Текст книги "У вас колесо отвалилось"

Автор книги: Яцек Галиньский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Глава 5

Хенрик не снискал расположения моего отца даже после свадьбы. Чужое мнение его обычно не слишком волновало, но ему хотелось показать тестю, чего он стоит. Не смирился он и с тем, что отец считал его коммунистом. Хенрик с детства мечтал служить в военном флоте и не собирался отказываться от мечты по политическим соображениям. Конфликт с тестем заставил Хенрика заняться семейной генеалогией. Муж шутил, что докажет свое благородное происхождение, хотя бы это и навредило его флотской карьере. Благородного происхождения он так и не доказал, что стало причиной язвительных отцовских шуток. Хенрик был из мещан. Многие поколения его предков занимались сапожным ремеслом. Когда Польша обрела независимость, часть семьи перебралась в Варшаву. Время было трудное, и предки Хенрика тоже жили по-разному. До того момента, когда они получили государственный контракт на поставку четырехсот пятидесяти девяти пар ботинок для Главного полицейского управления. Для семьи Хенрика настали золотые времена. В пору своего расцвета обувная мастерская нанимала восьмерых сапожников, которые трудились по двенадцать часов в сутки. За год до войны семья Хенрика смогла купить каменный дом у бежавших из Польши торговцев-евреев. А в тридцать девятом они лишились всего. Немцы реквизировали швейное оборудование. Остальное разграбили. Семью разбросало по свету. Часть ее угодила в поезд, идущий в Освенцим, часть угнали в Германию на работы. Дом взлетел на воздух в сорок четвертом, когда гитлеровцы после провалившегося восстания разоряли Варшаву. Хенрик, сопоставляя информацию, напал на след единственного оставшегося в живых члена семьи, дяди Леона. Он нашел дядю в тогдашней ГДР. Попросил отпуск и через несколько недель отправился в Лейпциг. Дядя умирал в одиночестве, в одной из городских больниц. Он обрадовался, что перед смертью увидел еще одного своего родственника, и значительно пополнил знания Хенрика о довоенной истории семьи. Еще он показал Хенрику несколько памятных вещиц и документов. Хенрику довелось провести с дядей всего два дня. Вернулся он в сильнейшем возбуждении. Собрал и рассортировал семейные бумаги. Все носился с идеей написать мемуары, а может, даже роман. Я его поощряла. Сапожная сага – так называл это предприятие мой отец.

***

Меня что-то резко вырвало из сна. Мне показалось, что я слышу сирену корабля, на котором Хенрик служил в Гдыне, но оказалось, что звонят в дверь. Рука у меня онемела, потому что я спала, подложив ее под голову. Ужасное ощущение.

Я подошла к двери и посмотрела в глазок. Двое элегантно одетых джентльменов. Впереди – высокий, волосы на косой пробор. Как будто только что из парикмахерской. Костюм с блеском, рубашка, галстук. Второй пониже ростом и коренастый. Не такой ладный, как его коллега. Коротко стриженный. Костюм качеством похуже, но все-таки костюм. С такими элегантными мужчинами и поговорить было бы приятно. В последнее время мне пришлось общаться с людьми с низкой культурой личности, алкоголиками, в лучшем случае – с неудачниками по жизни. Непонятно почему, но меня начали окружать именно такие люди. Это совершенно не мое общество, и я никоим образом не заслужила подобного наказания – проводить время с такими персонами. Женщине моего возраста полагается больше уважения и почтительности. Я всегда имела дело с людьми культурными, интеллигентными и элегантно одетыми. Кажется, эти приятные господа принадлежали именно к означенной группе.

Я немного помучилась, открывая дверь. Голум так скверно ее отремонтировал, что она открывалась ужасно тяжело. Чтобы отпереть единственный действующий замок, надо было с силой потянуть дверь на себя. То же самое следовало проделать и когда открываешь. Халтурщик.

– Здравствуйте, – начал тот, что повыше. – Меня зовут Рафал Ференци. Я юрист из адвокатского бюро «Войчеховский и Краузе». У меня для вас уведомление.

С этими словами он протянул мне файл с какими-то бумагами.

– А второй господин не представится? – Мое любопытство вызывали оба.

– Да неважно. Я просто сопровождаю коллегу, – скромно объявил Крепыш.

