Текст книги "У вас колесо отвалилось"

Автор книги: Яцек Галиньский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 8

До дома я добралась быстро. В подворотне воняло, как обычно. Помойный бак после пожара еще не покрасили. Лифт, как всегда, заставил долго себя ждать, после чего соизволил спуститься на первый этаж.

Выйдя из кабины, я замерла. У моих дверей был какой-то мужчина. Он стоял задом ко мне, лица я не видела, но прежде, чем я его как следует рассмотрела, я успела взглянуть на его ноги и испытала облегчение. Это не Золушка. На мужчине были большие расхлябанные сапоги. Подняв глаза и оглядев его наряд, я сообразила, что он никак не мог быть товарищем адвоката и Крепыша. На мужчине были грязные обвислые штаны и слишком теплое для этого времени года пальто. Я уже поняла, кто передо мной. В «скорой» я видела его только с минуту, а в больнице он был без грязной вонючей одежды. В больнице ему ее не выстирали.

– Вы что здесь делаете? – спросила я бездомного.

– Вас жду.

– Зачем? У меня с вами нет ничего общего. Вас так быстро выписали?

– У меня страховки нет. Велели выметаться. Пойти мне некуда.

– Извините, меня это не интересует. Где-то же вы раньше жили – вот туда и возвращайтесь.

– Вы мне вроде кое-что должны.

– Вы с ума сошли? Уходите, пожалуйста, – решительно объявила я. Мне хотелось, чтобы бездомный отошел от моей двери.

– Что здесь происходит? – спросил Голум, появляясь в дверях своей квартиры. – Он вам докучает?

Бездомный сделал отвратительную вещь. Подошел ближе и зашептал мне на ухо. Не знаю, понимал ли он или ему было все равно, но он доставил мне невыносимые страдания, обдав меня запахом немытого тела.

– Неужели соседу обязательно знать о пожаре? Может, поговорим в квартире? – спросил бездомный.

– Можете зайти на минутку, потому что разговаривать в коридоре не годится, – ответила я. – А вы перестаньте уже встревать не в свои дела! У меня что, нет права на личную жизнь? – отчитала я Голума, который своим любопытством и мать Терезу довел бы до белого каления.

Я открыла дверь, помучившись с тяжело отпиравшимся замком, и пригласила незваного гостя войти. Едва я заперла за нами дверь, как все высказала бездомному.

– Слушайте, я не хочу вас тут больше видеть! Не уйдете сами – я позвоню сыну, и он уж с вами управится. Вы, наверное, не знаете, какой он крупный и сильный парень!

Бездомный только рассмеялся.

– Мне от вас ничего не надо. Я только пришел увериться, что у вас все в порядке.

– Разумеется, в порядке. Почему должно быть по-другому? О чем вы вообще говорите? Какое вам дело?

– Можете мне чаю налить?

– И речи быть не может. Нет у меня чая.

– Да вон он стоит. – Бездомный указал на банку, которую я стащила у безногого.

– Это не пить.

– А зачем?

– Зачем, зачем. Он краденый. Может, я его отдам.

– Какой вы интересный человек.

– Зато вы – нет. Уходите.

– А вдруг я заявлю на вас в полицию?

– Х-ха! Какой дерзкий. Хотели бы заявить – уже заявили бы.

– А может, я вас шантажировать хочу?

– Да ради бога. У меня ничего нет. Чего вы от меня хотите? Диван? Интересно, где вы его поставите. И потом, у меня с полицейскими хорошие отношения. Они у меня недавно были. И я у них. Может, и еще встретимся. Ну что они мне сделают? Дурачки они, да и вы тоже. Вон отсюда, – закончила я и указала на дверь.

– Ладно, уйду. Мне бы от вас только одно.

– И речи быть не может.

– Да вы даже не знаете, о чем я.

– Мне это неинтересно. Я категорически против.

– Мне бы только помыться.

– Да вы что, смеетесь?! Ни в коем случае! Еще чего!!

– А что в этом такого? Мне душ принять.

– Замолчите, а то как дам вам в заросший лоб, так увидите!

Я замахнулась. Бездомный сжался и закрыл лицо руками.

– Не надо, – тихо простонал он уже совершенно другим тоном.

