Текст книги "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7"

Автор книги: Ян Громов

Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

Глава 1

«Ерофеич» жрал версты с таким аппетитом, словно мстил уральскому бездорожью за века тишины. Гусеницы вгрызались в влажный после недавних дождей грунт, выбрасывая из-под траков комья грязи, а паровой котел гудел ровно и мощно, отдавая приятной вибрацией в рычаги управления.

Я щурился от встречного ветра, бьющего в лицо через смотровую щель, но закрывать люк не хотелось. Лес вокруг стоял зеленый, умытый, пахнущий не городскими помоями и пылью, а хвоей и свободой.

В нагрудном кармане, у самого сердца, грела душу бумага с гербовой печатью. Земельный отвод. Наша броня и наш пропуск в высшую лигу. Губернатор Есин ждет керосин и готовит городскую казну к расходам. Мы возвращались не просто домой – мы везли победу.

Аня сидела рядом, укутавшись в дорожный плащ. Она что-то чертила в своем неизменном блокноте, стараясь попадать карандашом в такт тряске, но то и дело поднимала голову, чтобы перекричать шум двигателя.

– Андрей! – её голос пробился сквозь лязг металла. – Ты помнишь про отца Серафима?

– Стараюсь забыть! – крикнул я в ответ, не отрывая взгляда от колеи. Впереди был крутой поворот. – Но ты же не дашь!

– Три беседы! – она показала три пальца в перчатке. – Это не шутки. Он сказал: «Душа должна созреть».

Я дернул левый рычаг, притормаживая гусеницу. Машина послушно вильнула, огибая выдавшийся на дороге валун.

– Созреть, говоришь? У нас нефть созревает, сталь созревает, а душа… Душа у нас и так в мыле.

– Он серьезно, Андрей. Если не приедем – венчать не станет. У него принципы.

Я прикинул в уме логистику. До Екатеринбурга на «Ерофеиче» – полдня ходу, если гнать и не жалеть котел. На лошадях – сутки, а то и больше, если распутица.

– Ладно, – сдался я. – Машина позволяет. Мы теперь мобильные, как монгольская орда, только с паром вместо коней. Приедем утром, отсидим положенное смирение, переночуем у Степана, а к обеду следующего дня уже на прииске.

Аня рассмеялась, пряча лицо в воротник от порыва ветра.

– Смирение! Хотела бы я на это посмотреть. Ты и смирение – это как огонь и вода. Ты там начнешь ему про давление в котлах рассказывать или про химический состав елея.

– Не начну. Буду кивать и делать вид, что я агнец божий. Самый кроткий в губернии. Главное, чтоб он не начал спрашивать, откуда я знаю языки заморские или почему не крещусь на каждый купол.

– Договорились, – она снова вернулась к блокноту, но тут же захлопнула его. – Значит, график такой: первая поездка через неделю. Вторая – в начале-середине августа. Третья – перед самой свадьбой, в конце месяца. Успеем?

– Должны. Если ничего не взорвется и никто не решит на нас напасть.

Разговор сам собой свернул на привычные рельсы – производственные. Романтика у нас была специфическая.

– Пока мы в городе светской жизнью маялись, Сенька с Прошкой должны были три ходки сделать, – сказал я, кивнув вперед, где далеко впереди был Лисий. – Я перед отъездом им строго наказал поставку не прекращать. Так что запасы сырой нефти должны быть. Бочек сорок уже, не меньше.

– И Архипу ты говорил, – подхватила Аня. – чтоб куб не остывал ни на час, помню. Так что готовых фракций тоже скорее всего прибавилось. Керосина твоего уже на пару месяцев вперед хватит, если только не решишь им осветить всю Сибирь разом.

– Это хорошо. Но есть проблема.

Я снова дернул рычаги, выравнивая машину на прямом участке.

– Транспорт, Аня. Это наше узкое место. Мы гоняем тяжелые машины, чтобы возить бочки с жижей. «Ерофеичи» жрут уголь, как не в себя. Траки изнашиваются, пальцы вылетают. Мы сжигаем ресурс техники на рутину. Это как микроскопом гвозди забивать.

Аня задумалась, кусая губу.

– Зимой легче будет, – сказала она громко. – Санный обоз пустим. По снегу бочки сами катятся, трение минимальное. Лошадей запряжем, или те же вездеходы, но уже не с волокушами, а с нормальными санями. Грузоподъемность вырастет раза в три.

