Текст книги "Тату (СИ)"

Автор книги: Вячеслав Дегтяренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

19.03.1998 г.

Привет, папа! У меня всё идёт своим чередом. Работа, бег, учёба, отдых. Сейчас оформляю документы ещё на одну подработку – в женское СИЗО. Тебя может удивить, почему меня тянет в такие места, но объясню – здесь платят больше, чем в муниципальных больницах. В психбольнице я получаю больше, чем в инфекционной больнице, и это несмотря на то, что выплачиваю пятьдесят процентов на алименты. Хотя я понимаю, что постоянно рискую, когда захожу на запретную территорию, но нет ничего худшего, чем голод. У меня это случилось дважды за последний год. В ноябре, когда я уволился из детской больницы, и в феврале, когда почти вся зарплата ушла на долги по алиментам, и я питался кашами, хлебом и жаропонижающим сиропом из больницы. Но я не падаю духом, так как бывают ситуации и гораздо хуже. Иногда сравниваю жизнь с синусоидой или с весами, где уравновешено добро, зло, богатство и тяготы. Каждый человек идёт к своей цели своей тропой, проходя лабиринты трудностей, испытаний, разочарований и соблазнов. Сейчас, как мне кажется, наступило то время, когда следует выбрать свою тропу. Я свободный от семьи, скоро закончу академию, а там... или пассивно плыть по волнам жизни, или бороться с течением и идти к выбранной цели.

25.03.1998 г.

Два часа ночи. Психбольница строгого и интенсивного наблюдения. Дежурство по седьмому отделению. В палатах бо́льшая часть притворяются спящими. На непросматриваемых местах кто-то занимается сексом с суррогатными женщинами-мужчинами, кто-то варит чифирь под матрасом, кто-то гладит брюки утюгом-ладошкой или книжкой. Мирно прохаживается охрана, санитары решают кроссворды возле прохода в надзорную палату. Во время прихода разводящего все подскакивают со своих нагретых мест, чтобы создать иллюзию ночного наблюдения. Раньше в отделениях имелись видеокамеры, наблюдавшие за обстановкой в коридорах и доносящие информацию на центральный пульт управления больницей. Но я их не застал, остались только неработающие макеты.

Зачем-то разыскивал начальник курса. Начальник смены соединил меня с ним через дежурку и местную сеть. "Завтра прибыть на факультет к десяти утра в военной форме одежды... Будет распределение... Приехал заказчик из ГРУ... Передайте Фёдорову (мой однокурсник), что я его тоже завтра жду на распределении..." После такого монолога не уснёшь...

Моя половина ночи для отдыха прошла. Сна так и не было. Забытье. Мысленно я представлял себе Россию. Вспоминались художественные рассказы, фильмы о таёжных сопках Сибири, тундре Заполярья. Дикая природа, медведи, волки, грибы-ягоды, начальник факультета...

Дежурство по ординаторской передал помощнице, взяв на себя коридор и сестринскую. Четыре часа утра. Надо попить крепкого чая с молоком, день обещает быть напряжённым. Описываю больных стандартными шаблонами, подправляя кое-где небольшими отличиями прошедшего вечера. Но мысли где-то впереди, уже не в Петербурге.

Первая группа надзора. Харисанов. Всю ночь просил паркопан. Был замечен в варке чифиря на унитазе. После предупреждений уснул. Сокольников. Большую часть времени провёл в постели, накрывшись с головой одеялом. На приём лекарств пришёл в числе последних. На вопросы не отвечал. Петруковский. Пытался отрыгнуть лекарственную смесь. Сделана внутримышечно литическая смесь: четыре аминазина плюс два димедрола. Уснул вовремя. Собакин. В течение вечера нецензурно выражался. Требовал выписки. От приёма лекарственной смеси отказался. Был вызван дежурный врач. Сделано внутримышечно: тизерцин четыре, фиксирован к койке, переведён в надзорную палату. Ночь спал без пробуждений. По смене передаётся спящим. И так сто шестнадцать человек.