Я смутилась. Такой здоровый мужик – и так испугался. Вся дерзость с него слетела в долю секунды. Он съежился до размеров карлика. С минуту мне было не по себе. Его били. И хорошо так били, раз он испугался даже старухи.

Бездомный отвел руки от лица и покорно взглянул на меня.

– Ладно, можете помыться, только ванная должна выглядеть безупречно. – Едва я договорила, как уже пожалела о сказанном.

– Спасибо. Ванная здесь? – спросил он, указывая на дверь.

– Да, но вы же не думаете, что станете мыться у меня? Я еще не сошла с ума, чтобы позволить посторонним мужчинам расхаживать у меня дома в чем мать родила. У соседа помоетесь.

– А он не будет против?

– Точно не будет. Вы не стучитесь, просто сильно толкните дверь, она наверняка откроется. Полотенца и мыло найдете.

Бездомный ушел. Через минуту из коридора раздался его голос:

– Тут полицейская лента. Может, лучше не заходить?

– Снимите ее. Наверное, убрать забыли. Хозяина нет и не будет. Смелее. Чувствуйте себя как дома.

Я вышла на лестничную площадку, чтобы посмотреть, справится ли он. Бездомный сорвал ленту, преграждавшую вход в жилище безногого, после чего вышиб дверь. Силач, надо признать.

Зря я вышла на лестничную площадку. Ко мне в очередной раз пристал вечно подглядывающий надоеда Голум. В бледных жилистых руках он держал что-то дымящееся. Такой довольный, будто десять злотых нашел.

– Прошу прощения, что в таких обстоятельствах, но я подумал – вам сейчас нелегко, – начал он, и это было подозрительно. – Мне захотелось как-то подсластить вам это время.

– Вы точно хорошо себя чувствуете?

– Я вам пирожное испек.

– Караул! Псих!

– Я хотел вас к себе пригласить, но увидел, что у вас гость. Возьмите, пожалуйста. Свежий творожник.

Я вдруг услышала Фрэнка Синатру. В смысле – поющему было далеко до оригинала, но кто-то пел песню Синатры. «Лунную реку». Одну из моих любимых.

– У соседа кто-то есть? – спросил Голум, указывая на дверь безногого.

– Вы так спрашиваете, будто не видели.

– Наверное, я как раз творожник вынимал из духовки.

– Полиция следы ищет.

– Вода шумит. Как будто кто-то поет в ванной, – сказал Голум, вслушиваясь в доносившиеся из-за двери звуки.

– Уж наверное, полицейские знают, что делают, вам так не кажется? Давайте сюда творожник и возвращайтесь к себе. – Я схватила противень.

– Приятного аппетита, – сказал Голум и поклонился.

– Надеюсь. – Я сурово взглянула на него. – Вы даже не знаете, какое я только что ела пирожное и в каком элегантном месте! Там только деликатесы и подают. Пищу богов. А официанты какие воспитанные и культурные! Вы, наверное, понимаете, что сравнение может быть не в вашу пользу.

Голум немножко погрустнел, но тут я не виновата. Берешься печь – надо много чего уметь. Одной доброй воли недостаточно. Будь оно так, никто на свете не голодал бы и не имел бы лишнего веса. В делах кулинарных важно все. Ингредиенты, количество, время выпечки, точность, увлеченность. Что обо всем этом мог знать Голум? Да еще осмеливается угощать людей. Пусть только окажется, что творожник невкусный. Уж я поучу его автора хорошим манерам.

Я дождалась, когда Голум скроется за дверью своей квартиры, и вернулась к себе.

Запах у творожника был ничего себе. Даже вкусный. Не поспоришь. Поскольку я была голодной, то решила не затягивать с дегустацией. Сняла творожник с противня, порезала на куски. Текстура довольно хорошая. Пышная, не слишком плотная. Подстрекаемая научным любопытством, я поскорее положила кусок на тарелку и воткнула в него вилку.

