Текст книги "Тату (СИ)"

Автор книги: Вячеслав Дегтяренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Мы встретились в вестибюле метро "Приморская". Мужчина средних лет, в кожаной куртке, в правой руке он держал папку для документов, в левой – пакет с лекарством. Для пробы я купил двадцать тюбиков. Перепродал Вадику. Доход составил три сотни процентов. Жена обрадовалась: "Вот это я понимаю! А то всё учишься-бегаешь и никакого толку от тебя..."

Колька – сосед по улице, который учил меня в детстве ездить на мопеде, открыл свой таксопарк и развивал бизнес.

– Сколько тебе надо?

– Да сколько привезёшь.

– Тысячу ампул возьмёшь?

– Конечно... на Украине его не найти.

В долю вошёл Костинов. Точнее, он одолжил деньги на половину партии и вторую половину купил "для себя". Также он оплатил билеты на поезд курьеру. Мне оставалось лишь купить тюбики на "Приморской", передать Костинову и встретить партию на киевском вокзале. Всё прошло гладко. Но Колька в последний момент отказался от клофелина. Процент глазных капель был не тот.

– Бери за половину цены. Будете в два раза больше капать, – уговаривал я его.

– Нет, мне надо полуторапроцентный.

Что делать с лекарством и как возвращать деньги? Домой хоть не показывайся. Зимние каникулы подходили к концу.

– Для чего этот препарат используется? – спросил у меня отец.

– Это глазные капли. Они снимают внутриглазное давление при глаукоме.

– Так попробуй сдать их в аптеки. Хотя бы стоимость вернуть.

Я ходил по городским аптекам и предлагал клофелин. На меня смотрели, как на прокажённого и требовали показать то лицензию, то сертификат.

Друзья подсказали, что надо ехать на Лукьяновский рынок.

Покупатель нашёлся довольно быстро. Парень в валенках, телогрейке и варежках из овчины, торгующий видеокассетами, сказал, что купит всю партию, но завтра.

Но я не пришёл. Интуиция подсказывала, что не бывает лёгких денег и где-то таится опасность.

В Питере меня расстреляли... словами: "Неудачник, тряпка, ты так и не научился жить, хлюпик... Бери пример с других..."

Долг Костинову я отдавал семь месяцев. К работе продавца добавились профессии швеи-мотористки и маляра-штукатура. Меня научили работать на ткацком станке, и я строчил ленты для обмывки машин. Пальцы то и дело натыкались на острую иглу, глаза болели к концу вечерней смены, но каждая смена приближала меня к цели. Через три месяца я стал охранять фабрику Костинова. Вскоре у него её отобрали, вместе с его BMW и пятикомнатной квартирой в сталинском доме.

Клофелин я оставил в Киеве. Когда отдал долг Сергею, сказал отцу, чтобы тот раздавил ампулы и спустил их в мусоропровод.

Больше я не торгую.

Детская инфекционная больница ╧4, первое кишечное отделение.

Устроился сюда спустя месяц поисков. После того, как мне предложили уволиться из «тюремной» психиатрической больницы. Сначала обратился на Металлический завод в цех по изготовлению турбин. Но отсутствие справки о прописке и паспорта не позволило мне стать учеником токаря-расточника. Хотя брали по военному билету.

Детское отделение выгодно контрастировало с мрачными закрытыми палатами-камерами психиатрической больницы. Зарплата, правда, обещана была в полтора раза меньше, хотя работа была намного интенсивнее. Наличие красного диплома из медицинского училища, трудовой книжки пошло на пользу, и вот я числюсь медбратом отделения кишечных инфекций. Первые две недели – испытательный срок, во время которого меня проверяли выполнением различной "черновой" работы. Мойка стен, окон, полов, вынос мусора, переодевание младенцев. Я понимал, что вначале везде тяжело, а работа мне была нужна; терпел и спустя две недели вышел в смену самостоятельно.