Семь утра. Подъём. Контролёр открывает палаты-камеры, санитары поднимают залежавшихся. Краткий доклад. Всё спокойно на этот раз. Смотрю, у Петренко появилась свежая гематома под левым глазом, Севарченко гвоздём расцарапал предплечье (надо йодом смазать), Трунов сказал, что иглу проглотил (надо заявку на рентген написать, дежурному врачу сообщить). Последние минуты дежурства тянутся медленнее обычного. Мыслями я уже на улице Рузовская. Посмотрел через окно на девчонок из соседствующего забором СИЗО. Размахались они с утра платками. Семафорят соседям, целыми фразами строчат. Я так и не выучил их языка. Говорят, что бывали случаи свадеб после таких свиданий на расстоянии.

Девушка из СИЗО

В апреле закончилась проверка сведений, и я устроился на полставки в женской тюрьме. Режим показался там более строгим чем в соседнем СПбСТиН. Ключи были только у конвоиров. В задачи входило проведение телесных осмотров по выходным на предмет обнаружения телесных повреждений, отсутствия насекомых и активное выявление прочих заболеваний. Заметил, что в женской тюрьме бросалось в глаза разделение на «мужскую» и «женскую» половины.

"Мужская" была представлена дородными женщинами, предпочитавшими мужскую одежду, копирующими мужские привычки и манеру поведения. Вначале эта гомосексуальность шокирует, но потом к ней привыкаешь и смотришь как на само собой разумеющееся. Но это с одной стороны. Как сказала одна из санитарок, приобщённая к отбыванию наказания в медицинском пункте: "Ты не можешь оставаться просто женщиной. Попадая в камеру, ты становишься либо женщиной-мужчиной и подчиняешь себе некоторую часть камеры, либо наоборот. Не все выдерживают такое!".

Как-то меня вызвали вечером к женщине во вторую галерею. Диагноз конвоирши: маточное кровотечение под вопросом.

– Камера становись. Иванова к двери! – скомандовал дородный сержант в юбке.

Невысокая девушка под сальные выкрики сокамерниц подошла к проходу. Шутки предназначались очевидно мне, так как любое событие – это развлечение серых будней отсидки.

В заключенной я узнал маму ребёнка, который лечился в кишечном отделении детской инфекционной больницы, где я работал на пятом курсе. Мальчик бо́льшую часть времени провёл в боксе, так как мать посещала его не чаще раза в неделю. По слухам, она была под следствием за грабёж и бандитизм. Но тогда не верилось, что аккуратная, миловидная и хрупкая на вид женщина может быть причастной к подобному роду деятельности.

– Здравствуйте, доктор. У меня кровотечение, – надрывным голосом произнесла заключённая, – живот болит!

За прошедшие полтора года её внешний вид разительно изменился. Растрёпанные волосы, постаревшее осунувшееся лицо, хотя ей было не больше двадцати лет, вдобавок искусственная флегмона под глазом (заключенные с целью перевода в медпункт вводили себе зубной налёт в повреждённые слизистые), рваное тряпье и рваные вьетнамки вместо офисной юбки, блузки и лакированных туфель на высоком каблуке.

– Покажите подкладную!

В СИЗО имелось гинекологическое кресло, но оно было в приёмнике, да и гинеколог работал лишь на четверть ставки. После моих слов на лице у неё промелькнула растерянность. Но спустя мгновение она извлекла её на обозрение. Рядом стоящая конвоирша, со злобой улыбнулась:

– Не вижу, женщина, ничего, свидетельствующего о вашем заболевании.

– Я её только что поменяла.

– Давайте старую, – настаивал сержант.

– Её уже вынесли.

–Давайте осмотрим ваш живот! Как это можно сделать? – спросил я у конвоирши.

– Да какой живот? Как банк грабить – живот не болит, а как на зону ехать – так вся разболелась!

– Раз пришли, надо исключить острый живот, – настаивал я на своём.

– Вы согласны осматривать её здесь, прямо в камере?

– Если ничего другого не остаётся, то я согласен...

– Хорошо, я сейчас вызову старшего разводящего, и мы впустим вас в камеру.

