб. Глина – под ногами. Пенька – копейки. Сера – да, покупная, но расход ее на одну подошву был мизерным, как щепотка соли в суп.

На партию в двадцать пар уходило меньше ведра смеси. Раньше этот гудрон мы бы просто слили в яму или сожгли без толку, коптя небо. А теперь каждая капля этой черной жижи превращалась в полезную вещь. И не просто полезную, а необходимую.

Безотходное производство. Красивая и элегантная схема, замкнутая сама на себя.

Я взял в руки готовую подошву – еще теплую.

– Ну что, черномазая, – тихо сказал я ей. – Послужишь.

В дверь постучали. На пороге стоял Архип, в новых сапогах с толстой черной подметкой. Топал он теперь мягко, по-кошачьи.

– Андрей Петрович, там Митька спрашивает: форму для детских совсем маленькую делать? У Ваньки Косого дочке три годка, просил уважить.

– Делай, Архип. И для трехлеток делай, и для годовалых, если надо. Пусть с малолетства привыкают, что у Воронова ноги сухие.

Архип ухмыльнулся и исчез в темноте коридора. А я положил подошву обратно. Хороший день. Продуктивный. И ноги, кстати, действительно сухие.

* * *

С галошами дело оказалось сложнее, чем с подошвами.

Подошва – штука плоская. Вырезал блин, шлёпнул на сапог, прижал – готово. А галоша – это объем. Это геометрия. Тут нужно не просто наляпать резину, а повторить изгиб стопы, обнять пятку, не передавить подъем и сделать так, чтобы эта черная лодочка сидела на ноге, как влитая, а не болталась, как калоша в прямом смысле этого слова.

Мы пробовали лепить «на глазок», обмазывая старые сапоги. Получилась ерунда. Резина при запекании давала усадку, и готовое изделие потом приходилось натягивать на сапог с помощью лома. Или, наоборот, оно спадало при первом же шаге, хлюпая грязью.

– Не пойдёт, – отрезал я, вертя в руках очередной уродец. – Это не обувь, это кандалы. Нам нужна точность. Нам нужна колодка.

Я позвал Архипа, чтоб дал кого-то из подмастерье, кто с деревом на «ты».

– Дак тут каждый первый такой, Андрей Петрович, – ответил кузнец.

– Ну значит дай такого, кто лучше всех на «ты».

Архип улыбнулся.

– А че делать то надо?

– Нужно вырезать ноги. Деревянные. Точные копии сапог и туфель, только чуть больше, с учётом толщины резины.

Архип почесал затылок.

– Болванки, значит?

– Колодки. Шесть размеров. От детского, самого мелкого, до лапы твоей. Пусть берет липу, она мягкая, режется легко, и фактуру держит. И запомни: поверхность должна быть гладкая, как коленка у барышни. Никаких заусенцев, иначе резина приварится – не отдерёшь.

Кузнец ушёл к себе, и я слышал как зайдя в кузницу он уже кого-то озадачивал новой работой.

Через два дня, когда он вернулся, у него в руках был мешок с деревянными «ногами». Он высыпал их на верстак – шесть пар аккуратных и гладких, желтовато-белых колодок.

– Принимай, Андрей Петрович. Липа сушёная, полированная воском.

Я взял среднюю колодку – примерно своего размера.

– Молодец, Архип. Хорошие у тебя подмастерья. Теперь главное – не испортить.

Технологию пришлось менять на ходу. Просто обмазать колодку массой было нельзя – получился бы тяжёлый и грубый валенок. Галоша должна быть лёгкой. Изящной, чёрт подери.

– Слоёный пирог, – решил я. – Делаем два слоя.

Первый слой – внутренний. Я приказал замешать мазут с глиной погуще, добавив больше мела для мягкости. Это будет подкладка, чтобы ногу не терло. Мы раскатывали эту массу в тонкие листы, как тесто на лапшу, и аккуратно оборачивали колодку, заглаживая швы горячим ножом.