Отделение состояло из двух этажей. На первом этаже находятся дети старше года, на втором – дети до года, вместе с мамами, иногда без. Мой путь начался с первого этажа. Отделение работало интенсивно. Иногда в день поступало до шести-восьми человек. Как правило, в состоянии обезвоживания и с симптомами кишечной диспепсии. Если поначалу я лишь присматривался к технике выполнения внутривенной инъекции ребенку (а они имели свои особенности), придерживая его от избыточных движений, то спустя шесть месяцев я уже сам исполнял роль ведущего. Не всегда проходило всё гладко, и на постановку капельницы могло уходить до часу времени. Затем, когда уже лонгету вместе с прибинтованной рукой привяжешь к койке, может произойти, что венозный сосуд по каким-то причинам не выдерживает и жидкость выходит под кожу или игла тромбируется и не промывается никаким растворителем. Иногда матери случайно задевали иглу, иногда ребёнок, изгибаясь в крике, вытаскивал иглу из вены. Тогда вся кропотливая работа повторялась вновь и вновь. Спустя год я научился ставить внутривенные иглы под названием "бабочка", что заметно облегчало проведение манипуляции. Меня стали ставить в смену на этаж с грудными детишками. Сложнее, но не менее интересно. Кроме капельниц необходимо было разнести кормёжку, представленную кашей, кефиром, молоком, рисовым, морковным отваром. Все питались по разным режимам (от пяти до восьми раз в день), начинали в шесть утра и заканчивали в полночь. Пищу необходимо было разогреть в кастрюле с водой и донести до каждого болеющего. Если отсутствовала мама, то и накормить, и перепеленать соответственно. К тому же иногда лечение приносило противоположный эффект, и приходилось матерей обучать технике постановки клизмы их любимому чаду, начиная с тёплых пелёнок, массажа и заканчивая газоотводной трубкой и клизмой. Дополнительно полагалось капли в нос, уши, глаза, смазывание потничек, отсасывание слизи из носа, зева. В качестве постоянного бонуса – внутримышечные инъекции, раздача порошков и таблеток, проверка назначений в истории болезни, выписка аптеки на следующий день. В виду отсутствия младших сестёр прибавлялась и их работа. Иногда её можно было поручить обучающимся студентам, которые часто приходили на практику, но чаще приходилось всё делать самостоятельно.

Работы порой было так много (иногда до двадцати капельниц в сутки), что передышки можно было делать лишь на приём пищи. Сутки пробегали незаметно. После полуночи вспоминал о домашних заданиях и открывал учебники, конспекты.

Дежурство начиналось в четыре вечера, и должно было заканчиваться в девять утра. Но в связи с моей учебой, мне негласно разрешено было уходить в восемь утра, оставляя часть этажа на вторую медсестру.

Порой дежурства пересекались с какими-то нештатными построениями, и тогда мне приходилось на свой страх и риск оставлять отделение под присмотр одной медицинской сёстры и стремглав бежать на Финляндский вокзал. Благо, что больница находилась в четырёх километрах от академии, и, спустя шестнадцать-семнадцать минут, я был на месте. Как-то мне удосужилось за сутки повторить этот маршрут четырежды, к тому же, будучи одетым в шинель и военную одежду. Это позволяло записать лишние набеганные километры в тренировочный график.

В те дни, когда на отделении было относительно спокойно и никакая из мамочек не искала медицинских работников с вопросами о качестве стула её ребенка, я, накормив всех, убегал на Крестовский остров. После пятнадцати километров бега работа спорилась ещё лучше, а об усталости можно было и не вспоминать. В одну из таких пробежек я одолел марафон "Дорога жизни", в котором даже выиграл, отблагодарив страховавших меня на сутках тортом и ликёром.

Самое же трудное суточное дежурство выпало с воскресенья на понедельник в сентябре 1996 года. В три часа ночи я закончил бежать сто километров на соревнованиях "Испытай себя" и, отдохнув пару часов в палатке, отправился заступать на дежурство в детскую больницу. Ноги были, конечно, деревянными и непослушными, мышцы жаждали отдыха, а дети требовали ухода, кормлений, уколов и капельниц. А так как я занял первое место, то ещё вечером этого же дня мне предстояло прибежать на награждение, проходившее на улице Жени Егоровой. В понедельник в пять утра, сделав всем детям необходимые инъекции, я с трудом побежал по Аптекарской набережной, чтобы к семи успеть на еженедельное построение в парке академии.

Периодически меня отправляли на другие отделение (фтизиатрическое, гепатитное, венерических инфекций), но там я подолгу не задерживался. Приятно было осознавать, что в моей помощи больница стала нуждаться. Я научился ставить "бабочки" в капилляры, и меня приглашали выполнить манипуляции в другие отделения.