– Зимой – да. Зима здесь – лучший дорожный мастер. Всё заровняет, заморозит, хоть боком катись. А сейчас? А осенью, когда дожди зарядят? А весной в распутицу? Мы встанем. Нефть есть, завод есть, а доставки нет.

Я с досадой ударил ладонью по обшивке.

– Мы не можем зависеть от погоды. Город привыкнет к свету. Если мы хоть раз сорвем поставки – нас проклянут и вернутся к сальным свечам. Стабильность – вот что важно. Нам нужно добывать и копить круглый год, без перерывов на «дорога раскисла».

Аня посмотрела на меня с интересом.

– Значит, надо оборудовать место сбора там, на овраге. Капитально. Чтобы зимой, в минус сорок, работа не вставала. Нефть на морозе густеет, становится как патока. Черпать её из открытой ямы будет невозможно.

– Именно. И люди там околеют за час. Замерзший рабочий – плохой работник.

– Тепляки, – вдруг сказала она. – Как ты на золоте делаешь. Они неплохо себя показали. Сруб над шурфом, печка внутри. Только там печку нельзя, но ты что-то да придумаешь.

Идея была простой, как все гениальное. Я даже удивился, почему сам не додумался раньше.

– Точно. Нефтяной тепляк. Ставим сруб прямо над выходом нефти. Утепляем мхом, дёрном обкладываем по самые окна, которых не будет. Внутри безопасную жаровню, в стороне сделать флигель, чтоб искра случайная не попала, сделать что-то по типу батарей, что ли⁈

– И пол, – подхватила Аня, загораясь идеей. – Пол сделать наклонным. Доски подогнать плотно, проконопатить, просмолить. Чтобы вся нефть, что из земли сочиться, стекала в одно место.

– В приямок, – закончил я мысль. – Заглубленный обшитый короб. Нефть будет теплой, жидкой. Подходи и черпай ведром в любое время года, хоть в пургу, хоть в стужу. И мужикам тепло, и продукт не стынет.

Перед глазами уже встала картина: засыпанные снегом избушки в глухом овраге, из труб идет дым, а внутри, в тепле и свете масляных плошек, черная кровь земли стекает в накопитель.

– Фома обрадуется, – хмыкнул я. – Ему и карты в руки. Он тайгу знает, плотницкое дело разумеет. Поручу ему до белых мух поставить хотя бы два таких тепляка. Пусть матерится, что воняет, зато деньгу зашибет.

– Главное, чтобы мужики не курили там, – напомнила Аня строго.

– Это я им лично вобью. В голову.

За разговорами и тряской время летело незаметно. Лес поредел, дорога стала шире и ровнее – начались наши, ухоженные участки.

Из-за очередного поворота показался знакомый частокол «Лисьего Хвоста».

Я увидел дым, поднимающийся над кузницей и каменным сараем нефтеперегонки. Услышал далекий лай собак, перекличку караульных на вышках. Ворота медленно поползли в стороны, открывая проезд.

На душе стало тепло и спокойно. Напряжение городской недели, эти бесконечные поклоны, улыбки, хитрости и интриги – всё отступило, стекло, как дождевая вода с плаща.

Здесь был мой мир. Мир, где всё понятно. Где железо твердое, пар горячий, а люди говорят то, что думают.

Я сбросил обороты, и «Ерофеич», благодарно фыркнув, вкатился во двор, замедляя ход.

Мы дома.

* * *

Архип встретил нас у ворот. Он стоял, уперев руки в кожаный фартук, и в его позе читалось нетерпеливое ожидание, смешанное с гордостью. Стоило мне заглушить машину и спрыгнуть на землю, как он шагнул навстречу, вытирая ладони о ветошь.

– С приездом, Андрей Петрович, Анна Сергеевна! – прогудел он, окидывая взглядом запыленную броню вездехода. – Ну как, не подвела техника?

– Как часы, Архип. Твоими молитвами.

– То не молитвами, то заклепками, – усмехнулся кузнец. – Пока вы там по паркетам шаркали, мы тут тоже не в бирюльки играли.

Он мотнул головой в сторону каменного сарая на отшибе.

– Куб работал как проклятый. Ни одного сбоя. Температуру держали ровно, как доктор прописал.

– И каков итог? – спросил я, разминая затекшую спину.