Оба улыбнулись. Такие умеют себя вести. Пригласить бы их выпить чаю, но они так резко разбудили меня. И в квартире не убрано, просто стыд. Я немного пригладила волосы. Что ж, придется им смириться с некоторыми недостатками моего внешнего вида, раз уж они явились без предупреждения. Я посмотрела на них, как смотрят элегантные женщины, когда хотят произвести впечатление на мужчин.

– А что у вас за дело?.. – спросила я. – Вы извините, что я не приглашаю вас войти. У меня страшный беспорядок. Ремонт.

– Как я уже говорил, я юрист из адвокатского бюро «Войчеховский и Краузе». И у меня для вас уведомление, – повторил высокий.

– Это я поняла, но что дальше?

– Все в документах.

– Большое спасибо за информацию и документы, но не были бы вы так любезны коротко разъяснить мне сложные места текста?

Высокий вздохнул и посмотрел на Крепыша, который только пожал плечами.

– В течение ближайшей недели дом сменит владельца, – начал объяснять адвокат.

– Наш дом? Быть такого не может. Это, наверное, ошибка.

– Наше бюро представляет интересы гражданина, который имеет право предъявить городу претензии. Возбуждено дело, цель которого – приобретение собственности в рамках реприватизации. Новый владелец, заботясь о комфорте жильцов, заранее информирует, что запланировал серию ремонтных работ…

– Лифт он тоже отремонтирует? – перебила я. – Крышу хорошо бы поправить, весной вода по лестнице течет. В ванных грибок завелся. Не у меня, разумеется. У меня все чисто, как полагается. Ну и хорошо. Ремонт бы очень нужен. Подумать только… Какой великодушный человек!

– У меня нет подробной информации о том, как именно будет проходить ремонт. Как бы то ни было, новый владелец заранее полагает, что некоторые, а возможно, что и все нынешние жильцы окажутся не в состоянии платить квартплату, которая вследствие означенного ремонта значительно возрастет.

У меня опустились руки. Я, чувствуя себя подло обманутой, пронзительно взглянула на адвоката и прошипела:

– Так, значит? Разоделись, чтобы я приняла вас за порядочных людей, а речь о повышении платы?

Я стиснула кулак. Ужасно хотелось врезать тому или другому в гладко выбритые толстые морды.

– И не стыдно вам ходить к людям с такими новостями! Здесь повышения никто не потянет.

– Все в соответствии с законом.

– Ничего не буду подписывать.

– Это и не обязательно.

– Чтоб вас, пижонов, черти взяли.

– До свидания.

Высокий поклонился. Тот, что пониже, – тоже. Оба направились дальше по соседям. Когда они подходили к двери безногого, низенький положил руку на дверь, словно давая высокому понять, что в эту квартиру можно не заходить.

Пока я закрывала дверь, они уже стучались к Голуму. Им повезло, что успели поговорить с культурным человеком. Голум, невежа, тут же начал скандалить. Через минуту я подумала, что этот на первый взгляд приятный, крепко сбитый человек сейчас потеряет терпение, и Голум отхватит в бубен, как это говорится на языке улицы, которым я, к слову сказать, свободно владела. Именно так все и выглядело. В последнюю секунду Крепыш сообразил, что я на них смотрю, и отступил, иначе бедный Голум наверняка угодил бы в больницу. Мало того что он уже старый и худой как палка. Он еще и никогда не занимался спортом. Учась в школе, он ходил с ребятами в горы, но как бы ему это помогло в противостоянии с таким быком?

Голум орал на них что было сил. Лоб у него взмок – то ли от злости, то ли от усердия. Он даже держался за дверные косяки, чтобы не свалиться из-за этого всего.

– Бандиты! Мафия! Вы меня отсюда не выкурите! И на таких, как вы, закон найдется!

Крепыш резко дернул головой в направлении Голума, словно хотел его ударить. И засмеялся: Голум испугался. Крепыш буркнул что-то в его адрес, после чего они с коллегой скрылись в лифте.

У Голума был достойный жалости вид: он побледнел и с трудом ловил воздух ртом, глядя в бумаги, которые мы получили от этих пижонов. Перевернул страницу. Странно, что ему еще хотелось это читать.

– Вам тоже дали? – спросил он меня.