В интернате

В психоневрологический интернат я устроился, чтобы перевести тестя из психиатрической больницы, где он жил уже четвёртый год кряду. Я смутно представлял, что такое интернат вообще. В детстве, как перспективному атлету, мне предлагали перейти в спортивный интернат.

– Ты мечтаешь о карьере великого спортсмена? – спросила у меня мама после беседы с детским тренером.

– Нет. Скорее хочу стать врачом или журналистом.

– Тебе плохо дома живётся?

– Нет. Я и так могу тренироваться два раза в день.

– Ты знаешь, пока у меня есть руки, ноги и ясная голова, я бы не хотела, чтобы мой сын рос в интернате, пусть и спортивном. Когда подрастёшь, надеюсь, ты вспомнишь.

Супруга описывала своего отца, как глубокого инвалида, который после криминальных разборок получил несколько ударов трубой и потерял рассудок. Я приехал к нему в больницу в ста километрах от Питера и ужаснулся нечеловеческим условиям. Вспомнился хлев, который сделал отчим в доме-времянке. Но здесь жили люди. Пусть и с безумными глазами. Я только третий год познавал азы врачевания, но мне стало страшно и захотелось во что бы то ни стало забрать отсюда этого небритого нестарого мужчину, который плакал над скудной передачкой с папиросами и не хотел отпускать мои руки.

– Я приеду, Валер. Не переживай. Ты же мой тесть теперь!

– Не бросай меня, Слава, Христом Бога прошу...

В интернат я устроился на половину ставки. Большее мне не потянуть. В месяц – десять дежурств в детской инфекционной, три наряда по курсу, остальные вечера – агентство недвижимости, где необходимо найти двухкомнатную квартиру.

Благо, что интернат находился в пяти километрах от Финляндского вокзала, и я спокойно мог по пути с лекций ещё и потренироваться. Платили немного, но зато кормили. Сосиски, помидоры, яблоки на ужин, манная каша с маслом и яйцом на завтрак, плюс два батона в одни руки за каждое дежурство. За последним пунктом чётко следила вневедомственная охрана и на КПП проверяла сумки работников. До меня доходили слухи, что многих сестёр ловили, журили, а рецидивистов увольняли. Но мне было не до местных сплетен.

Работа была несложная и давала возможность хорошо подготовиться к занятиям в академии и выспаться. Закрытое мужское отделение на сто пятьдесят коек, базирующееся в бывшей царской конюшне. Про себя отметил, что император очень любил четвероногих с наездниками и даровал им пятиметровые потолки с неплохой вентиляцией. После ухода буфетчицы с санитаркой я оставался наедине с пациентами. Не нужно быть психиатром, чтобы по лицу определить выраженность их безумия.

"Хроники... – кратко ответила на мой вопрос заведующая, – это от старых нейролептиков всё... Новые только появились. Нам вот по лендлизу пришла партия рисперидона. Будем пробовать заморское чудо..."

Был ещё т.н. старшина из пациентов, который руководил уборкой и за это получал бонусы в виде хлеба, кефира, сигарет и прочих вольностей. Юркий, подвижный и весьма развитой мужчина, который всегда улыбался и при этом быстро отводил глаза. Он знал все больничные сплетни, так как был единственный, кто гулял в парке.

– Вы знаете, вчера со второго отделения санитара увезли после дежурства в Мариинскую больницу? – прошептал он.

– Напился что ли? – спросил я у него, заполняя журнал наблюдений.

– Нет. Гангрена члена... Говорят, что утром нашли его без сознания с веревкой.

– Чего не бывает на женском отделении...

– Какие задачи на сегодня, шеф?

– Как обычно. Взлётку моём и генералим пятую палату...

В мои задачи также входило описание трёх десятков человек, измерение температуры тем, кто оказывался в санпропускниках, выдача и раскладка утренних таблеток.

Санпропускник – это ванная комната, где лечили всех инфекционных и температурящих, так как город боялся забирать наш контингент в свои пенаты. Методы были весьма архаичные и отличались от того, чему обучали в Альма-матер.

– Всем срущимся ставим клизмы с марганцовкой... – напутствовала меня старшая сестра во время очередного инструктажа, – всех вшивых бреем наголо, купаем в дусте и заворачиваем в керосин...