Ну-ну. Неплохо. Сразу чувствуется, что творог трижды пропустили через мясорубку. Голум, наверное, трудился не покладая рук, дурень. На сахаре сэкономил, но такой уж он есть. Надо будет проявить снисходительность, когда я его увижу в следующий раз. Первый кусок прошел довольно гладко, но это первый. Может, я необъективна – из-за голода, а еще из-за того, что я человек дружелюбный и мягкого характера. Наверняка следующий кусок подтвердит или опровергнет мою оценку творожника. Пирожное Голума не шло ни в какое сравнение с шоколадным безумством из ресторана на Познаньской, но и у него имелись свои достоинства. Точнее, одно достоинство. В ресторане мне досталась половина маленького кусочка, объеденного с одной стороны. А здесь – целый противень. Да, небольшой. Можно сказать, один из самых маленьких, как у истинного скряги.

Вкус у второго куска, а потом и у всех последующих, вплоть до последнего, становился, в соответствии с моими ожиданиями, все хуже. Под конец меня уже просто тошнило. Правда вышла наружу. Разве можно предлагать людям такие пирожные? В элегантном ресторане подобное просто немыслимо. С Голумом все кончено. Как я была легковерна и наивна, как повелась на его обман! Что ж, я снова наказана за свое доброе сердце.

Отяжелевшая, с ужасной изжогой, я бросилась открывать дверь – в нее наверняка колотил бездомный. Я подозревала, что он собирается прихорошиться. Смотрела когда-то в клубе для пенсионеров кино, в котором один бездомный, когда его побрили и постригли, сделался исключительно привлекательным. Может, и мой бездомный превратился в принца? Заинтригованная и полная ожиданий, я открыла дверь.

– О господи! Где ваши штаны? – спросила я, глядя на голые волосатые ноги бездомного.

– Я отправил свою одежду в стиралку. Рубашку и белье позаимствовал у соседа. Он не рассердится?

– Не рассердится, только штаны-то где?

– Странное дело… У соседа все брюки с одной отрезанной штаниной.

– Так и будете торчать на лестничной площадке голый? Постыдитесь! Заходите. – И я втащила его в квартиру.

Нет, бездомный ни капли не напоминал того красивого артиста. Он, кажется, подстриг бороду, отмылся и чересчур благоухал, но до Голливуда ему было еще далеко.

– У вас что, совсем чувства такта нет? – Меня ужасно злило его поведение.

– Еще раз прошу прощения за отсутствие брюк.

– Я любезно разрешила вам помыться у соседа, а вы что? Как на прослушивание явились. Может, еще дискотеку надо было устроить?

– У меня настроение хорошее. Я всегда пою в ванне.

– В доме у покойника? Его только вчера вынесли. Надо же хоть какие-то границы знать!

– Вы не сказали, что там кто-то умер! – пораженно воскликнул бездомный.

– А сами вы не могли догадаться?

– Как только мои вещи постираются, я их заберу, а соседские верну.

– Естественно.

– А до того я, если можно, побыл бы у вас.

– Да, устроили вы… Мне как раз в полицию надо. Я добыла крайне важную для следствия информацию и должна как можно скорее сообщить ее, а тут вы как снег на голову.

– Давайте я вашу квартиру покараулю.

– Вы что, с ума сошли? Еще чего! Я вам не доверяю. Взгляд у вас неприятный. Я вас не знаю и не знаю, кто вы такой. Вы, может, сами преступник, убийца или извращенец.

– Не преувеличивайте.

– Извините, но наперед знать невозможно. Невозможно.

И я со значением посмотрела на него. Бездомный, наверное, сообразил, что и он мог оказаться именно таким злодеем.

– А как вы полагаете, – начал после некоторого размышления бездомный, – если бы я украл буханку хлеба из магазина, у хозяина которого пекарня, два магазина и четыре квартиры в Старом городе… а этот хозяин нанимает в свою пекарню нелегалов и принуждает их к рабскому труду… неужели вы думаете, что я, укравший хлеб, был бы преступником?

– Что за вопрос? Разумеется, да! Вор и бандит, а может, еще и извращенец. Пекарь – благородная профессия. Человек, который тяжко трудится. Каждый день встает до рассвета, печет хлеб, чтобы людям было что есть. И бездельник вроде вас хотел бы этот хлеб украсть безнаказанно?

– Благородная профессия? Людей, о которых вы говорите, давно не существует. Это бизнес, эксплуатация. В каком мире вы живете?

– Да уж не в вашем.

Все, с меня хватит бесцельных споров с этим человеком.