Второй слой – броня. Сюда шла самая «злая» смесь: мазут, много сажи для крепости и, конечно, сера. Этот слой должен был держать удар об камни и не стираться об асфальт (которого, правда, ещё нет, но не исключено, что будет).

Первая попытка с новым составом вышла комом. В прямом смысле.

Мы налепили слои, сунули в печь. Когда достали, я чуть не заплакал. Резина потекла, верхний край поплыл волной, носок скособочился. Галоша выглядела так, будто её уже пожевала корова и выплюнула за ненадобностью.

– Уродство, – констатировал Архип.

– Зато герметичное уродство, – возразил я, надевая этот кошмар на свой сапог.

Оно налезло с трудом. Выглядело жутко – кривое, чёрное, с наплывами. Но я вышел во двор, встал в лужу у коновязи и простоял там пять минут.

Сухо.

– Ладно, – сказал я, стряхивая грязь. – С лица воду не пить, а с ног – тем более. Главное – функцию выполняет. Работаем дальше. Руку набьем.

И мы набивали. Вторая пара вышла ровнее. На третьей мы догадались сделать бортик повыше. К пятой паре Митька с Прошкой уже работали как заправские обувщики: раскатывали лист, кроили по лекалу, оборачивали колодку одним плавным движением, срезали лишнее и заглаживали стык.

Через несколько дней у нас на полке стоял рядок из пяти пар. Чёрные, матовые, с аккуратным рифлением на подошве. Пусть и не фабричное производство, но они уже не выглядели кустарщиной.

Пришло время полевых испытаний. Я собрал группу добровольцев. Точнее, назначил их.

Себе я взял самую первую, «почти удачную» пару. Ане досталась более изящная. Игнату – огромные чёрные чехлы на его кавалерийские ботфорты. Архипу – рабочие, широкие галоши, чтобы налезали и на сапоги и потом зимой на валенки. И Елизару – пару среднего размера, на его яловые сапоги.

Аня отнеслась к обновке с восторгом исследователя.

– Андрей, это гениально, – заявила она, когда мы пошли инспектировать новый шлюз. – Эти гораздо удобнее, да и сидят лучше, чем те первые, что ты мне давал.

– Растем, – улыбнулся я.

Дорога туда шла через низину, где вечно стояла вода. Обычно Аня прыгала по кочкам, рискуя подвернуть ногу, или я переносил её на руках. Сегодня она смело шагнула в грязь. Чёрная резина погрузилась в жижу.

– Сухо! – крикнула она, простояв так с минуту, оборачиваясь ко мне. – Абсолютно сухо! Не пропускают!

Она выбралась на сухой пригорок, сняла галошу. Сапожок был чистый, ни пятнышка.

– Представляешь, что будет в городе? – глаза у неё горели. – Я смогу ходить пешком! Не нанимать извозчика, чтобы проехать сто метров от лавки до лавки, а просто идти!

Игнат тестировал свои «чехлы» жёстче. Он полез проверять дальние посты у реки, где берег был топким и илистым. Вернулся через два часа, грязный, но довольный, как слон.

– Андрей Петрович, вещь! – басил он, стягивая резину. – Обычно сапоги после такого болота сушить сутки надо, кожу жиром мазать, чтоб не сохлась. А тут – снял, тряпкой протёр, и внутри сухо, как в пустыне. Нога дышит, потому что резина только снизу, голенище-то свободное.

Архип был немногословен. Для него галоши стали спасением. В кузнице пол земляной, часто поливаемый водой для охлаждения металла. Грязь там – вечный спутник.

– Первый раз за десять лет, – буркнул он вечером, разглядывая свои сухие портянки. – Первый раз ноги не преют. Спасибо, Андрей Петрович.

Но самым важным для меня был вердикт Елизара. Старовер принял подарок с достоинством, но без лишних эмоций. Носил молча. Я видел, как он ходит в них по утренней росе, как управляется по хозяйству.

Через три дня ко мне в контору робко постучалась Марфа, его жена.

– Войдите! – крикнул я, не отрываясь от бумаг.