– А женщин тоже?

– С ними индивидуально. Всё ж сотрудницы наши, хоть и бывшие.

Я не переставал удивляться контрасту. Меня учили одному, требовали другое, а на поверку выходило третье. Мне хотелось спросить у этой умудрённой жизнью медсестры: Чем продиктована забота, что две слегка дементные дамы находятся в мужской палате? Я замечал, что их хорошо кормят, как и двух толстых малоподвижных гермафродитов, лежащих неподалеку, но по опыту работы в больнице для заключённых помнил, что интерес наказуем увольнением. Лишь когда один из них по кличке Аня умер, мне пришлось раздевать его и осматривать тело с синяками на молочных железах.

– Ты опять опоздал, медбрат! – прорычала сдающаяся дневная медсестра, – я из-за тебя в который раз не успела на электричку.

– Извините, всего на десять минут... ребёнок заболел, скорую вызывали.

– В гробу я видела тебя и твою семью... в белых тапочках.

– Ах ты, сука! – не удержался я и слегка встряхнул её за плечи.

Она не упала, а от неожиданности позеленела и прошипела:

– Я доложу на тебя рапортом директору... Я пойду в академию, я сделаю всё, чтобы ты не стал врачом...

Главврач был поклонником творчества Тараса Шевченко, и мы поговорили с ним, как отец с сыном о литературе, жизни и работе:

– Прости её, Слава. Понимаешь, есть такое понятие, как профессиональная деформация... Сорок лет на одном месте. Тестя я твоего обязательно возьму... Обещаю, как земляк земляку. Но лучше напиши заявление по собственному, чтобы не раздувать скандала...

22.02.1996 г., Санкт-Петербург

Спасибо, папа, за твоё письмо и информацию о возможности прохождения военной службы на Украине. Я прочитал его своим землякам (а их треть), и многих заинтересовала подобная альтернатива. Перспектива получать в месяц двести долларов несравнима с возможностью прозябать в дальнем уголке Забайкальского края или на Чукотке (если ещё повезёт). Кстати, в Анадырь меня приглашал мой новый знакомый по трикотажной фабрике – служить в военном санатории.

После окончания седьмого курса у нас будет распределение. Десять процентов оставят в Московском и Ленинградском военных округах, десять процентов пошлют на Урал, двадцать – на Кавказ, остальных – в Забайкалье и на Дальний Восток. Такой расклад был в прошлом году. Думаю, что навряд ли что-то изменится в будущем. До введения контрактной системы офицера с двумя детьми не посылали за пределы ЛенВО. В этом году офицера направили в Чечню. Когда он спросил, где будут жить его дети и супруга, начальник факультета сказал, что их оставят в академическом общежитии, пока он будет выполнять конституционный долг. В качестве бонуса ему пообещали высокую зарплату и льготное исчисление лет: год службы в Чечне за три к пенсии. Если вернётся, то также пообещали зачислить его без экзаменов в клиническую ординатуру по любой специальности.

Я не верю таким речам. Практика показывает, что государство регулярно нарушает свои обязательства по всем направлениям. На сегодняшний день оно должно мне шестьсот долларов и возвращать не собирается. Цены растут ежемесячно. Летнее обещание Ельцина, что в январе все долги военным будут погашены, оказалось фикцией. И как бы я жил, если бы не работа, которой официально запрещено заниматься?

Из личной жизни – лишился половины ставки медбрата в психоневрологическом интернате, а это минус сорок долларов и двадцать батонов хлеба от семейного бюджета. Почти месяц искал ещё одну подработку, но тщетно. Брали помощником сталевара на металлургический завод, но я посмотрел на эти печи, жар, кипящий металл и отказался, так как в таких условиях я точно не смог бы делать уроки и спать хотя бы два-три часа в сутки. В инфекционной больнице дела тоже ухудшились. Ставка составляет сто сорок – сто шестьдесят часов в месяц, что оплачивается ста долларами. Некоторым медсёстрам не нравится, что я беру только вечерние и ночные часы, которые конечно дороже. Поэтому старшая сестра сказала, что моя подработка может скоро закончиться.