– Естественно. Почему мне не должны были их дать?

– И? Вы ничего не предпринимаете?

– А что я должна предпринять?

– Так они же бандиты! Разве вы о таких не слышали? Они скупают дома, участки, даже школьные здания. Нанимают юристов, чтобы утрясти формальности. И чаще всего интересуются довоенными документами, которые якобы доказывают право собственности. В ратуше они улаживают дело, и город возвращает им участки, дома и другие строения в рамках реприватизации[8]8
  В ходе «дикой реприватизации» жители Варшавы столкнулись с последствиями национализации 1945 года. Нечистые на руку бизнесмены находили довоенных владельцев недвижимости и – зачастую очень дешево – выкупали у них права на претензии на собственность, после чего выселяли жильцов.


[Закрыть].

– Может, я об этом и слышала, но нам-то что?

Наверное, я еще не стряхнула с себя остатки сна и потому, признаюсь, не понимала, почему этот человек так разгорячился. Голум всегда был странный, но сейчас как будто совсем слетел с катушек.

– Они хотят выжить нас отсюда! Наймут самых обыкновенных бандитов-чистильщиков. Начнут с повышения квартплаты, снимут крышу, лестницы, запрут лифт, пока мы не сдадимся и сами отсюда не уберемся.

– Сказки рассказываете. Это культурные люди в дорогих костюмах. Вы просто желтых газет начитались.

– Именно что начитался! Одну женщину из союза жильцов, Иоланту Бжескую[9]9
  Пенсионерка Иоланта Бжеская, лидер движения выселенных жителей, погибла в 2011 году. Ее смерть связывают с Мареком Моссаковским, который в рамках «дикой реприватизации» приобрел несколько старых варшавских многоквартирных домов, однако убийца еще не найден.


[Закрыть], как раз такие вот чистильщики увезли в лес и сожгли.

– Сожгли? Как сожгли?

– Убили и сожгли. В Кабацком лесу. Вы что, не слышали?

– Может, и слышала, не помню уже. Вы что-то говорили о довоенных документах.

– Ну, это мошенничество, потому что большинство довоенных владельцев уже или умерли, или им все равно. Мафия скупает или еще черт знает как добывает эти якобы свидетельства собственности и на их основании выдвигает претензии на земельные участки или здания. Это называется выкуп претензий. Город отдает собственность не довоенным хозяевам, а каким-то бизнесменам-бандитам, которые потом переделывают старые дома в офисы или апартаменты. Но сначала надо избавиться от жильцов, вот их и мучают всячески, пугают и преследуют.

Так, надо что-нибудь съесть. Наверное, сахар упал: у меня потемнело в глазах, и ноги подкосились. Через минуту я почувствовала, как кто-то хватает меня под руку. Темнота.

У меня потемнело в глазах, но всего на минуту.

– Э-э! Вы что себе вообразили? – запротестовала я. – Не нужно пользоваться моей минутной слабостью, чтобы реализовать свои гнусные замыслы. Все вы, мужчины, только об одном и думаете!

Голум подержал меня еще немного – иначе я бы наверняка упала.

– Дать вам воды? – спросил он.

– Времени нет. Надо что-то делать. Позвонить в полицию. Вы сами говорили.

– Без толку. Они действуют в соответствии с законом. Всегда сухими из воды выйдут. Мы никому не интересны. В Польше закон для богатых, а у них, у бандитов, деньги. Хотя бы от домов вроде нашего.

Силы наконец вернулись ко мне, и теперь я снова твердо стояла на ногах. Мне было неловко из-за того, как Голум меня обнимал. Он убрал руку. Наверное, тоже устыдился.

– Какой вы умный, подумать только. Я ничего не понимаю, но знаю, что надо что-то делать, – объявила я и направилась к себе. – Вы, конечно, пойдете со мной?

– Куда?

– Я должна узнать что-нибудь об этом адвокате.

– Я бы не советовал. Они опасные люди. Мафия в белых воротничках. Такие и убить могут. Не задумываясь.

– Так вы идете или нет? Какой-то вы нерешительный… – Я высунулась в коридор из своих дверей.

– Не могу. У меня билеты на сегодняшний матч.