– Андрей Петрович… – она мяла в руках край передника. – Простите, что докучаю…

– Что случилось, Марфа? Елизару галоши жмут?

– Нет-нет! Носит, не нарадуется. Говорит, ноги не мокнут. Я… я за внучку просить пришла.

Она подняла на меня глаза, полные надежды.

– Девчонка совсем слабая. Кашляет, грудь болит. А ведь не удержишь дома, бегает, везде лезет. Ноги вечно сырые, холодные. Арсеньев ругается, говорит – беречь надо. А как убережешь? Может… может, найдётся у вас маленькая парочка? Чтоб на нее были.

Я встал, подошёл к шкафу и достал маленькие чёрные галоши. Они были сделаны на совесть, с толстой подошвой и высоким бортиком.

– Вот, Марфа. Бери.

Она приняла их как святыню, прижала к груди.

– Спаси Христос, Андрей Петрович! Век молиться буду!

– Не надо молиться, Марфа. Просто пусть носит.

Когда она ушла, я сел обратно за стол. И вдруг понял одну вещь. Контракты с Есиным, миллионы от керосина, стратегические планы захвата рынка – всё это важно. Но вот это «спаси Христос» от женщины, которая просто хочет, чтобы у внучки были сухие ноги – это весило больше. Гораздо больше.

Это и есть власть. Не та, что держится на штыках или деньгах. А та, что даёт людям тепло и защиту.

Весть о галошах разлетелась по прииску быстрее, чем сплетни о свадьбе.

Уже к вечеру у дверей «обувного цеха» начали собираться мужики. Сначала робко, по одному, потом группами.

– Андрей Петрович! – окликнул меня Тимоха, бригадир плотников. – А нам? Мы ж тоже по гнилушкам лазим.

– И нам бы! – гудели забойщики. – В шахте вода всегда внизу!

Я вышел на крыльцо. Передо мной стояла толпа. Моя армия. Грязная, уставшая, но верная. Они смотрели на мои ноги, обутые в чёрную резину, с нескрываемой завистью.

– Тихо! – поднял я руку. – Слушайте мой приказ.

Гул смолк.

– Галоши не продаются.

По толпе прошёл разочарованный вздох.

– Они выдаются. Бесплатно.

Тишина стала звенящей.

– Каждый, кто работает в артели «Воронов и Ко», получит пару. Как инструмент. Как кирку или лопату. Это будет частью вашего обеспечения. Но не сразу. Производство у нас пока маленькое, рук не хватает. Сначала – те, кто работает в воде. Забойщики и шлюзовые. Потом – лесники и охрана. Потом – все остальные. И детям. Всем детям в школе – в первую очередь.

Толпа взорвалась. Кричали «ура», кто-то подбросил шапку. Я видел их лица – они не верили своему счастью. Барин не продаёт, а даёт. Заботится.

Вечером в конторе Аня сидела с карандашом, что-то быстро считая.

– Знаешь, Андрей, – сказала она, поднимая голову. – Я тут прикинула себестоимость.

– И во сколько нам обходится этот аттракцион неслыханной щедрости?

– Копейки. Буквально. На пару галош уходит чуть больше полуведра нашей мазутно-глиняной смеси. Сажа, зола – бесплатно. Труд наших ребят – это зарплата, но они уже научились и делают по три-четыре пары в день. Сера – единственный покупной компонент, но его там… щепотка.

Она постучала карандашом по столу.

– Если продавать в городе… скажем, по рублю за пару… мы окупим всю серу за неделю. И ещё на новые станки останется.

Я достал свой толстый блокнот, в который записывал идеи. Открыл чистую страницу.

Написал крупными буквами:

1. КЕРОСИН.

2. ПОДОШВЫ (для бедных).

3. ГАЛОШИ.

Подчеркнул третий пункт жирной чертой.

– Потенциал огромный, Аня. Осенью город утонет в грязи. Весной – снова утонет. А мы придём к ним сухими. Мы будем продавать не резину. Мы будем продавать комфорт. И здоровье.

Я закрыл блокнот.