– Двадцать пять литров керосина за смену. Стабильно. Словно не из жижи болотной гоним, а воду из колодца черпаем.

Я мысленно присвистнул. Двадцать пять литров. Это серьезный объем для кустарного производства.

– Веди, показывай закрома.

Мы прошли к навесу, где Елизар уже распоряжался разгрузкой. Старик поклонился нам степенно, без суеты, поправил бороду.

– С благополучным возвращением, – сказал он. – Тишина у нас была. Порядок. Новички, что от Князя присланные, смирные. Работают, учатся, лишних вопросов не задают.

– Драк не было? – уточнил я.

– Бог миловал. Ермолай за ними приглядывает, а он мужик серьезный, у него не забалуешь.

Я кивнул и направился к складу.

Здесь пахло иначе, чем на всем прииске. Здесь пахло химией. Резкий, чуть сладковатый дух нефтепродуктов перебивал даже запах сырой земли.

Вдоль стены, в прохладном полумраке, стояли ряды пузатых керамических бутылей, оплетенных лозой. Их поставляли староверы – единственные в округе, кто мог делать такую крупную и прочную посуду.

Я прошел вдоль рядов, касаясь плетеных боков.

– Это керосин? – спросил я, указывая на группу бутылей с белыми бирками.

– Он самый. Светлый, чистый. Около ста пятидесяти литров набралось.

– А это?

– Солярка. Восемьдесят.

В самом дальнем углу, словно наказанные, стояли широкогорлые горшки, закрытые деревянными крышками.

– А там то, что осталось после перегонки, – пояснил Архип. – Мазут этот ваш. Тяжелый, зараза, и липкий. Двести литров нагнали, девать некуда, только место занимает. Может, выльем?

– Не вздумай, – отрезал я. – Пусть стоит. Пригодится.

Выйдя со склада, я огляделся. Вечер опускался на прииск, и в окнах начали загораться огни. Но это были не те тусклые, желтушные пятна, к которым я привык за эти месяцы.

Окна конторы светились ровным и белым сиянием. Из казармы бил яркий луч, выхватывая из темноты кусок плаца.

– Игнат! – позвал я начальника охраны, который как раз проверял посты.

– Здесь я, Андрей Петрович.

– Что скажешь? Как народ принял новинку?

Унтер усмехнулся в усы.

– Народ, Андрей Петрович, в культурном шоке пребывает. Сперва боялись – воняет, говорят, непривычно. А как распробовали… Раньше в ночную смену как? Сальная свеча чадит, в двух шагах ничего не видать, только тени пляшут. Того и гляди палец себе оттяпаешь или в шурф улетишь. А теперь – как днем. Сортировка руды идет вдвое быстрее, глаз не ломают.

– Значит, понравилось.

– Не то слово. Бабы на кухне молятся на вас. Говорят, каждую крошку видно стало, – Игнат хохотнул.

Я заглянул в школу. Уроки уже закончились, но окна горели. Тихон Савельевич, наш учитель, сидел за столом и читал вслух какой-то толстый том, а вокруг него, открыв рты, сидела детвора. Керосиновая лампа стояла на краю стола, заливая класс светом. Я заметил, что даже на задних партах, где раньше царил полумрак, теперь было светло.

Зашел в лазарет. Арсеньев сидел у койки больного со свежей раной на ноге – придавило породой.

– Андрей Петрович! – воскликнул он, увидев меня. – Вы посмотрите! Просто посмотрите!

Он поднес лампу к ноге пациента.

– Всё видно! Каждый наложенный шов! Я вчера занозу вытаскивал – так мне не пришлось тащить бедолагу на улицу на холод. Это прорыв! Это же… гигиена, в конце концов!

– Рад слышать, доктор.

– Это не просто свет, – продолжал он вдохновенно, промокая лоб платком. – Это спасение. Сколько раз я шил практически вслепую, на ощупь? А теперь… вы дали мне глаза, Андрей Петрович.

В «нефтяном цехе» – том самом каменном сарае – было жарко. Печь уже погасили, но кирпичи еще отдавали тепло. Куб тускло поблескивал медью змеевика.

Аня сразу подошла к столу, где лежал журнал перегонок. Ее палец скользил по колонкам цифр.

– Температура, время… выход фракции… – бормотала она. – Архип, ты молодец. Погрешность минимальная. Помощник твой пишет аккуратно, даже клякс нет.