Вот подлец! Хотя я все равно на него не рассчитывала. Никогда от него толку не было. Я вернулась к себе. В кухонном шкафчике отыскался последний сухарь. И то хорошо. Я взяла тележку, документы и ключи. Ничего другого мне в голову не пришло. Я снова помучилась, закрывая двери. Голум, который так и стоял в дверях своей квартиры, проводил меня взглядом:

– Будьте осторожны.

– Да идите вы к черту.

Глава 6

Спускаясь на лифте, я подумала, что меня, наверное, раздражает поведение Голума. Иначе я бы с ним согласилась. У меня было дурное предчувствие. В последние дни произошло множество событий, на которые я никак не могла повлиять. Я не слишком хорошо ориентировалась в новом для меня мире грабителей и убийц. Может, меня подводит уверенность в себе, подумала я. Когда я слушала рассказы разных начитанных людей о войнах, катаклизмах и эпидемиях, мне хотелось жить в какое-нибудь удивительное время. Восемьдесят девятый год и крах коммунизма стали последними значительными событиями моей жизни. Большого вклада я не внесла. Я, правда, была членом «Солидарности»[10]10
  «Солидарность» – польское объединение независимых профсоюзов, созданное в результате массовых забастовок 1980 года. Учреждено в Гданьске, официально зарегистрировано в ноябре 1980 года. Запрещено во время военного положения 1981−1983 годов. С декабря 1981 года действовало в подполье. Вновь разрешено 17 апреля 1989 года.


[Закрыть], но кроме раздачи брошюр, ничего великого не свершила. В «Солидарность» меня затащил Хенрик, ненавидевший коммунистов за то, как они с ним обошлись. Сломали ему карьеру, разлучили с морем. В девяностые годы закончилась моя профессиональная деятельность. Я рассталась со школой, в которой преподавала больше двадцати лет. Цены начали расти, грянул кризис, последовали пенсия, бедность, а после исчезновения Хенрика и одиночество. Я думала, что жизни конец, да так оно и было. Я закончилась не физически, а как человек. Старуха, с которой никто не считается. Я вдруг перестала быть нужной. Все смотрели на меня как на проблему: врачи, служащие, соцработники. Из уважаемой личности я превратилась в недочеловека. Ужасно горько.

Отсюда, может быть, и мое желание поквитаться с теми, кто обокрал мою квартиру. Хватит с меня покорности. Сколько можно? Довольно.

С другой стороны, это все-таки не мой мир, и открывать его для себя мне, наверное, уже поздновато. Откуда сил взять? Может, лучше было бы связаться с полицейскими, вежливо подождать, рассказать, что произошло, и дожидаться их вмешательства? А может, Голум прав – богачей никто пальцем не тронет, они всегда выйдут сухими из воды? Я в первый раз всерьез задумалась, что со мной может что-нибудь случиться. Может, сын из лучших побуждений хотел, чтобы за мной присматривали? Мне не нужно было бы воевать с жизнью, биться за каждый день. Особенно учитывая весь этот бардак.

Дин-дон. Лифт опустился на первый этаж, прервав мои мысли. Неважно. Даже если бы я додумалась до каких-нибудь стоящих выводов, я бы их недолго помнила, при моей-то памяти.

Адвоката и Крепыша я увидела сразу за подворотней. Они разговаривали, стоя возле открытой дверцы большой белой машины. Скорее всего, заграничной. Адвокат, посмеиваясь, что-то рассказывал. Крепыш курил и слушал.

Я обрадовалась: еще не все потеряно. Я подкрутила слуховой аппарат на максимум. Из телесериалов я знала, что в подворотнях, возле перекладин, где выбивают ковры, и на прочих помойках бандиты обмениваются важной информацией насчет последнего преступления. Во всяком случае, так дело было представлено в одном новом псевдодокументальном сериале.

– У меня тоже когда-то был кот, – говорил адвокату Крепыш.

– Какой породы?

– В смысле – какой породы? Никакой. Приблудился ко мне на балкон. Тощий такой, шерсть слиплась. Я его выкинуть хотел…

– Выкинуть кота с балкона?

– А что?

– Ты на каком этаже живешь?

– На четвертом. Для кота, наверное, невысоко.

– И как, выкинул?

– Да говорю ж, бля, был у меня кот, он же у меня не две минуты был. Я его оставил на балконе – такой грязный, в руки брать не хотелось. Я как раз с грилем возился.