– Вообще, когда вы так злитесь, то похожи на одну актрису, – ляпнул бездомный ни с того ни с сего.

– Заметили наконец. – Я поправила волосы.

– Как же этот сериал назывался? – Он почесал голову. – Знаю. «Пора готовить».

– Да? – Я удивилась, потому что у пани Шафлярской там ролей не было.

– Да, там была такая актриса. Приятная, умная, естественно, очень красивая…

– Официантка? – спросила я.

– Нет, ее сестра, повариха.

– Эта толстуха?! – рявкнула я, красная от злости.

– Я не обратил внимания. Наверное, нет… – Бездомный начал путаться в показаниях.

– Вон отсюда! Вон из моего дома!

– Извините, я ошибся. Вы похожи именно на ту официантку! – Он чуть на колени не упал, умоляюще сжав руки.

Я, конечно, переела творожника, но чтобы меня настолько раздуло? Какая бесцеремонность.

– В последний раз говорю: убирайтесь.

– Без штанов?

– Ладно, я пойду. Вам повезло, что мне надо в полицию и у меня нет времени с вами препираться. Достойный доверия, порядочный и отзывчивый сосед, Голум, проследит, чтобы вы убрались, откуда пришли, – решительно объявила я.

Бездомный захохотал самым наглым образом.

– Что тут смешного?

– Смешное прозвище.

– Вы опять за свое? Это не прозвище, это имя киногероя.

– Вы это кино смотрели?

– Нет, но я в состоянии представить себе, как выглядит американский киноактер.

– Вот бы вы удивились. Посмотрите, пожалуйста.

– Не злите меня еще больше. У меня уже сил нет!

– Он же чудовище, урод. Облезлый, глаза вылупленные. Ничего гаже и плюгавее и вообразить нельзя.

Я села.

– Я вижу, вы ничего об этом фильме не знаете. Вы это назло говорите? Хотите уязвить моего соседа? Вы понятия не имеете, что он за человек.

– Это правда, клянусь. Могилой матери.

Я с минуту смотрела на этого бездомного мошенника, который пытался меня запутать.

– Слушайте. Я иду в полицию, у меня там важное дело. Вы себе не представляете, какие вещи в мире творятся. А вы тем временем оденетесь по-человечески и исчезнете отсюда. Поняли?

– Да.

– Чтобы духу вашего тут не было.

Я взяла тележку, противень и вышла.

И постучалась к Голуму.

Он открыл еще раньше, чем я перестала стучать. Значит, был на своем посту. Точно. Возле двери стоял купленный по случаю барный стульчик.

– Не помыла, потому что спешу. – Я отдала Голуму противень из-под творожника. – Понимаете?

– Вкусно?

Я посмотрела на него.

– Пагубно сказывается на фигуре. – Я поправила на себе одежду. – Не будем сейчас это обсуждать.

– Конечно. Я очень рад, что вы зашли.

Он поклонился и направился вглубь квартиры, заканчивая наше свидание.

– Знаете… – начала я, придерживая дверь. – Сейчас я тороплюсь, у меня важное дело, но когда вернусь домой… Только вы себе бог знает что не воображайте. Когда я вернусь, можете пригласить меня на чай, – выпалила я.

Голум широко раскрыл глаза и чуть не поперхнулся.

– Ну что? – спросила я. – Не хотите?

– Ну что вы! Я буду очень рад. – И он стал переминаться с ноги на ногу, словно малыш при виде Санта-Клауса.

– Ну хорошо, хорошо, мне пора бежать. До свидания.

Голум поклонился, а я пошла ловить лифт.

– Минутку! – крикнула я, пока он не закрыл дверь.

Голум высунул голову.

– Как вас зовут на самом деле?

– Стефан. Зовите меня Стефек.

– Пока пусть будет Стефан. И не забалтывайте меня. До свидания.

– Буду очень рад.