– Так я его ругаю за кляксы, – буркнул Архип, но было видно, что похвала ему приятна. – У нас тут производство сурьезное, а не мазня.

– Значит так, – сказал я, оглядывая свою команду. – Завтра с утра совещание. Всем быть. Нужно решать, как мы будем возить это добро зимой и, главное, как добывать. Морозы как за сорок ударят – нефть будет как смола густой.

* * *

Вечером я сидел в конторе один. Аня ушла в дом, утомленная дорогой, а мне не спалось.

На столе передо мной стояла бутыль с мазутом. Я открыл крышку. В нос ударил густой запах асфальта и смолы.

Я взял щепку, макнул в черную массу. Она потянулась за деревом тягучей, ленивой нитью, похожей на расплавленную резину или густой мед.

Керосин – это свет. Солярка – это будущая тяга. А это? Мусор? Отход производства?

Двести литров. И будет больше. Куда его девать? Дороги мазать? Крыши смолить?

Мысль крутилась где-то на периферии сознания, назойливая, как комар. Что-то связанное с этой вязкостью. С тем, как эта дрянь липнет и тянется.

Я сидел на стуле, прикрыв глаза. Перед внутренним взором всплыли картины прошлого – того прошлого, которое было моим будущим.

Север. Тундра. Бескрайние снега. И «ТРЭКОЛ».

Мой старый, добрый вездеход на огромных колесах низкого давления. Как он мягко шел по болоту, не разрывая мох. Как переплывал реки, держась на плаву за счет объема шин.

Колеса. Огромные, черные баллоны. Резина.

Я открыл глаза и уставился на мазут.

Каучука здесь нет. До Бразилии далеко, да и дорого это – возить сырье через полмира. Синтетический каучук – это химия двадцатого века, до которой нам как до Луны пешком.

Но мне не нужна резина, которая держит двести километров в час на автобане. Мне не нужна идеальная эластичность. Мне нужно что-то, что можно надуть. Что-то, что будет держать форму, амортизировать и не лопнет на первом же пне.

Мазут, сера и ткань или даже лучше просто пеньковая веревка.

Если пропитать многослойную парусину этой густой дрянью… Если найти способ ее вулканизировать, хотя бы примитивно… Или использовать как связующее для чего-то другого?

Нет, не резина. Скорее, прорезиненная ткань. Ткань, пропитанная выпаренным мазутом, сложенная в десять слоев, проклеенная и сваренная.

Оболочка. Камера.

Если сделать огромный «бублик» из такой ткани… Набить его не воздухом, который будет травить через поры, а набить его…

Мысль ускользнула.

Я снова макнул щепку. Мазут стекал каплей, не желая разрываться.

Клейкость. Водонепроницаемость.

А что, если…

Я пододвинул к себе чистый лист бумаги и начал рисовать. Не колесо. Пока нет. Структуру материала. Слой парусины. Слой мазутной смеси. Снова парусина.

Если мы сможем создать герметичный баллон низкого давления… Нам не нужны будут сложные подвески. Не нужны будут эти лязгающие гусеницы, которые разбивают дорогу и жрут металл.

Нам нужен пневматик. «Дутик».

Я посмотрел на бутыль с уважением.

– А ты, брат, оказывается, не мусор, – прошептал я. – Ты – обувь для моих машин.

Глава 2

Сон не шел. Я ворочался на широкой кровати, слушая ровное дыхание Ани, но стоит мне закрыть глаза, как передо мной вставала черная, вязкая стена. Мазут.

Он был везде. Лип к рукам, забивал ноздри фантомным запахом асфальта, тянулся бесконечными нитями, как пережженная карамель. Днем я убеждал себя и других, что это топливо, но подкорка бунтовала. Мой мозг, испорченный двадцать первым веком, отказывался видеть в мазуте просто дрова для топки.

Я встал, стараясь не скрипнуть половицей, и подошел к столу, где белели листы бумаги.

Мазут. Тяжелые фракции. Если выпарить их еще сильнее, останется битум. Гудрон. Он твердый на холоде, текучий в жару. Никудышный материал для колеса. Но если…

Рука сама потянулась к карандашу.

Гудьир. Чарльз Гудьир. Человек, который случайно уронил смесь каучука и серы на печку. Вулканизация.

У нас нет каучука. Синтетику делать – нужна химия, до которой еще сто лет. Но химический принцип один: сера сшивает молекулы. Делает текучее упругим.