– Готовься, душа моя. Скоро мы завалим Екатеринбург чёрными лодочками. Но сначала – обуем своих. Чтобы каждый ребенок на Лисьем Хвосте мог бегать по лужам и не кашлять.

Глава 10

Вечер опустился на прииск мягко, словно кто-то накрыл гудящий улей стеганым одеялом. Дневной грохот, лязг металла и крики десятников стихли, растворившись в густых сумерках. В конторе было тихо.

Я оторвался от отчета по плавке чугуна и посмотрел на Аню.

Она сидела у окна, отложив в сторону какие-то записи. Обычно в это время она работала, её перо скрипело по бумаге, выстраивая колонки цифр или набрасывая эскизы новых узлов. Но сейчас она как будто застыла. Её взгляд был устремлен куда-то за стекло.

В этой неподвижности было что-то непривычное и тревожное.

Я тихонько встал из-за стола, стараясь не скрипнуть половицей, подошел и сел на соседний стул. Не стал спрашивать «что случилось?» или лезть с утешениями. Просто обозначил присутствие. Я здесь. Я рядом.

Аня не вздрогнула, даже не повернула головы. Только пальцы, лежавшие на подоконнике, чуть пошевелились.

– Осталось не так много времени, – тихо произнесла она, не отрывая взгляда от полоски зари.

– До чего? – хотя я прекрасно знал ответ.

– До третьего сентября. До венчания.

Она наконец повернулась ко мне. В свете керосиновой лампы её лицо казалось бледным, а глаза – огромными и темными.

– Знаешь, Андрей, у меня такое странное чувство. С одной стороны, хочется, чтобы этот день наступил завтра. Чтобы всё уже свершилось, чтобы выдохнуть. А с другой… хочется остановить время. Вот прямо сейчас. Заморозить его, как муху в янтаре.

– Почему, Аня? – я накрыл её руку своей ладонью. Пальцы у неё были холодными.

– Я боюсь.

Это слово прозвучало так просто и буднично, что я не сразу осознал его вес. Аня Демидова, которая не моргнув глазом лезла в пекло тифозного барака, которая запускала паровые машины и ставила на место зарвавшихся приказчиков, чего-то боялась?

– Чего именно? – спросил я мягко. – Отца Серафима? Или того, что я наступлю тебе на шлейф платья? – попытался я пошутить.

Она слабо улыбнулась, но улыбка вышла грустной.

– Нет. Я боюсь того, что будет «после». Андрей, я выросла в этом мире. Я видела сотни свадеб. Я видела, как красивые, молодые и умные девушки надевали кольцо и… исчезали.

Она высвободила руку и нервно поправила манжету платья.

– Они становились «супругами». Хозяйками гостиных. Матерями. Их мир сжимался до размеров будуара и детской. Их голос становился тише, а мнение – никому не интересным. Они превращались в украшение своего мужа. В его тень.

Аня посмотрела мне прямо в глаза, и я увидел в них самую настоящую панику.

– Я боюсь, что ты перестанешь видеть во мне партнера. Что однажды ты придешь с работы, посмотришь на меня и скажешь: «Дорогая, это не женского ума дело, иди вышивай салфетки». Я боюсь стать просто женой. Удобной, послушной и… ненужной.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает смех. Не злой и не насмешливый, а теплый и облегчающий.

– Аня, – я покачал головой. – Ты себя слышишь?

– Я серьезно, Андрей!

– И я серьезно. Ты управляешь вездеходом. Ты знаешь разницу между давлением в пять и десять атмосфер. Ты не так давно торговалась с рыночными бабами за овес так, что они крестились и называли тебя ведьмой, потому что ты сбила цену вдвое.

Я откинулся на спинку стула, продолжая улыбаться.

– Представь себе эту картину. Я прихожу и говорю: «Аня, бросай давай чертежи прокатного стана, и иди вари щи». Знаешь, что будет?

– Что?

– Ты возьмешь логарифмическую линейку и стукнешь меня по лбу. И будешь права.

Она фыркнула, пытаясь сдержать смех, но уголки губ предательски поползли вверх.