Глава 9

Я вошла в кабину лифта и спустилась вниз. На меня нашла ностальгия. Я разглядывала наш старый лифт, который кое-кто звал старинным. Было время, когда молодые люди приезжали его фотографировать. Говорили, что он красивый. Теперь он и мне таким казался. Скрипучий, медлительный и в то же время величественный. Полный достоинств, которых напрасно было бы искать в современности. Если бы нам пришлось заменить его на китайский, пластиковый, то я не сторонница такого ремонта. Хотя если верить Голуму, то есть Стефану, нас бы и спрашивать не стали. В лучшем случае мы смогли бы как-нибудь приехать на автобусе и посмотреть на наш дом, в котором разместились бы адвокатские бюро, рестораны и банки для элегантных людей. Не знаю, что стало бы с нами. Некоторые наверняка не пережили бы переезда. Люди иногда умирают во время сильной грозы, что уж говорить, если их станут вышвыривать из дома. Из дома, в котором они родились, взрослели, справляли свадьбы, растили детей. Я подумала, что мир медленно, но верно перестает быть местом для меня. Столько всего изменилось. Изменились вещи более значимые, чем мне казалось. Я начала осознавать, что не справляюсь с переменами. Не понимаю, упускаю из виду, не верю в то, что потом оказывается правдой. В какой-то момент – наверное, он ускользнул от моего внимания – я перестала быть полноправным участником жизни и стала помехой, проблемой, врагом.

На площади Завиши я села в трамвай номер один, который шел в сторону Жолибожа. Под мерное постукиванье трамвая я задумалась, что сказал бы Хенрик, узнай он, что я приняла приглашение Голума, то есть Стефана. Поводов для ревности у него, пожалуй, не было бы. Беседа за чашкой чая. Может, эпизод сериала. Мы знали друг друга. «Любили» – сильно сказано, но общались. Нам было о чем поговорить. Голум, то есть Стефан, любил путешествовать. Он изучал географию в лицее имени Стефана Жеромского. У нас на Плятыновой. Хенрик жил только морем, его больше ничего не интересовало. Откуда я могла знать, что он окажется в Варшаве? Тогда выбрать место, где хочется жить и работать, было не так просто. А в случае военных – по большей части невозможно. Каждый отпуск мы проводили в Труймясте[14]14
  Букв. Трёхградье, городская агломерация на севере Польши, куда входят Гданьск, Сопот и Гдыня, а также несколько городов поменьше.


[Закрыть]. Отпуска выходили невеселыми. Лучше уж было покончить со всем раз и навсегда, чем дважды в год видеть то, чего его лишили. Каждый раз, возвращаясь домой, Хенрик расставался с мечтой. И каждый раз переживал, как в первый. Не знаю, глупость ли мешала мне угадать будущее, или я просто предпочитала делать вид, что ничего не понимаю. Когда я видела мужа в последний раз – я, конечно, тогда еще не знала, что это последний раз, – Хенрик справедливо заметил, что Варшава – мой город. Не его. После мужа мне всего и осталось что несколько вещей, в том числе документы, которые у меня так подло украли.

До полицейского управления я добралась измученная. Боревич был у себя в кабинетике и ел бутерброды, наполняя помещение не слишком аппетитным запахом дешевой колбасы. Я коротко изложила ему, как, рискуя собой, выслеживала подозреваемого, а также каким хитроумным способом мне удалось добыть ключевую информацию. Я не ожидала ни фанфар, ни медали, но похвалу и признательность уж точно заслужила.

– Вы опоздали, – сказал Боревич с набитым ртом. – К назначенному времени.

– Мне пришлось повозиться с одним незнакомцем. Неважно.

– Вы очень зря следили за тем адвокатом.

– Почему это?

– Он мог вас узнать.

– Не волнуйтесь. Такой человек много с кем встречается. Кто будет обращать внимание на какую-то там бабульку с тележкой? Я невидимка.

Боревич завернул недоеденный бутерброд в бумагу.

– Не знаю, насколько нам это поможет, – подытожил он и неприятно цыкнул, пытаясь добыть застрявшие между зубами остатки бутерброда.

– У меня есть номер телефона, который, скорее всего, принадлежит вору. А может, и убийце. Он вам нужен или нет?

– Что было в украденных документах? – спросил Боревич, глядя мне в глаза.

– Я хотела вам помочь, потому что сами вы ни на что не способны. Но если моя помощь вам не нужна, то я пошла домой.