Я начал писать, боясь упустить мысль.

Рецепт вырисовывался дикий, но единственно возможный. Берем густой, выпаренный до состояния смолы мазут. Это наша база. Но она хлипкая. Ей нужен наполнитель. Что у нас есть под ногами? Сажа. Обычная печная сажа из труб – это же углерод, лучший закрепитель. Зола. Мелкая, просеянная глина.

И сера. Желтый порошок, который свяжет эту грязь в единое целое.

Но сама по себе эта масса форму держать не будет. Её разорвет давлением, даже небольшим. Нужен скелет. Арматура.

Я нарисовал круг в разрезе.

Пенька. Обычная конопляная веревка, пропитанная этой адской смесью. Десятки слоев грубой парусины, промазанные горячим составом, сложенные друг на друга и спрессованные.

Если мы сварим такой «пирог»… Если запечем его в форме при правильной температуре… Мы получим не резину в чистом виде. Мы получим композит. Грубый, страшный на вид, но герметичный и упругий.

Из него можно делать не только баллоны-шины. Прокладки для паровых машин – долой вечно горящую кожу. Подошвы сапог, которые не промокают и не скользят. Приводные ремни, которые не вытягиваются, как сыромятная кожа. Даже гнущиеся шланги для перекачки нефти.

Я отложил карандаш. За окном серело. Голова была ясной и звонкой, как после ледяного душа.

– Андрей? – сонный голос Ани раздался из вороха подушек. – Ты чего вскочил? Опять война?

– Нет, – я обернулся, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке. – Хуже, Аня. Химия. Спи. У нас завтра день будет долгий.

Утром на планерку в контору набился весь мой «генштаб». Раевский протирал очки, Мирон Черепанов с интересом разглядывал мои ночные каракули, а Архип стоял у двери, скрестив руки на груди, всем своим видом выражая скепсис старого мастера, которого оторвали от наковальни ради очередной барской причуды.

– Значит так, господа инженеры, – начал я, пододвигая к центру стола бутыль с черной жижей. – Мы с вами уперлись в тупик. Нефть есть, а возить её не на чем. Телеги вязнут, бочки бьются, «Ерофеичи» жрут ресурс. Нам нужно новое колесо. Мягкое.

– Из чего? – деловито спросил Мирон. – Кожу в десять слоев? Так размокнет.

– Из грязи, – отрезал я. – Буквально.

Я обвел взглядом присутствующих.

– Мы будем варить мазут. Долго и нудно, выпаривая все летучее, пока он не станет густым, как замазка. Потом замешаем туда сажу – благо её у нас тонны. И серу.

При слове «сера» Раевский вскинул брови.

– Серный цвет? Андрей Петрович, вы хотите получить… некое подобие гуммиластика?

– В точку. Эрзац-резину.

Я развернул свой ночной чертеж.

– Форма – тор. Бублик. Внутри – силовой каркас из пеньковых канатов и пропитанной парусины. Снаружи – слой нашей вареной смеси. Внутри – пустота, куда мы загоним воздух.

– В печи запекать будем? – тут же уловил суть Мирон. Черепанов хоть и был молод, но был механиком от бога, он уже видел оснастку. – Нужна форма разъемная. Чугунная и полированная, чтоб не прилипло.

– Точно. Две полусферы. Стягиваем болтами – и в печь. Температуру подбирать придется опытным путем. Перегреем – получим уголь. Недогреем – останется липкая мазня.

Архип наконец подал голос от двери.

– Из болотной грязи конфетку лепить собрались? – проворчал он. – Андрей Петрович, ну баловство же. Железо – оно надежное. А это… порвется на первом сучке.

– Не порвется, Архип. Внутри канат будет. Ты когда-нибудь пробовал порвать просмоленный корабельный трос? Вот то-то же. А мягкость нам нужна, чтобы телега не скакала по камням, а облизывала их.

Я посмотрел на кузнеца жестко.

– И вот еще что. С серой шутки плохие. Вонь будет стоять такая, что чертям тошно станет. И ядовито это. Поэтому варить будем только на открытом воздухе, под навесом и с наветренной стороны. Никаких закрытых помещений. Кто надышится – молоком отпаивать и в баню.

Архип помолчал, пожевал губами, глядя на мой чертеж. Потом махнул рукой.