Так я оказался впервые в камере. Солдатская казарма является раем по сравнению с камерой на сорок шесть человек, в которой трёхярусные кровати теснятся друг с другом подобно небоскрёбам на Манхэттене. Затхлый запах пота, плесени, кислой еды и дешёвых духов. Скудное освещение, сохнущее на верёвках бельё. Десятки любопытных глаз, всматривающихся в вечернее развлечение. Шуточные выкрики в мою сторону, подхватываемые дружным гоготом. Но с приходом разводящего все замолчали.

– Все лицом к стене, руки за спину, – скомандовал старший прапорщик. Никто не смеется, тишина, и у меня появляется возможность провести пальпацию живота. Но чем больше я её осматривал, тем больше соглашался с мнением конвоирши по поводу состояния здоровья заключённой.

– Вы знаете, девушка, признаков кровотечения я у вас не нахожу. Пульс немного частит, артериальное давление в норме, живот мягкий.

– Вся камера может подтвердить... было! – прокричала она с надрывом.

– Извините. Если появится ещё кровотечение, вы меня вызовите. Но подкладную не выбрасывайте. Наутро я вам назначу сдать анализ крови и осмотр гинеколога. А пока примите вот эту таблетку, – сказал я ей, протягивая но-шпу.

Это был максимум в той ситуации. Перевод из галереи в медпункт согласовывался со многими инстанциями и редко осуществлялся в вечернее время. К тому же утром после осмотра хирургом её могли бы перевести в ещё более худшие условия, если диагноз не подтвердится.

– Как сын ваш, с кем он остался? – напоследок рискнул спросить я.

– С бабушкой! – машинально ответила она. – Откуда вы знаете? – на лице появилось выражение недоумения.

– Вы меня не узнаёте?

– Нет!

– Встречались мы уже раньше, но в других условиях.

Выйдя из камеры, вздохнул с облегчением. Всё это время чувствовалось какое-то напряжение, витавшее в спёртом воздухе. Наутро доложил о ночном вызове начмеду СИЗО, а на следующем дежурстве во время телесного осмотра галереи узнал, что она ушла по этапу.

Так я и проработал все оставшиеся до выпуска три месяца, чередуя СИЗО и СПбПБСТИН (психиатрическая больница строгого и интенсивного наблюдения).

27.03.1998 г.

Продолжаю после болезни. Грипп свалил меня в постель. Видимо, ещё тренировки помогли ему. Я ведь готовился к очередной сотке на чемпионате России и опять перешёл на двухразовые пробежки. Всё же объёмы по шестьсот километров в месяц не для моего образа жизни. Неделю работал и тренировался с температурой. Больничный лист военнослужащим не положен, и выход был лишь один – написать заявление на увольнение, чего я не хотел. Пропал аппетит, и я потерял шесть килограмм за две недели. Но сегодня первый день здоровья, и я испёк себе яблочный пирог.

На днях звонил Виктории, но она отказала во встрече с Настенькой. Говорит, что у ребенка тяжёлое время и ей надо привыкать к новому отцу. В том, что дочь плохо говорит, она обвинила меня. Я не стал с ней спорить и пожелал счастья в новой семье. Мне кажется, что я освободился от чар и смотрю на мир более оптимистично, чем раньше.

Уже месяц, как меня проверяют в СИЗО. Я бы уже и отказался, так как осталось учиться три месяца. Но хочется попробовать. А в августе – под флаг России на её безмерные окраины. Очень не хочется покидать этот город, где ко всему привык, где много друзей и живет мой ребёнок. Да и работу, где мог бы устроиться врачом-терапевтом. Но за учёбу надо заплатить пятилетним контрактом.

Про отставку кабинета министров ты, наверное, слышал. Мне кажется, что Ельцин готовит себе преёмника. Возможно, что им станет Немцов, потому что Кириенко тоже из команды отставников. Поживём – увидим, к чему это приведет. Или к агонии, или к новому этапу развития экономики.

30.03.1998 г.