Я встала, но Боревич схватил меня за руку. В ту же минуту в кабинет вошел, а точнее – влетел как метеор невысокий толстячок средних лет. Говорил он быстро, как и двигался. Толстячок пребывал в необыкновенном возбуждении. Ему это, наверное, помогало разобраться со всеми служебными делами.

Толстячок и Боревич пожали друг другу руки.

– Прокурор Антон Яновский, – сказал он, протягивая ладонь и мне.

– Зофья Вильконьская, – ответила я, подавая ему руку.

Мы уселись за маленький стол. Прокурор никак не мог устроиться удобно – из-за живота у него не получалось придвинуть стул.

– Что у нас тут? – начал он и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Кража со взломом у присутствующей здесь гражданки, а также кража со взломом у соседа и убийство последнего. Потерпевшая заявила, что у нее украдены вещи, которые на следующий день обнаружились у нее в квартире. В тот же день человек, на которого вы указали, был найден мертвым. В его квартире найдены ваши отпечатки пальцев, а также иные свидетельства, указывающие на ваши попытки уничтожить следы своего присутствия. Вывод простой. Вы инсценировали кражу со взломом у себя, чтобы обвинить соседа. А когда оказалось, что у вас ничего не вышло, вы убили его.

Я не верила своим ушам. В какой-то момент мне показалось, что прокурор говорит не обо мне, а история сама по себе интересная. Прокурор с самого начала произвел на меня хорошее впечатление. Я всегда предпочитала хорошо сложенных любителей поесть тощим и хилым мужчинам. Однако сейчас я растерялась и не знала, что думать о завиральных идеях прокурора.

– А можно спросить, зачем мне это? – Мне было интересно, что именно могло натолкнуть прокурора на столь креативные мысли.

– Из проведенных на месте опросов, а также составленного на их основании протокола следует, что покойный имел разногласия с жильцами, в том числе с вами и вашим мужем. Поводом послужило то, что у жены покойного был роман с вашим мужем.

– Возмутительные инсинуации! Как вы можете повторять подобное вранье?! Кто вам такое сказал?!

Как скверно этот Яновский начал наше многообещающее знакомство – с осквернения доброго имени Хенрика, а ведь он Хенрику в подметки не годился, несмотря на свои габариты.

– Не кипятитесь, – сказал прокурор. – Уверяю вас, сейчас это самая незначительная ваша проблема.

– У меня еще один вопрос, – начала я, не отрывая взгляда от его круглого лица. – Если я вынашивала планы мести или еще чего-то такого в отношении соседа, то почему отомстила только сейчас? Спустя столько лет?

Боревич и прокурор переглянулись.

– Х-ха! – рассмеялась я. – Что-то не клеится ваша версия.

– Вот и я говорил, – ввернул Боревич. – Я не считаю вас виновной.

– Это не имеет значения, – тут же перебил его прокурор и снова повернулся ко мне: – Я, видите ли, в одном шаге от того, чтобы предъявить вам обвинение. Ваши объяснения меня не интересуют. Вещественных доказательств более чем достаточно. Вы можете жаловаться на правовую систему – какая есть, такая есть. Если соседа убили не вы, то вам не следовало вмешиваться не в свое дело и препятствовать работе правоохранительных органов.

– Матерь Божья, какой вы интересный человек! – воскликнула я, впечатлившись. – Вы говорили долго и интересно, что да, то да, но неужели вы и вправду хотите отправить меня в тюрьму?

Прокурор усмехнулся.

– Вы просто изувер, – продолжала я. – Не человек, а чудовище.

– Может быть. – Я его явно позабавила. – Если и так, то я стал чудовищем, чтобы сражаться с другими чудовищами. Пострашнее меня. А что касается моего желания упечь вас в тюрьму, то вы не поверите, но у оперуполномоченного Собещанского имеется позорно неправдоподобное предположение, будто бы убитый алкоголик был замешан в преступлении, связанном с правами собственности на довоенные многоквартирные дома стоимостью во много миллионов злотых.

И прокурор беззаботно рассмеялся, давая Боревичу понять, что его теория так наивна, что не стоит говорить о ней всерьез. Не знаю почему, но я тоже засмеялась.

– Ну а с другой стороны, – продолжал прокурор, – я знаю оперуполномоченного Собещанского довольно давно, и он имеет в моих глазах некоторый кредит доверия. Однако не слишком большой. Даже, можно сказать, маленький. Ровно на один день. Потом я отправлю вас под арест.