– И что тот кот?

– Остался у меня.

– И вы полюбили друг друга.

– Не, бля. Он мне весь диван изодрал. Кожаный диван-то, я за него одиннадцать тысяч отвалил. Сечешь?

– Закончил? – спросил адвокат, указывая на сигарету.

– Да. – Крепыш бросил окурок на тротуар.

Оба сели в машину. Заурчал мотор. Из обеих блестящих труб показался дым, и машина сорвалась с места как бешеная.

Я бросилась следом, но какие у меня были шансы догнать их? Никаких. Выйдя из подворотни, я увидела, что они, едва отъехав на несколько метров на своей этой блестящей тачке, завязли в послеобеденной пробке. Медзяная – улица не центральная, но с тех пор, как в нашем районе появилось много новых офисов, транспортный поток значительно увеличился. К тому же водители пытались срезать путь по Медзяной, чтобы не соваться на переполненную площадь Завиши. У меня не было ни желания, ни возможности гоняться за этими франтами пешком. К счастью, прямо возле нашего дома укладывал большой чемодан в багажник машины какой-то услужливый таксист.

– Извините, простите, вы куда едете? – спросила я.

– У меня пассажир.

– Я вижу, но вы куда направляетесь? Я бы с удовольствием села.

– Ну не знаю. Спросите пассажира.

– Он наверняка согласится.

– Спросите, пожалуйста.

Я нажала на ручку задней дверцы. В машине сидел темнокожий мужчина. Какой же он был могучий! Но не как те тощие бегуны, которые, как я иногда вижу по телевизору, часами носятся по стадиону. Этот был похож на того громилу, который так страшно навалял нашему Анджейке Голоте[11]11
  Голота Анджей – польский боксер-тяжеловес. Вероятно, пани Зофья говорит о его бое с Майком Тайсоном.


[Закрыть].

– Hello, – сказала я, влезая в машину. – How do you do?

Х-ха! Жалко, что меня в эту минуту не видела наша учительница из клуба для пенсионеров! Вам надо больше заниматься, говорила она. А вот тебе. Кто из нас умный, а кто дурак? Кто?

– What are you doing? This is my cab, – удивленно сказал пассажир.

– Я вас, извините, не понимаю, – улыбнулась я. – И что вы мне сделаете?

Я похлопала его по плечу, чтобы он так не волновался, и придвинулась к нему, давая понять, чтобы он освободил мне немного места. Мало того что большой, так еще и расселся так, что занял заднее сиденье почти целиком.

Таксист сел за руль. Можно трогаться с места.

– What is she doing here? Make her out! – обратился к водителю мой спутник.

– Вы с ним договорились? – спросил у меня таксист.

– Естественно. Вы что думаете, я по-английски не понимаю? Понимаю. Вы что думаете?

– Airport? Yes? – спросил таксист удивленного пассажира. – Airport, fly? Ж-ж-ж-ж? – снова спросил таксист и изобразил ладонью взлетающий самолет.

Темнокожий красавец смотрел на таксиста, явно пытаясь уразуметь, зачем тот разговаривает с ним, как с ребенком, и показывает руками самолетики.

– Yes, to the airport. Savages… – ответил он и безнадежно махнул рукой.

Водитель улыбнулся и повернул ключ в зажигании. Он определенно гордился тем, как славно поговорил с пассажиром по-английски.

– Мне, пожалуйста, за той белой машиной. – Я указала таксисту на объект, за которым следовало вести наблюдение.

Водитель свернул на Твардую, потом на Желязную. И если поначалу мы ехали медленно, то теперь главным образом стояли. Белой машине перед нами тоже ничего не оставалось, как стоять в пробке. Времени было много, и я стала присматриваться к своему спутнику. Он, кстати, тоже на меня поглядывал, чем сильно меня смущал. Его волосы просто завораживали.

– Можно потрогать? – спросила я, указывая на его шевелюру.

– What? What are you talking about? Are you crazy? – спросил он, хотя ему тоже было интересно.

Я уже привыкла к его застенчивости, так что спокойно протянула руку и деликатно пощупала его забавно закрученные кудри. Потом показала, что он, если хочет, может тоже потрогать мои волосы. Когда-то давно по телевизору показывали передачи про путешествия, из которых можно было узнать, как своим поведением продемонстрировать собеседнику дружеское расположение.