Привет, папа! Внезапно захотел написать тебе письмо. Два дня назад меня вызвали на распределение для дальнейшего прохождения службы. Необходимо было сделать выбор между посёлком Беринговка на побережье одноименного моря и посёлком Кяхта на границе Бурятии и Монголии. Я выбрал последнее, так как со слов представителя ГРУ, там можно полноценно тренироваться. ГРУ – это главное разведывательное управление, у которого есть бригады специального назначения. Не знаю, чем я там буду заниматься, но пообещали все прелести солдатской жизни на протяжении минимум трёх лет службы. В качестве благодарности возможность поступать в академию Российской Армии и стать военным атташе. Не знаю, радоваться или нет, но гораздо спокойнее, когда знаешь, что уже всё решено. План с Лугой пока в воздухе, хотя обо мне просил генерал-лейтенант – начальник тамошней академии.

Честно говоря, меня немного пугает, что могу попасть в такое положение, где на фоне беспробудного пьянства господствует произвол подобных начальников, или где придётся охранять радиоактивные отходы или ещё что-нибудь. И это при хронических неплатежах, плохих бытовых условиях и изолированности от цивилизации. Хотя за семь лет учёбы я привык к России и, приезжая на Украину, я чувствую себя чужаком и мигрантом. Считаю, что я должен честно отдать долг за бесплатное обучение, а будущее само всё расставит по своим местам.

Сейчас готовлюсь к двухчасовой лекции, которую буду читать медсёстрам больницы. Она называется "Неотложные состояния в медицине и первая помощь при них".

Зимой у нас были выборы в органы местного самоуправления. Явка избирателей составила пятнадцать процентов. Народ перестал доверять. Всё же выборы объявили состоявшимися, и депутаты получили мандаты.

На этом заканчиваю. Уже три часа ночи. Надо пару часов подремать.

24.04.1998 г.

Привет, папа! Получил сегодня твоё письмо и сразу пишу ответ. Я решил идти законным путём. То есть ехать туда, куда меня распределили. Конечно, будет нелегко, но к трудностям я себя подготовил.

В личной жизни без перемен. Переехал на набережную реки Карповка, так как на Богатырском проспекте подняли аренду да и до моих работ далековато. Сейчас снимаю комнату в коммуналке, но без душа и горячей воды. Но так как бо́льшую часть времени провожу в клиниках, то на это не обращаю внимания. В неделю два дня я ночую дома. Новая комната площадью двадцать четыре метра, потолки под пять метров, есть антресоль-кровать, окна выходят на речку, на противоположном берегу стоит церковь, поблизости – Финский залив и большие парковые зоны.

Наконец меня взяли работать в женское СИЗО. Мне понравилось. Во-первых: самостоятельность, во-вторых – много новой информации, в-третьих – не нужно платить алименты. Недавно разговаривал с Викторией. У неё по-прежнему деньги на первом месте. Всё так же отказывает мне встречаться с Настенькой, но я не настаиваю, так как помню, как осенью она вызвала наряд милиции, чтобы я покинул квартиру.

Шестнадцатого июня у меня экзамен по терапии и в июле последний каникулярный отпуск. Честно говоря, я немного устал от такого ритма жизни. Думаю, что надо съездить к друзьям в Крым или Одессу на неделю-другую.

На день рождения купил джинсы и сходил на премьеру в БДТ на моих любимых артистов: Фрейндлих и Толубеева.

В Питере, наконец, наступила весна. Она в этом году поздняя. Солнце ещё не греет, но снег на тротуарах растаял и только в парках и скверах остался лежать серыми шапками. До окончания академии осталось два месяца. Никак не представляю, как я буду тащить свой скарб на другой край страны. Чем меньше времени до отъезда, тем муторнее мне становится на сердце. Не хочется покидать этот город, который стал мне второй Родиной. Только-только наладилась моя жизнь. Стабильная работа, достойная зарплата, спокойствие на душе, и всё это бросить одним махом? Извини, дезертиром я никогда не стану; свой выбор и решение я сделал в пользу Бурятии и Кяхты. Значит, там я нужнее...

Санитар Кеша

– Санитар приёмного отделения, медбрат психбольницы, психинтерната, детской инфекционной больницы... Диплом с отличием... У вас хороший опыт, молодой человек! – комментировала начальница отдела кадров, просматривая мои документы, – к сожалению свободных сестринских ставок у нас на сегодня нет! Только санитарские остались.