Прокурор встал, задев животом стол, и поклонился так, что мне показалось – он приглашает меня на великосветский бал.

– Мне пора. Я ведь не могу заниматься только этим делом, правда? – спросил он, не дожидаясь ответа.

– Конечно, – поддакнула я.

– Спасибо за доверие, – прибавил Боревич, хотя по трудноопределимому выражению на его лице я заключила, что он не совсем понимает, за что благодарит.

Прокурор сказал «до свидания» и вышел – уверенный в себе, энергичный, решительный. Настоящий мужчина. В нем было что-то притягательное. Именно таким и должен быть страж закона. Пусть преступники дрожат перед ним. Наверное, дрожала и я.

– Воды? – спросил Боревич.

– Нет, спасибо. – Я поерзала на стуле. – Я надеялась хотя бы на чай. Не думала, что вы такой скупердяй.

– У меня времени нет. Вы должны сказать мне, что было в документах.

– Завещание.

– Вашего мужа? Хенрика?

– Дяди Леона.

– Оно могло иметь какую-то ценность? – спросил Боревич и потянулся к пластиковой бутылке с водой.

– Хенрик считал, что в будущем, после возможного падения коммунистического режима, можно будет вернуть дом себе.

– Тот дом, где вы сейчас живете?

– Да. Торговцы-евреи, бежавшие из Польши, перед самой войной продали дом семье моего мужа. В этом не было ничего плохого. Не думайте, пожалуйста, что мы их выжили или сделали состояние на их беде. Они правильно сделали, что бежали. Хоть живы остались, и лучше было вернуть часть денег за дом, чтобы хватило на первое время, чем потерять вообще всё. Хенрик отыскал следы этой семьи во Франции. Если они так далеко забрались, то, может, и войну пережили.

– Не понимаю, почему вы не захотели предъявить права на дом, – прервал мой исторический экскурс Боревич. – У вас же была такая возможность.

– Вы меня что, за дуру держите? – Я внимательно посмотрела на него. Пусть бы он только попробовал сказать «да». – Сначала я рассчитывала, что Хенрик вернется, и не хотела принимать решений без него. Потом попробовала узнать хоть что-нибудь, но в мэрии мне сказали, что процедура будет долгой, затратной, и мне придется нанять адвоката. Знаете, вся эта реприватизация – она не для простых людей. Я начала откладывать на адвоката, и мне удалось собрать приличную сумму. Только не спрашивайте, на чем я экономила. – Я многозначительно взглянула на Боревича.

– Ни в коем случае, – заверил он. – Не спрашиваю.

– Тогда я вам скажу: на чистящих средствах. Вы себе не представляете, сколько на них уходит. Я пошла с этими деньгами к юристу, но оказалось, что трех месяцев жизни в грязи и вони хватило только на пятнадцатиминутную консультацию.

– Понимаю, – поддакнул Боревич, не отрывая взгляда от стопки документов.

– Если бы мне вернули дом, то вместе с жильцами. И что мне с ними делать? Дом старый, рассыпается. Он требует капитального ремонта, который влетит в немалую сумму. Лифт, крыша, водостоки, канализация. Все еле держится. Я ничего про это не знаю. Откуда брать деньги? Мне самой все делать? Сейчас-то этим город занимается.

– А вы не думали продать дом и избавиться от хлопот?

– С людьми? Они же окажутся на улице. По-моему, часть из них просто не переживет переезда, даже если им будет куда переехать. Город, может, и выделит им какое-нибудь коммунальное жилье на окраине, а может, и нет. А если и выделил бы, то временно. На полгода. А дальше? Нет, мне совесть не позволит.

– Странно. – Боревич загадочно улыбнулся. – До сих пор я думал, что вы не способны к сочувствию.

– Не говорите гадостей. Вы совершенно не умеете разговаривать с женщинами.

Боревич снова уставился на ту же стопку документов, что и раньше, когда не знал, что делать. Я отвернулась и стала ждать, когда он что-нибудь придумает.

– Мы могли бы расставить ловушку, – прервал Боревич неприятную тишину.

– Как интересно! – Я в восторге потерла руки. – Говорите, говорите!