– Я люблю тебя не за то, что ты умеешь красиво молчать в углу, – я снова взял её за руку, на этот раз сжав крепко. – Ты – мой главный инженер. Мой советник. Мой лучший друг. Моя правая рука, а иногда и голова, когда моя собственная занята черт знает чем. Кольцо на пальце – это не кандалы, Аня. И не знак собственности.

Я переплел свои пальцы с её.

– Это знак того, что мы теперь с тобой одна команда. Официально. Перед Богом и людьми. Это просто формальность для нашего совместного предприятия под названием «Жизнь». Ничего не изменится, Аня.

Тень в её глазах медленно начала таять. Плечи опустились и напряжение ушло. Она верила мне. Не потому, что я говорил красивые слова, а потому что за всё это время я ни разу её не обманул. Я никогда не играл с ней в поддавки.

– Ты умеешь убеждать, Воронов, – выдохнула она, и в её голосе зазвучали прежние, уверенные нотки. – Ладно. С «тенью мужа» разобрались. Остались некоторые моменты.

– Какие моменты? – переспросил я.

– Платье. Мадам Дюбуа прислала записку. Последняя примерка назначена на конец августа. Как раз перед тем, как мы пойдем на третью беседу к отцу Серафиму.

Я мысленно простонал. Мадам Дюбуа. Эта женщина была страшнее любого котлонадзора.

– Опять, Аня? Мы же вроде всё утвердили. Кружева, цвет, шлейф, фасон… Что там еще примерять?

– Андрей, это свадебное платье, а не чехол для парового котла. Там важен каждый миллиметр. Усадка ткани, длина подола… Тебе придется потерпеть.

– Потерплю, – согласился я. – Куда я денусь с подводной лодки.

Аня хитро прищурилась.

– Не знаю что это за лодка такая, но есть еще кое-что. Степан передал письмо. От Павла Николаевича.

Демидов. Дядюшка. После того как мы вернули ему контроль над заводами и заключили союз, он вел себя тише воды, ниже травы, исправно поставляя металл и не вставляя палки в колеса. Но голос крови, видимо, прорезался.

– И чего хочет наш «железный король»?

– Он настаивает на бале.

– На чем?

– На свадебном бале, Андрей. Он пишет, что не может позволить своей племяннице выйти замуж «келейно», как беглой каторжанке. Он хочет дать большой прием в Екатеринбурге. Собрать всё общество, представить нас как пару. Показать городу, что Анна Демидова выходит замуж достойно, с благословения семьи.

Я поморщился. Бал. Толпа напомаженных снобов, которые еще вчера воротили от меня нос, а теперь будут лебезить, зная про покровительство Великого Князя. Танцы, пустые разговоры, этикет… Самое бесполезное времяпрепровождение, которое только можно придумать.

– Аня, ты же знаешь, как я к этому отношусь. Я медведь. Мне в тайге гораздо лучше, чем на паркете.

Я посмотрел на неё вопросительно.

– А ты что скажешь? Это твой день. Если ты скажешь «нет» – мы пошлем Демидова к черту. Обвенчаемся тихо, накроем столы здесь, для своих, для артели. Погуляем с мужиками, с Архипом, с Раевским и остальной командой. Душевно и просто.

Она задумалась. Я видел, как в её голове крутятся шестеренки. Она взвешивала. Не эмоции, а пользу.

– Знаешь, – медленно произнесла она. – Я бы тоже предпочла посидеть у костра. Но… Дядя прав.

– В чем?

– Это политика, Андрей. Мы теперь сила. Мы владеем землями, технологиями и людьми. Нас боятся, нам в конце концов, завидуют. Если мы спрячемся в лесу, пойдут слухи. Что мы дикари, что у нас нечисто и что я вышла замуж по принуждению.

Она выпрямилась, и в её позе проступила та самая демидовская стать.

– Нам нужно выйти к ним. Показать себя. Показать, что мы – единый фронт. Что я счастлива, а ты – успешен. Это закрепит наши позиции в обществе лучше, чем любые указы. Они должны видеть победителей.