– Я согласен на санитарскую!

Дама недоверчиво посмотрела на меня через толстые линзы и нехотя предложила написать заявление.

– Ну а теперь на собеседование к заведующему седьмым отделением и старшей медсестре.

Заведующий неторопливо пересмотрел трудовую книжку с дипломами и спросил:

– А почему к нам?

– Психиатром мечтаю стать!

– А сейчас на каком курсе учитесь?

– На шестом!

– Воинское звание у вас есть?

– Младший лейтенант.

– А что, офицерам нынче плохо платят?

– Как сказать! Задержка денежного довольствия на пять месяцев. У меня двое маленьких детей. Жена в декретном.

– Вы знаете, неудобно мне офицера-медика, да ещё почти коллегу, в санитары брать. У нас тут появился вакант старшего сестринской бригады. Пойдёте? Но предупреждаю: больные у нас далеко не простые. Насильники, убийцы... многие из них рецидивисты. Недавно сестру в заложники взяли. Пришлось ОМОН вызывать. Шесть часов вели переговоры. Слава богу, обошлось без жертв.

Я с радостью переписал заявление и через неделю вышел на первое дежурство в психбольницу строгого и интенсивного наблюдения. Первый месяц – испытательный срок, во время которого меня проверяли сёстры, охрана и пациенты.

Отделение рассчитано на сто двадцать человек. В ночную смену заступает бригада из двух сестёр и трёх санитаров. После отбоя двери палат закрываются контролёрами из ведомственной охраны, которые в течение ночи ежечасно обходят отделения. В мои задачи входило организовать досуг пациентов, патрулирование палат, выдать вечерние, ночные и утренние таблетки и описать поведение больных, находящихся под особым наблюдением. Суицидентов, в остром психозе и склонных к побегу.

К любой работе можно привыкнуть. И я постепенно свыкся с тем, что открываю неведомую для меня жизнь за колючей проволокой. К тому, что каждую субботу необходимо устраивать шмон палат с простукиванием стен деревянной киянкой, к тому, что за стакан нифелей или отработанной чайной заварки пациенты моют пол и стены, к тому, что все лекарства помещаются в пенициллиновые пузырьки и заливаются обыкновенной водой, а после осмотреть полость рта, чтобы никто не утаил там лечебный коктейль. Пациенты здесь лечатся годами и получают пенсию по инвалидности, которая сравнима с моей повышенной стипендией.

Работа научила меня не бояться людей, пусть и таких нездоровых. По ночам я перечитывал многотомные истории болезни с развернутыми анамнезами. Например:

"Отца не знает. Наследственность отягощена алкоголизмом матери, которая лишена родительских прав. В детском доме употреблял алкоголь, курил, дрался, сквернословил, дублировал классы. В пятнадцать лет после драки с учителем ему психиатром диагностирована психопатия. В двадцать лет совершил вооруженный грабёж. Находясь в СИЗО, удушил сокамерника. Заявил себя санитаром общества. Направлен на принудительное лечение..."

Я перечитывал три тома истории болезни относительно невзрачного на вид мужичонка с серебряными фиксами во рту и не мог поверить. Шестнадцать убийств. Расчленил, зарезал пилой, убил ломом, утопил...

Он лежал в первой палате, которую я про себя окрестил блатная, так как в ней лечились местные авторитеты. Там был собственный телевизор и видеомагнитофон, там всегда незаметно для охраны варили чифирь на унитазе, и там жил женщина-мужчина, которого иногда сдавали в аренду соседям. Во время обходов её тщательнее других простукивали, но найти запрещённое не могли.

– Док, послушай меня! Как там у вас в академии учат. Чё-то кашляю, и в груди стреляет.

Я оторвался от описания дневника и посмотрел на зашедшего в постовую комнату пациента. Серая кроличья шапка набекрень, майка-алкоголичка, синие спортивные штанишки с черными лакированными туфлями, рисованные перстни на пальцах и бегающие по углам глазки.

– Раздевайтесь по пояс.