Вика тоже пробовала найти себе работу и устроилась диспетчером в агентство недвижимости, но выдержала только два дня, так как ребёнок у нас растёт с характером и часто хворает. ОРЗ, отиты, высокая возбудимость – всё это усложняет нашу жизнь. Сейчас появились проблемы с Оксаной. То голова болит, то живот, то аппетита нет. Благо, что я учусь в академии и есть возможность её обследовать. Также навалилась ещё одна проблема. Бабушка Вики. Она является собственником квартиры и обещает скоро приехать к нам. Не знаю, правда или нет. В прошлом месяце я двое суток помогал ей с переездом из Устюжны в Будогощь (1200 км), и она отблагодарила нас консервацией и семью мешками картошки, пять из которых я продал на рынке у метро Академическая, так как хранить было её негде.

Дополнительно к работе в больнице устроился агентом недвижимости в Град-инвест. Мы планируем поменять однокомнатную квартиру на двухкомнатную. Без связей, знакомств и определённых средств этого не сделать. Поэтому в свободные от дежурств вечера, пропадаю в офисе на Невском проспекте, где изучаю базу данных, принимаю звонки, а также езжу на просмотры квартир и комнат. Зарплата моя сдельная – три процента от суммы сделки. В качестве подспорья в агентстве выдали пейджер, на который приходят сообщения. Также помогает домашний телефон с АОНом и автоответчиком.

Просмотры квартир пока для клиентов, которые обращаются в агентство для покупки/продажи. Моя задача состыковать продавца с покупателем и заключить сделку. Мне показалось, что работа несложная, примитивная, иногда скучная, так как КПД у неё низкое (большинство просмотров заканчиваются ничем), но ради перспективы приходится терпеть. Узнал, что в городе с десяток агентств недвижимости, которые принадлежат криминальным структурам и нас предупредили не связываться с ними.

Учёба идёт своим чередом. Этот семестр тяжёлый. Семь экзаменов и пять зачётов с оценкой, которые пойдут в диплом. Также он включает в себя месячную войсковую стажировку в Красном Селе, где нам будут показывать, что такое медицинская служба в боевых условиях. Но лучше бы этого не знать.

Бегаю редко. Холодно, скользко, да и времени мало. Принимал участие в январском марафоне "Дорога жизни", который дался очень и очень тяжело (из-за встречного ледяного ветра возникли судороги в руках), но он поднял меня в моих глазах, так как я смог преодолеть себя, свою слабость и на финише ещё получил призовой электрический чайник за первое место в возрастной группе.

Испытай себя 1996 года

Об этом пробеге я узнал в прошлогоднем сентябре. Тогда в шесть вечера мы стартанули вместе с суточниками и соточниками на улице Жени Егоровой. Я бежал полумарафон и удивлялся необычным соседям. С повязками на головах, в тайцах и длинных футболках, несмотря на жару, они не спеша семенили по городским кварталам. Молодёжи среди них было мало. В основном те, кому за сорок. Пробежав два круга с маленьким аппендиксом, я стоял с друзьями до закрытия метро и всматривался в лица чемпионов страны, Европы и Мира и обычных любителей, которые исследовали свои возможности. Они пробегали через стартовый городок, где счётчики кругов сообщали о времени, месте и пройденной дистанции, на ходу подкреплялись кашей с котлетами, бананами, чаем и убегали в ночь. Мне не верилось, что человек способен столько бежать. Преодолеть сутки, да даже сотню километров казалось за гранью моего понимания. С другой стороны, а чем я хуже их? Десять лет тренировок за плечами. Шесть марафонов в багаже. Почему бы мне не рискнуть? Ведь необязательно показывать быстрые часы-минуты. Главное, – устоять на ногах и не перейти на шаг! «Буду готовиться! – решил про себя, – ведь впереди ещё год».

Учёба, работа, семья, полуголодный рацион и месячный километраж не выше четырёхсот километров. "Бежать или не бежать?" – задавал вопрос сам себе за неделю до старта. Мои курсантские друзья: Леша Ковалев и Сергей Шаповалов выбрали марафон, Аркадий Чмуневич готовился к суткам. Две недели назад я выиграл Львовский марафон, и хотелось чего-нибудь новенького.

– Что бежишь, Слава? – спросила Ольга Петровна – секретарь питерских пробегов, – марафон, полумарафон?

– Сегодня сотку! – как можно спокойнее ответил я.

– Готов?

– Конечно! – соврал я.