– Ладно. Раз вы говорите… Сделаем форму. Только чугун лить – это к литейщикам надобно, я ж по ковке больше.

– Форму Мирон на себя возьмет, – кивнул я Черепанову. – Твоя задача, Архип – пресс винтовой соорудить, чтоб эту форму сдавливать, пока она в печи томится.

Мы распределили роли быстро, по-военному. Раевский взялся за расчеты пропорций смеси – ему, как человеку образованному, доверия с весами было больше. Мирон с Архипом ушли шушукаться насчет оснастки.

– Ефим! – окликнул я нашего есаула.

– Здесь я, Андрей Петрович.

– Твоя задача как можно быстрее добраться до Степана. Нам нужна сера. Много серы. Пусть ищет её где хочет. У аптекарей, у пороховых дел мастеров, хоть из-под земли достанет. Нам нужны пуды.

Савельев кивнул.

– Еще что-то нужно?

– Нет. Уже можешь собираться. – Тот по военному развернулся и ушел.

Я оглядел присутствующих.

– Елизар. Еще глина нужна, белая и жирная, без песка. И пенька.

– Найдем, – старовер улыбнулся. – Родичи горшки делают – они толк в этом знают.

В дверях показалась борода Фомы. Наш следопыт переминался с ноги на ногу, чувствуя себя неуютно в кабинете.

– А мне чего, Андрей Петрович? Опять в болото лезть?

– Тебе, Фома, самая важная задача. Зима близко. Нефть на морозе густеет. Если мы сейчас не подготовимся, в морозы будем лапу сосать, а не качать.

Я развернул карту с отмеченным оврагом.

– Берешь плотников с инструментом и едешь на точку. Надо поставить два сруба. Прямо над выходами нефти. Добротные, с двойными стенами, просыпанными опилками или землей. Тепляки.

Фома почесал затылок.

– Это чтоб жиже тепло было?

– И жиже, и людям. Внутри печь сложишь, но так, чтобы искра наружу не вылетела. Трубу высокую, с искрогасителем. Пол наклонный, желоб в приямок. Чтоб нефть самотеком в теплое нутро шла, а там мы её черпать будем. До белых мух должен успеть.

– Успеем, – кивнул Фома. – Лес там строевой есть, срубим быстро.

Когда кабинет опустел, я остался один. Тишина постепенно возвращалась, заполняя пространство после нашей бурной дискуссии.

На столе стояла бутыль с мазутом. Темная и густая жидкость едва колыхалась за стеклом.

Я подошел к столу, провел пальцем по горлышку.

Странно все-таки устроена жизнь. В прошлом веке люди голову ломали, как от этой дряни избавиться, сливали в реки, жгли зазря. А здесь, в девятнадцатом, это ключ ко всему.

– Ну здравствуй, резина, – тихо сказал я, глядя в черную глубину бутыли. – Мы с тобой давно не виделись.

Мазут молчал, но мне казалось, что в его густой черноте прячется упругая сила, готовая принять любую форму, которую я ей прикажу. Колесо истории скрипнуло и покатилось немного мягче.

* * *

Мы выехали затемно. Тайга еще спала, укутанная в сырой предрассветный туман, но «Ерофеич» уже проснулся, недовольно фыркая и поплевывая паром.

Я занял место за рычагами, чувствуя привычную дрожь машины. Аня устроилась рядом, закутавшись в дорожный плащ так, что виднелся только нос да блестящие глаза.

– Ну, с Богом, – пробормотал я, скорее по привычке, чем от большой набожности.

Рывок – и мы тронулись. Гусеницы с лязгом вгрызлись в землю, оставляя за спиной спящий лагерь. Впереди были полдня пути и Екатеринбург.

Странное дело: я ехал в город на беседу. К священнику.

И, честно говоря, я бы предпочел сейчас прорываться через кордон со штуцером в руках.

Я посмотрел на Аню. Она сидела смирно, но я видел, как подрагивают уголки ее губ.

– Чего смеешься? – буркнул я, перекрикивая гул котла.

Она чуть сдвинула воротник плаща.

– Ты такой напряженный, Андрей. Вцепился в рычаги, смотри не оторви их.

– Дорога скользкая.

– Дорога нормальная. Не ври мне, Воронов. Ты боишься.

– Я? Боюсь? – я фыркнул, чуть добавив пару, чтобы «Ерофеич» бодрее перевалил через корень. – Я, душа моя, не боюсь. Я… тактически опасаюсь.