– Давай на ты. Зови меня просто Кеша... Говорят, у тебя скоро выпуск? Далеко отправляют служивого?

– Откуда вы знаете?

– У нас тут нет секретов. Ещё ты сюда не пришёл, а мы знали, что к нам идёт новый медбрат из академии.

– Покашляйте... А теперь задержите дыхание...

Я невольно рассматривал Кешины росписи на груди и размышлял. Сталин, Ленин, Маркс, вперемешку с латынью, крестами и таинственными аббревиатурами. Зачем он пришёл? Что искал он в моём кабинете?

– Ну как там у меня? Жить буду?

– Нормально... Курить надо меньше, Кеша.

– Уж поздно бросать.

– Кеша, скажи, а почему тебя Санитаром зовут?

– Всё просто, док... Общество освобождаю от балласта. Вот ты пользу приносишь. Лечишь. Я бы тебя не тронул... Думаешь, я просто так убивал? – спросил он после паузы... – Нет. Я сначала за жизнь поговорю, узнаю, что за человек...

Кеша ушёл, оставив меня надолго в размышлении, чем же болел Кеша и излечима ли его болезнь. Через три месяца в бурятский гарнизон пришло письмо от знакомой медсестры из больницы. Она сообщала, что первая палата взяла в заложники дежурную смену и совершила побег. Двоих застрелили ОМОНовцы, остальным удалось скрыться.

30.12.1997 «Письма к самому себе или борьба с депрессией»

Тяжесть и боль обрушиваются на меня с новой силой, когда, казалось, их уже совсем не ждёшь, они, словно подводные камни, перекрывают мой извилистый путь на дороге жизни. Порою я не справляюсь с этим могучим течением, не вписываюсь в эти резкие повороты, и меня выбрасывает словно рыбу на песчаный берег. Изгибаясь всеми своими мускулами и судорожно раскрывая фибры, я пытаюсь вернуться в лоно жизни.

Я, наверное, слабовольный человек, как написал мой начальник курса в аттестационной характеристике, таким меня считал и мой классный руководитель. Вот уже в который раз я не могу справиться со своими эмоциями и словно маленький ребёнок сижу и плачу перед ней, не в силах сдержать этих слёз. Что они? Жалось к самому себе от горечи потери или слёзы уходящей от меня любви. Хотя, что такое любовь? Порою мне казалось – я познал это великое чувство. Сейчас я вижу, что это был лишь наметившийся к раскрытию бутон, а настоящий цветок, возможно, где-то впереди таит силу своего аромата. Чтобы познать любовь, нужно испить эту чашу до дна, выстрадать до последнего глотка, каким бы горьким этот напиток не оказался. Ничто в жизни не проходит бесследно. За ошибки необходимо платить суровой ценой. Торможением, утратой и поисками нового пути. И сегодняшнее одиночество – закономерный результат.

05.01.1998 г., 2:20

Вот и прошёл Новый год! Счастье-то... А и нет его у меня: «Один, совсем один». Глубоко депрессирую. Вроде и веселюсь, смеюсь, улыбаюсь, напиваюсь, а внутри пустота. Одиночество продолжает съедать меня изнутри, выворачивает мозг наизнанку, выпотрашивая мои согбенные чувства, выплёскивая через стенки невидимого сосуда и счастье, и радость, и любовь. В итоге остаются лишь страдания и боль...

Я ненавижу себя за эту депрессивную слабость, которая подобно ржавчине разъедает мои "железные мозги", которая словно паук опутывает затравленное сознание. О боже, как плохо и невыносимо быть одиноким! А может, это не одиночество, ведь вокруг столько друзей-знакомых... но нет одного любимого человека. Где ты? А может, я уже потерял его и мне не суждено более. Осталось лишь страдать по утраченной любви. Хочется надеяться на обратное.

Улыбайся, хоть внутри тебя слёзы и плач, нужно быть сильным. Иначе зачем топтать эту Землю.

Прошёл Новый год. Встретил его так, как и планировал два месяца назад. Попросил старшую медсестру поставить на новогоднее дежурство. Двойная оплата и компания заключённых маньяков-убийц-насильников в психбольнице.