– You are crazy! – взъелся Темнокожий. – Tell her something! What is she doing?! – обратился он к таксисту, явно недовольный поездкой.

– Чего ему надо? – спросил меня таксист.

– Терпение потерял, – объяснила я. – Что тут странного? Кому нравится стоять в пробках?

– We have to, – успокоил Темнокожего таксист. – We all have to do this.

– You are crazy, – ответил Темнокожий. – All of you.

– Не знаю, нравится ли ему, когда трогают его волосы, – вслух размышляла я.

– Ну так оставьте его в покое.

– Ничего не могу с собой поделать. Забавные у него волосы.

– Мягкие?

– Да нет. Жесткие такие. Хотите потрогать?

– Да вы что! Не буду я щупать клиентов. Рассердится еще.

– По-вашему, он бы рассердился?

Наконец мы доехали до перекрестка с Иерусалимскими Аллеями. Белая машина свернула налево, по направлению к Маршалковской, а наш таксист – направо.

– Вы не могли бы взять налево? – разочарованно спросила я. – Не видите, что они повернули?

– Вы все же меру знайте. Этот господин и так оказал вам любезность, когда согласился пустить вас в машину.

Таксист остановился на автобусной полосе. Не вышел открыть мне дверцу. Пришлось сделать это самой. Я поклонилась и полезла из машины.

– До свидания! Жаль такого чудесного силача. Мы бы тем бандитам мигом наваляли.

С этими словами я погрозила кулаком воображаемым врагам. Темнокожий взглянул на меня и постучал пальцем себе по лбу. Что этот жест мог означать для людей его культуры? Да кто же знает.

Мы так приятно беседовали, но времени на любезности уже не оставалось. Я вылезла. Как раз загорелся зеленый свет, и я побежала на ту сторону Иерусалимских Аллей. Кто бы мог подумать, что городские пробки когда-нибудь окажутся мне на руку. До белой машины недалеко, надо побыстрее добыть какой-нибудь транспорт. Рядом встал парень со скутером. Бедный. Плохо одетый. В узких, слишком тесных и слишком коротких штанах. Да еще без носков. Голые щиколотки. Даже жалость берет. Машины у него не было. Только скутер.

Бедный, но воспитанный. Я даже не успела попросить, чтобы он меня подвез.

– Быстрее, а то не успеем! – И он махнул мне рукой.

Я обрадовалась, потому что мне казалось, что я уже старовата для такого скутера. Видимо, еще нет. Я прибавила шагу, чтобы нетерпеливому молодому человеку не пришлось меня ждать. Я бежала что было сил, но парень все равно подгонял меня.

– Шевелись давай! – крикнул он.

– Да и так уж бегу, – ответила я.

Мне было ужасно интересно, как ездят на скутере. Хенрик когда-то катал меня на мотоцикле, но когда это было? Техника так изменилась. Я надеялась, что не свалюсь. Молодой человек понятия не имеет, как сильно я могу за него схватиться. Лишь бы не удушить.

Какая-то девушка в развевающейся юбке вдруг опередила меня и подбежала к парню со скутером. Поцеловала его. Парень дал ей шлем. Она меня обогнала!

– Опаздываем, – сказал ей парень и завел мотор.

Скутер тронулся с места, треща моторчиком. Девушка чуть не упала с сиденья. Я видела.

Я огляделась. Машины понемногу двигались в обе стороны по забитым Иерусалимским Аллеям. То и дело раздавались гудки. К остановке подошел трамвай. Люди посыпались из него на островок, где столпились те, кто желал сесть в трамвай. В дверях началась толкотня. Одни пытались войти в вагон, пока другие из него выходили. Посыпались едкие замечания, касающиеся интеллекта и тех и других. День как день. На все это спокойно глядел Дворец культуры. Ему-то что. Он бывал свидетелем и более значительных событий, но и тогда не казался ни взволнованным, ни заинтересованным.