– Кого? Отца Серафима? Старичка божьего одуванчика?

– Этот одуванчик, Аня, может одним росчерком пера перечеркнуть все наши планы. «Не готов, раб божий Андрей. Иди, кайся, постись, молись и приходи через три года». И всё. Никакой свадьбы.

Аня рассмеялась, звонко и беззаботно. Ей было легко. Она выросла в этом времени, для неё церковь, попы и иконы – это часть ландшафта, как березы или снег. А я? Я человек, который в церкви то бывал несколько раз, зато знает, что есть квантовая физика и теория струн. И теперь мне нужно идти к человеку, который свято верит, что мир создан за шесть дней, и убедить его, что я достоин взять в жены дворянку.

– Не перечеркнет, – сказала Аня, успокоившись. – Ты же герой. Спаситель. Народный заступник.

Мы как раз проезжали мимо одной из деревень. Убогие избушки, покосившиеся заборы, лай собак. Но стоило нам показаться на дороге, как мужики, чинившие прясло, побросали топоры. Бабы, шедшие с ведрами, остановились.

Они махали нам. Не как барину, с подобострастием и страхом. А как… как Гагарину, наверное. С искренней и простой радостью.

Один дед даже шапку снял и перекрестил наш дымящий вездеход.

– Видишь? – Аня кивнула на них. – Они помнят пожар. Помнят тиф. Для них ты почти святой. Отец Серафим это знает. Он не глупый человек.

– Надеюсь, – проворчал я.

Лес начал редеть. Мы вышли на тракт. Здесь трясло меньше, и «Ерофеич» побежал веселее.

– Давай прорепетируем, – предложила Аня, доставая свой блокнот. – Представь, что я – отец Серафим.

– У тебя бороды нет.

– Воображение включи. – Хихикнула она. – Итак, сын мой Андрей. Скажи мне, как ты понимаешь долг главы семейства?

Я закатил глаза.

– Долг главы семейства – обеспечить семью, защитить от врагов и не дать помереть с голоду. Построить дом, посадить дерево… ну и так далее.

– Плохо, – Аня покачала головой, делая пометку в блокноте карандашом. – Слишком приземленно. Нужно про духовное. Про ответственность перед Господом за душу супруги. Про то, что муж есть глава жены, якоже и Христос глава Церкви.

– Аня, я инженер! Я мыслю категориями прочности материалов и КПД. Если я начну ему цитировать Писание, он сразу поймет, что я вру.

– Тогда не цитируй. Говори своими словами, но… мягче. Смиреннее.

– Смиреннее… – повторил я, пробуя слово на вкус. – Ладно. «Батюшка, я обязуюсь быть надежной опорой, не обижать, любить и уважать. И детей, если Бог даст, воспитаем в чести и совести». Так пойдет?

– Уже лучше. А если спросит, почему в церковь редко ходишь?

– Скажу правду. Некогда. Заводы стоят, люди работы ждут. Труд – тоже молитва. А сами церкви вон по селам восстанавливаю.

Аня вздохнула и закрыла блокнот.

– Андрей, ты неисправим. «Труд – молитва». Это протестантизмом отдает. Ты смотри, не ляпни это там. Лучше скажи: «Грешен, батюшка, каюсь. Суета мирская заела. Но душой всегда с Богом». И голову опусти. Вот так.

Она показала, как надо скорбно опускать голову. Получилось у неё артистично.

– Аня, если я начну так играть, он меня в скоморохи запишет. Я скажу как есть. Я человек дела. Я не умею красиво говорить о высоком. Я умею делать так, чтобы людям жилось легче. Чтобы они не мерзли, не голодали и не гнили заживо от болезней. Разве это не угодно Богу?

Она посмотрела на меня долгим и внимательным взглядом.

– Знаешь… Может, ты и прав. Врать тебе не идет. Скажи как есть. Только без твоих этих… штучек. Без «КПД», «оптимизации» и «стратегического планирования». Просто по-человечески.

* * *

Мы вкатились в Екатеринбург к обеду. Город встретил нас привычным шумом торговых рядов и звоном колоколов. «Ерофеич», покрытый слоем дорожной пыли, выглядел здесь чужаком, пришельцем из другого мира – мира железа, пара и тайги.

Мы загнали машину во двор к Степану.

Степан выбежал на крыльцо, протирая очки на ходу. Вид у него был торжественный и немного встревоженный.