02:45, осталось спать три часа. Завтра, то бишь сегодня – мне на сорокавосьмичасовую работу, перед которой будет построение курса. Как хорошо, что буду не один, и шершавые рукава курсантских шинелей будут прикасаться ко мне, и мы пройдём строем, с равнением направо, под ещё не проснувшимся небом по скрипучему снегу перед трибуной с начальником факультета. И одиночество останется в сегодняшнем письме. И в это общежитие на Карповке я вернусь часов этак через шестьдесят, но уже другим. Как хороша жизнь, что даёт нам такую палитру чувств! Спокойной ночи! Пусть сбудутся все пожелания или хотя бы основное из них. Хотя, с чего это я о себе распинался. Вот где прячется эгоизм.

Может, купить тамагочи? Симбиоз машины, компьютера и искусственного друга или точнее суррогат.

Уснул сидя за столом, с ручкой в руке и с ощущением вселенской неудовлетворённости, навалившись щекой на угол старины-дипломата.

24.03.1998

Проходит питерская зима. Выкарабкиваюсь из этой болезненной депрессии, в которую невольно загнал себя. Тройными тренировками и меганагрузками на работе наивно хотел затуманить мозг и ввести тело в анестезию. Ещё хвораю и субфебрильно лихоражу. Пью антибиотики. Лежу в одежде под шинелью, но в голове ощущается какое то прояснение. Четыре дня ничего не ем. Тошнит. Да и нечего есть. Пусто в кошельке, пусто в холодильнике и закромах. Пью чай, подслащённый просроченным "калполом", принесённым с работы...

Сегодня ко мне зашёл главный тренер города по сверхмарафону Борис Вязнер:

– Как ты, Слава, побежишь сотку в Москве на Чемпионате России?

– Нет. Извините, меня, Борис Николаевич. Перетренировался, наверное! ОРЗ длительное. Пропущу старт.

Он ушёл, а мне стыдно стало перед ним и перед городом, честь которого я должен был защищать в Черноголовке. Стыдно за то, что лежу, как немощь, скулю сам на себя и не могу даже на улицу спуститься от усталости... Интересно, как он меня нашёл? И как догадался, что я дома?

Прошло восемь месяцев. В бреду болезни всё думал о ней: каждый час, каждую минуту своего существования представлял её образ. Одиноко мне, до боли в душе, до глубины самых потаённых её закоулков. Я подобен заброшенному на глубокое морское дно камешку, куда в пучину не долетает солнечный луч. Порою мне кажется, что болезнь моя проявляется не только немощью тела, но и порабощает мозг, который соответственно подаёт неверные сигналы. Наверное, это не та депрессия, что я вижу у своих пациентов, которые сворачиваются на кровати подобно коту, отказываются от мира и застывают в кататонии... Дай Бог, чтобы не прийти к такому финалу.

Сегодня я пришёл к ней. Хотя не знал зачем, для чего иду, чего хочу добиться своей встречей с ней. Но шёл... просто, чтобы увидеть её глаза, почувствовать запах кожи, волос, услышать голос, пусть со сталью, но всё же лучше, чем молчание в телефонной трубке или за железной дверью, лучше, чем подсматривание в глазок.

Растоптан, унижен? – да, возможно, это так. Хотя, с какой стороны посмотреть? С их – да, несомненно! С моей? Это трусость, подлость, слабость – не открыть дверь, запереться, как в мышеловке, прятаться от меня, будто я вор, грабящий чужое счастье из чужой личной жизни. Нет уж, извольте! Да, несомненно, я люблю эту женщину, мне не хватает той жизни, я хочу иметь семью, детей, нормальный быт, но своё. Чем же я так могу помешать счастливому благополучию двух молодожёнов, которые остались для меня бывшими... Бывшей женой, бывшим лучшим другом...

Или вид у меня жалкий, подобно нищему, выпрашивающему свою долю на паперти, или я похож на маньяка, пытающегося расставить всех по своему усмотрению. Пылающие искры костра превратились в затухающие угольки былой страсти. Они ещё греют мою остывающую душу теплом прежних воспоминаний, и возможно ещё долго будут исполнять эту рабскую участь, ибо пламя было так высоко, что проникло до самых глубин и недр моей плоти. Такие пожары не затухают так быстро. Ну, а что касается нищего, то грешно смеяться над ним, даже если вам кажется, что он этого не видит и не слышит.