Я с минуту постояла, чтобы собраться с мыслями. Белая машина, хоть и продвигалась медленно, успела скрыться из виду. Я была уже возле виадука, который тянулся у отеля «Мариотт». Из беглого анализа следовало, что я в безнадежном положении. Однако сдаваться еще рано. Я потратила слишком много времени и сил на расследование. И я решила пройти еще немного. В жизни мне не особенно везло, ну а вдруг сейчас-то и повезет? Может, адвокат с Крепышом уехали недалеко? Есть люди, которые ездят на машине на соседнюю улицу. Такие большие машины на громадных колесах – хозяева в них прямо влюблены. Не нарадуются на них. Могли бы – в квартире бы их держали.

С такими мыслями я прошла очередной отрезок выложенного серой плиткой тротуара. На той стороне были когда-то ИКЕА и «Макдоналдс». Я однажды ходила в ИКЕА, но ничего там не купила. Сначала мне там очень понравилось. Приятная прогулка в красивом антураже. Такой Вилянувский дворец[12]12
  Вилянувский дворец – дворец в районе Вилянув на юго-восточной окраине современной Варшавы. Построен в 1677−1698 годах Августином Лоцци для короля Яна Собеского. Является шедевром барокко, а также предметом национальной гордости Польши.


[Закрыть] нашего времени. Такая же толпа любознательных посетителей, только экскурсовода нет. Однако в какой-то момент чудовищно длинный лабиринт сделался мучением. Я не знала, когда и где он закончится. Мне казалось, что я уже так долго иду, что должна оказаться далеко за пределами этой самой ИКЕА. Может, где-нибудь в подземных переходах Центрального вокзала. Мне пришлось несколько раз присесть и отдохнуть – то на какую-нибудь кровать, то в кресло. Тут у ИКЕА большое преимущество перед Вилянувским дворцом. Там экспонаты трогать нельзя.

О «Макдоналдсе» я предпочла бы не вспоминать. Однажды я соблазнилась, потому что запахи разносились на пол-улицы. Худой прыщавый подросток посоветовал мне взять чизбургер. Стоил он как два обеда в не существующем ныне молочном баре на площади Трех Крестов, да еще с компотом. Я съела. На вкус вроде не так плохо. Поначалу я вообще не чувствовала, что что-то съела. Потом ощущения изменились. Еще несколько дней после «Макдоналдса» я ощущала в желудке постоянное присутствие этого чизбургера. Как будто носила в животе камень. Если кто-нибудь еще не был в «Макдоналдсе», то и не советую. По телевизору говорили, что это нездоровое питание.

Погрузившись в воспоминания, я незаметно преодолела еще несколько десятков метров и оказалась под виадуком на улице Халубиньского. Я чуть не забыла, что иду по следу подозреваемых. Поначалу мысль о том, что я их настигну, казалась мне несуразной, но дело в общем и целом сдвинулось с места. Бедро беспокоило меня не больше, чем обычно. Некоторые утверждают, что движение – это здоровье. Я, правда, не знаю возраста тех, кто так утверждает. Явно люди нестарые. Каких целей они хотят достичь, пропагандируя такие взгляды? Не иначе побыстрей загнать пенсионеров в могилу.

Чтобы перейти на другую сторону улицы Халубиньского, мне предстояло спуститься в подземный переход. Если я перестану видеть белую машину, то наверняка упущу ее. К тому же у меня, хоть я и неплохо ориентируюсь на местности, никогда не получалось выйти из перехода там, где нужно. Я решила пройти через круговой разворот. Мне пришлось нелегко, потому что нервные варшавские водители – а может, и не варшавские, а приезжие – не признавали перехода через такую широкую улицу в местах, для этого не предназначенных. Поэтому я вежливо постояла возле металлических столбов, тянувшихся вдоль кольца. К счастью, между ними не было заграждений. Попытка задрать ногу, чтобы преодолеть ограждение, могла бы закончиться трагедией. Я хотела разобраться, на какой сигнал светофора едут водители, но не преуспела. Времени было мало, поэтому я решила сориентироваться на месте и бросилась в гущу машин.

Удача оказалась на моей стороне. Только один водитель, наверняка из глухой провинции, остановился, опустил окошко и осыпал меня потоком бессвязных сообщений, которые, разумеется, должны были меня уязвить. Но он просчитался. Во-первых, я была готова именно к такой реакции. Во-вторых, мнение этого человека о моей особе интересовало меня меньше всего. А в-третьих, и самых важных, я хорошо знала: все, что этот негодяй говорит обо мне, – неправда.