– Я должен быть уверен, что они ничего не подозревают. Адвокат сам дал вам телефон? При каких обстоятельствах?

– Сам, как же. За кого вы меня принимаете? Я пошла на хитрость. Он понятия не имеет, что я знаю этот номер.

– Сделаем так: отправим на номер, который вы добыли у адвоката, сообщение с просьбой о встрече. Из ваших слов следует, что наш подозреваемый знает лишь, что его кто-то видел. Он не знает, кто это был, не знает намерений этого человека. Мы его живо скрутим. И стоит ему оказаться у нас в руках, как дело пойдет. Мы наверняка отыщем осмологические следы, ДНК. Я смогу убедить прокурора. Давайте номер.

Я вытащила из сумочки салфетку, на которой отчетливо записала в ресторане: 904 923 961.

– Последняя цифра – это единица или семерка? – спросил Боревич.

– Конечно, единица… – Я всмотрелась в салфетку. – Хотя вы меня как-то смутили.

– Похожа на единицу, но может оказаться и семеркой.

Боревич взял телефон и набрал какой-то номер.

– Привет. Проверь, на кого зарегистрирован мобильный номер 904923961. Срочно. Пока. – И положил трубку.

Похоже, мы с ним отличные напарники. Боревич приободрился, взял след; по-моему, он знал, что делал. Многообещающе. Двадцать четыре часа, которые дал прокурор, породили в нем энтузиазм и жажду деятельности.

– А ваш грустный коллега нам не поможет? – спросила я, припомнив неприятного полицейского, которого прозвала Коломбо. – Он бы нам пригодился, несмотря на не особенно хорошее настроение и несклонность шутить.

– Он ведет наблюдение за адвокатом, – ответил Боревич. – В эту минуту наш адвокат с детьми в бассейне, в «Варшавянке».

– Х-ха! – засмеялась я. – Планшеты у детей, наверное, водостойкие.

У Боревича зазвонил телефон.

– Да? Вот черт. Как это? Не может быть. А с семеркой на конце? – С минуту он слушал, что ему рассказывают про номер телефона. Наконец Боревич еще несколько раз выругался и положил трубку. – Один номер уже недействителен, второй принадлежит канцелярии маршала Поморского воеводства.

– Этого не может быть. Я сама видела. У меня хорошее зрение. Всего две диоптрии в левом глазу и полторы в правом.

Боревич поразмыслил, а потом сказал:

– Может, там перенаправленный звонок или еще какое-нибудь жульничество. Можно узнать у оператора, но дело займет несколько часов, которых у нас нет.

Боревич встал и принялся ходить по кабинету. Я тоже встала. Прекрасный план потерпел неудачу, а жаль, потому что я чувствовала: мы – одна команда. Боревич ходил туда-сюда и чесал затылок. Наверняка думал.

Мне не хотелось ни ходить, ни чесаться, и я села.

– Сосредоточимся на подозреваемом, – сказал вдруг Боревич. – У нас на него ничего нет. Мы не знаем, кто он и как выглядит. Его, считай, не существует. С ним держит связь только адвокат, который прикрывается профессиональной тайной и благом клиента.

– А нельзя надавить на адвоката? – предложила я. – Как в кино. Зажать в тиски. Взять его за… и стиснуть. Ну, вы поняли.

От злости я даже продемонстрировала Боревичу, как можно схватить адвокатину за упомянутое место и зажать его в тиски.

– Мы уже пытались.

Вот тут он меня удивил.

– Но без доказательств мы не смогли до него добраться, – пояснил Боревич. – Он прикрывался профессиональной тайной и благом клиента. Поверьте, трудный был разговор.

– Разговор… – разочарованно повторила я.

Я расстегнула воротничок и глубоко вздохнула. Эмоции остались только в моем воображении.

– А кто клиент? – деловито начала я.

– Сохраняет анонимность. Имеет право, – объяснил Боревич. – Нужны особые обстоятельства, серьезные подозрения, что адвокат или его клиент совершают противоправные действия. А доказательств, что это так, у нас нет.

– И что нам делать? Собираетесь так все и оставить? Я уж не говорю о простой справедливости, но как здорово было бы добраться до этих разбойников! Представляете?