Она помолчала и добавила с чисто женской лукавинкой:

– К тому же… платье от мадам Дюбуа стоит целое состояние. Будет преступлением надеть его только в церкви и потом спрятать в сундук. Его должны увидеть все.

Я закатил глаза, но внутри почувствовал уважение. Она мыслила стратегически. Даже собственную свадьбу она рассматривала как бизнес-проект.

– Ты как всегда права, – признал я со вздохом. – Демонстрация флага. Ладно. Пусть будет бал. Пусть Демидов потешит свое самолюбие, а мы покажем городу, кто теперь хозяин жизни.

– И тебе придется надеть фрак, Андрей – безжалостно добавила она.

– Я знал, что будет подвох.

– И танцевать.

– Аня, помилуй! Я танцую как «Ерофеич» на льду.

– Ничего. Я буду вести.

Мы рассмеялись. Напряжение, висевшее в воздухе последние полчаса, лопнуло. Комната снова стала уютной. Свет лампы отражался в темном стекле окна, за которым шумели сосны.

Мне вдруг стало так хорошо и спокойно, что перехватило горло.

Я смотрел на смеющуюся Аню и думал: вот оно. Вот ради чего я месил грязь, варил вонючую резину, не спал ночами и рисковал головой. Не ради миллионов. Не ради того, чтобы войти в историю как изобретатель трактора.

А ради вот этого вечера. Ради возможности сидеть рядом с женщиной, которая понимает меня с полуслова. Которая не боится мазута на моих руках и готова встать спина к спине против всего света.

Ради смеха в полутемной комнате посередине дикой тайги.

– Ладно, – сказал я, поднимаясь. – Бал так бал.

* * *

– Ну что, Фома, показывай, где твои «курорты»? – я спрыгнул с подножки «Ерофеича», приземлившись в мягкий мох.

Следопыт, который ехал верхом на броне, легко соскочил следом. Он выглядел довольным, как кот, стащивший сметану, и даже его борода, кажется, топорщилась от гордости.

– А вон, Андрей Петрович, сами поглядите. Дымок-то видите?

Я проследил за его пальцем. Над кромкой оврага, где еще недавно была лишь дикая чаща да бурелом, поднимались тонкие, сизые струйки.

Место для тепляков Фома выбрал достаточно грамотно. Овраг здесь делал петлю, создавая своего рода, естественный карман, защищенный от ветров высокими соснами. Сюда зимой снега нанесет по пояс и тепло держать будет.

Мы спустились ниже по свежепрорубленной просеке. Дорога пока была черновой – просто расчищенная от пней и кустарника полоса, утрамбованная ногами и гусеницами, но для зимника сгодится. Главное, что «Ерофеич» проходит и не цепляется брюхом. Разворотная площадка внизу тоже была готова: широкая и почти ровная, отсыпанная мелким щебнем из ручья. Здесь можно было крутануть «пятак» даже с прицепом.

– Принимайте хозяйство, – Фома довольно улыбаясь, широким жестом обвел поляну.

Передо мной стояли три сруба. Не времянки, наспех сколоченные из горбыля, а добротные и приземистые строения из толстых бревен. Стены проконопачены мхом так щедро, что он свисал зелеными бородами, а снизу, до самых окон (которых, кстати, не было, только узкие отдушины под стрехой), срубы были хорошо обвалованы землей и дерном.

– Капитально, – одобрил я, похлопав по шершавому боку ближайшего строения. – Как дот.

– Так ведь для себя строили, не для дяди, – хмыкнул Фома. – Зима спросит строго. Тут если щель оставишь – выдует всё тепло за час. Заходите, Андрей Петрович, поглядите нутро.

Я толкнул тяжелую дверь. Она была обита овчиной по контуру и закрывалась с глухим, плотным звуком, практически полностью отсекая звуки леса.

Глаза привыкли к полумраку не сразу. Свет падал только через открытую дверь и дымовое отверстие. Пришла мысль, что и сюда нужно будет организовать керосиновые лампы.