– Я с вашей матерью знакома. Расскажу ей, как вы со мной обошлись, – бросила я на бегу.

Водитель, услышав это, тут же перестал злиться и брызгать слюной. Физиономия у него сделалась исключительно глупая. Он хотел насмешливо улыбнуться, но что-то ему помешало. Пол-лица как парализовало.

Наверное, он хотел что-то сказать. Задать какой-то вопрос. Мне некогда было ждать. Я отвернулась и побежала своей дорогой. Оглянулась через плечо. Водитель еще с минуту смотрел мне вслед открыв рот. Потом поднял окошко и тронулся с места, подгоняемый гудками стоявших за ним машин. Водители поливали его прозвищами вроде тех, которые он применил ко мне, а может, и еще худшими.

На уровне улицы Эмилии Плятер имело место происшествие, а точнее – столкновение. Водитель автобуса поцарапал уверенному в себе, элегантному мужчине его сияющую новизной машину, в связи с чем ему пришлось высадить разочарованных пассажиров и теперь выслушивать оскорбления. Потерпевший поминутно осматривал и с такой нежностью поглаживал вмятину на своем транспортном средстве, словно старался унять боль. Из-за этого столкновения Аллеи стали на один ряд у́же. В довершение всего другой автобус, пытаясь объехать столкнувшихся, застрял и перегородил еще несколько рядов. Быстро образовался затор. Начались крики, гудки, потрясания кулаками. Потом в какофонию влился звук полицейской сирены. Одним словом: центр Варшавы.

Белому автомобилю, однако, удалось вынырнуть из этой кутерьмы. Я едва не потеряла его из виду. Автомобиль мигал правым поворотником, собираясь свернуть на Маршалковскую. Во мне ожила надежда. Может быть, водитель снова захотел срезать путь? Но он мог и застрять на Познаньской. Автомобиль свернул, только я его и видела.

Я пошла дальше. Что теперь делать? Возвращаться домой смысла нет. Надо бы где-нибудь посидеть, попить, а лучше поесть. Дать отдых старым измученным костям. Давно я уже не выбиралась пешком так далеко. Бедро болело так, словно кто-то забивал в него ржавые гвозди.

Дома, надо признать, в этом районе были красивые. Не то что наш – облезлый, вонючий. Все отремонтированные, оштукатуренные, с новыми рамами. Наверное, люди здесь жили исключительно элегантные. Один дом лучше другого. Магазин, банк, ресторан. У входа позолоченные таблички: нотариус, адвокатское бюро. Может, и у нас дома повесить такие? Грабитель, алкоголик, брюзга-пенсионер?

Настроение у меня было не самое лучшее, но я чувствовала, что если только я выдержу, то загадка взлома, грабежа и убийства очень скоро будет разгадана. Боревич упомянул об адвокате, которого они разрабатывают. Точно не помню. Этот полицейский вообще страшный болтун. У него просто рот не закрывался, и все, что он говорил, сливалось в поток сообщений, не имеющих никакого отношения к делу.

Я подумала о недавнем неожиданно нанесенном мне визите. Ну как такой элегантный и вежливый мужчина может оказаться замешанным в преступлении? Это же явная нелепость. Я хорошо знала, как выглядят бандиты. По фильмам. Свою лепту в мое замешательство внес и Голум. Конечно, его мнение мало что значит. Старый псих. Сидит целыми днями дома, людей не видит. Неудивительно, что у него шарики за ролики заехали. Голум рассказывал истории, неправдоподобные и угнетающие одновременно. Если во все это верить, остается только в могилу лечь.

Я свернула на Познаньскую. Вот и белый автомобиль – стоит наискосок, сразу на двух местах для инвалидов. Видно, так и должно быть. Адвокат – это не абы кто. Он занимается важными делами. Иногда в интересах других важных людей. Что, к нему относиться, как к обычным людям? Таким, как я, например. У меня бы духу не хватило парковаться на месте для инвалидов, но я человек не важный и не богатый. Да и важных знакомых у меня не было. Вот если бы я была высокопоставленной влиятельной особой, политиком например, тогда другое дело. Тогда бы я точно первым делом припарковалась на месте для инвалидов.