Хорошо, что не заплакал. Сейчас я уважаю себя за это. А тогда казалось, что стою на грани, чтобы не прорвать выстроенную плотину. Зачем? Плачут ведь из-за жалости к себе. Умом я понимаю, что давно пора отпочковаться от увядшего для меня ростка, перейти к новому, отдать себя до последней молекулы ему. Но разум не всегда руководит организмом, который так и остался для меня в виде загадочного белого пятна, несмотря на то, что я изучил его в анатомичке и под микроскопом. Ведь сколько бы мы ни копошились в себе, открывая новое, размышляя над старым, оазисы неизвестности будут преследовать на протяжении всей жизни.

Жизнь бежит. В этом заключается и счастье, и вся прелесть неповторимости её уклада. И день накануне никогда не встретит двойников или тройников. Можно лишь искусственно. Но стоит ли она того, чтобы расходовать те драгоценные мгновенья, что нам отведены для пребывания здесь.

25.03.1998. Два часа ночи

Мне не спится. Я пишу. Записки съезжающего молодого врача на безответную «любятину», как говорит больной из Хабаровска, убивший молотком семью друга-соседа. «Тебя бы я не тронул, – добавил он, раскрывая татуированную грудь с крестами и профилями вождей мирового пролетариата, – ты пользу приносишь, а они водку пили и землю зазря топтали...» Может быть, в будущем я прочитаю написанное и поумнею? Шучу! Ценить надо, что имеешь, и бороться, не расслабляясь, не обращая ни на кого внимания и долбить этот гранит, пробивая дорогу к солнцу своей ячейке, своей семье. Лишь тогда имеешь шансы на успех. Мир жесток. Но в своём микрокосме нужно быть мягким и тёплым, как разогретый в руках пластилин. Странно получается. Я сам себя учу. Или разговариваю сам с собой. Что не сказал другому, так как вокруг пустота, формальность и стена. Ведь порой и для самих себя мы бываем закрыты, а не то что для других. Самое мерзкое, жуткое, грязное – это ложь, ложь перед самим собой, ложь за свою жизнь.

Через тридцать минут закончится моя смена, и я смогу закрыть глаза на два часа, накрывшись пропахшим аминазином и папиросами байковым халатом, в этом дерматиновом кресле и улететь из этих решёток, по которым бежит электрический ток, к Морфею. И, быть может, встретить в грёзах-видениях того, кого ищу или кого потерял. Сон – потусторонний мир коры, уставшей за день генерировать импульсы разрядов и теперь наслаждающейся нирваной быстротечного времени...

11.05.1998 г.

Здравствуй, мама!

Я опять сменил место жительства. Пятое за прошедший с развода год. Я бежал от самого себя и не мог остановиться. Хотел избавиться от душевных мук работами, спортом, голодом, но это ведь всё низменные суррогаты. Духовное не заменить физическим.

Честно говоря, я расстроился после прочтения твоего письма. Мне, конечно, приятна твоя забота обо мне, но ты ведь многого не знаешь и не видишь.

Взять, к примеру, Бурятию. Что мне оставалось делать? Ждать окончательного распределения, надеясь на чудо и лучшую долю. Увы, те, кто пообещали помочь, забыли об этом. Для того, чтобы остаться служить в Питере, необходимы деньги и связи. Пять тысяч долларов! Даже имея такую сумму на руках, я бы не рискнул бы так ею распорядиться. Я отказался от красного диплома по тем же причинам. Вернуть её невозможно. Рабство долга не заменит свободы души.

Я, конечно, понимаю, что мне придётся нелегко в тайге, на границе с Монголией, но я готовил себя к этому... и это не бегство от сложившихся обстоятельств, хотя изначально оно было таковым. Осознаю сделанный мною выбор и иного пути сейчас не вижу. Ну а что будет в дальнейшем – увидим!