– Прибыли! Слава тебе Господи, добрались без приключений.

– Какие приключения, Степан? – я спрыгнул с брони, разминая затекшие ноги. – Дорога есть, машина исправна. Скука смертная. Как тут у вас?

Степан просиял.

– Новости есть, Андрей Петрович! Добрые вести! Вы ж серу заказывали? Для… ну, для того самого дела?

Я кивнул. Сера для вулканизации, для моих будущих колес.

– Так вот, списался я с купцом нижегородским. Есть у него сера. Партия хорошая, чистая. Через месяц обоз будет здесь. Дороговато берет, правда, но зато объем такой, что нам на год хватит.

– Отлично. Бери, не торгуйся особо. Время дороже. Что еще?

– Семён. Ушлый малый, далеко пойдет! – Степан понизил голос, хотя во дворе были только свои. – Оформил еще три участка вокруг нашего оврага. Теперь там мышь не проскочит, чтобы на нашу землю не наступить. Буферная зона, как вы и велели. Расширяемся.

– Молодец Семён. Выпиши ему премию. И сапоги новые купи, а то он босиком скоро ходить будет.

Я глянул на свои сапоги. Тоже не мешало бы почистить. Мы с Аней были похожи на бродяг.

– Ладно, Степан, новости хорошие. Но сейчас не до серы. Нам переодеться надо. И дух перевести. Через час к отцу Серафиму идти.

Степан сразу посуровел.

– Дело важное. Ответственное. Вы уж там, Андрей Петрович, не оплошайте. Отец Серафим – он строгий.

– Да знаю я, знаю! Все меня пугают этим Серафимом, как будто к Ивану Грозному на доклад иду.

Мы поднялись в комнаты. Вода в умывальнике была холодной. Я смыл дорожную грязь, побрился опасной бритвой, стараясь не порезаться.

Аня возилась за ширмой долго. Шуршала платьями, что-то бурчала себе под нос. Когда она вышла, я невольно залюбовался. Скромное, темно-синее платье, гладко зачесанные волосы, минимум украшений. Никакой столичной фифы, просто благочестивая девица. Хамелеон.

– Ну как? – она покрутилась перед зеркалом. – Похожа я на кроткую невесту?

– Ты опасна, Аня. Ты можешь притвориться кем угодно. Даже святой.

– Это комплимент?

– Самый лучший. Пошли. Нельзя опаздывать. Пунктуальность – вежливость королей.

Мы вышли на улицу. Решили идти пешком – погода стояла чудесная, да и растрястись после дороги не мешало.

Екатеринбург жил своей неспешной, сытой жизнью. Купцы степенно вышагивали по тротуарам, приказчики бегали с поручениями, а извозчики ругались на перекрестках. Никому не было дела до нас. Никто не знал, что вот эти двое, идущие под ручку, не так давно обсуждали будущее этой империи.

А у меня в голове крутилось только одно: что сказать батюшке? Как объяснить ему, кто я такой, не раскрывая правды, от которой его удар хватит? «Я пришелец из будущего, батюшка. Там Бога отменили, потом вернули, а потом вообще черт-те что началось. А я вот решил тут у вас порядок навести».

М-да. Прямой путь в сумасшедший дом.

Впереди показались купола Екатерининского собора. Золото горело на солнце так ярко, что больно было смотреть.

Аня вдруг крепко сжала мою руку.

Я скосил на неё глаза. Она смотрела прямо перед собой, лицо каменное, но рука выдавала. Волнуется. Моя железная леди, которая не моргнув глазом лезла в пекло, боялась разговора о душе.

– Эй, – шепнул я. – Ты чего?

– Не знаю, – так же тихо ответила она. – Страшно. Вдруг он скажет «нет»? Вдруг он увидит… что мы не такие? Что мы чужие здесь?

– Мы не чужие, Аня. Мы делаем этот мир лучше. Разве не в этом смысл?

– Смысл – да. А канон – нет.

Мы подошли к массивным дубовым дверям. Я почувствовал себя мальчишкой, которого вызвали к директору школы за разбитое окно.

Я глубоко вздохнул, набирая полные легкие воздуха.

– Прорвемся, – сказал я, скорее себе, чем ей. – Где наша не пропадала.

Потянул тяжелую ручку на себя. Дверь подалась неохотно, с тягучим скрипом.