Вопросы готовности всегда относительны. Можно быть готовым морально и физически, но не определить целевой темп или из-за мандража начать быстрее! Можно рассчитать всё, но утром в день старта предательски растянуть связки, не так встав с постели. Можно съесть что-то не то за три часа до старта и всю дистанцию корить себя за это.

– Заполняй карточку! И распишись за здоровье!

– Зачем?

– Как зачем?! Чемпионат России на сутках попутно проводим, а на сотке Кубок страны разыгрывается!

Вот и закончились субботние занятия. Съездил домой, переоделся, взял еду на долгую дорогу, завтрашнее суточное дежурство в детской больнице и конспекты на понедельник. Хлеб, печенье, термос с чаем, свежий халат, военная форма, пара учебников.

– Всё же решил бежать, Слава? – спросила перед уходом жена.

– Да, Викуля!

– Вот настоящие мужчины дома сидят. С женами, детьми. Думают, как деньги заработать! А ты, мало того, что здоровье своё гробишь, так ещё тебя и дома никогда не бывает... Вон, полку сколько недель прибиваешь?

– Не сердись. В понедельник вечером прибью твою полку.

– Настя, Ксюша, идите папку поцелуйте на прощанье. Он у нас с ума сошёл. Сто километров сегодня побежит. Может, в последний раз его видите таким!

– Хватит тебе, Викуль! Ты же знаешь, я год об этом мечтал!

– Ладно, проваливай, мечтатель!

Второе сентября. Семнадцать часов. Метро Проспект Просвещения. Питерская осень давно напоминает о себе. Утром шёл дождь. Похоже, что ночью будут рецидивы. Холодное солнце не успело высушить лужи. Маршрутки сигналят трамваям и почти слепым пешеходам. У ларьков мужики в сизых ватниках балуются "красной шапочкой", дамы поприличней в леопардовых ботфортах затариваются амаретто диссарондо. Никому нет дела, что в ста шагах от них пара сотен человек решила испытать себя бе́гом. У каждого свои приоритеты.

– Молодой человек, вы что побежите? – спросила дама-волонтёр из стартового городка.

– Сто километров.

– Ваша палатка номер три. Там и суточники переодеваются. Вещи можете оставить там.

Я зашёл в армейскую палатку УСБ, где на расставленных двух десятках коек кипели предстартовые приготовления. Кому-то делали массаж, кто-то втирал никофлекс и апизартрон, а кто-то просто спал или притворялся спящим, так как в этом рое человеческих голосов уснуть не каждому под силу.

– Слава, пойдёшь с нами разминаться? – спросил Алексей!

– Зачем, Лёш? Сто километров. Думаю, что разомнусь по ходу.

– Что взял на дистанцию, Слава? – спросил присевший рядом Аркадий.

– Яблоко, хлеб, чай, варенье! Говорят, что кормить будут каждые пять километров.

– Может и будут. Кашкой-парашкой. А я вот запасся!

Я посмотрел на его рюкзак и чуть не присвистнул. Бананы, курага, изюм, конфеты, апельсины, спортивные напитки.

– Но тебе сутки топтать кроссовки. Оно и понятно.

В шесть вечера мы выстроились в стартовом городке. Директор соревнований Лось произнес торжественную речь, главный судья Борис Вязнер объявил о регламенте. Военный оркестр сыграл туш, и с криком "Ура...!" мы не спеша ринулись покорять городские улицы.

Как бежать сотню? Я подумал, что главное – это психологический комфорт. Можно думать о предстоящем зачетё по кардиохирургии, можно вспоминать Ремарка, а можно просто болтать с друзьями-марафонцами из когорты лыжников. Благо, что комфортный темп позволяет это делать. А если в компании ещё и девушка, то тем для разговоров окажется неисчислимое множество.

Круг десять километров. Каждые пять километров питательный пункт. Беги, ешь, да болтай языком.

– Марина, ты первая. Разрыв со второй десять минут! – сказал с итальянским акцентом сопровождающий нашей дамы.

– Это мой тренер, ребята. Он из Италии. Чемпион гонки Пассаторе. Слышали о такой?

– Нет, конечно.

И Марина рассказывала нам об Италии, о далёкой ЮАР с её сверхмарафоном Комрадс. Мне казалось это чем-то инопланетным. Пустыня, восемьдесят семь километров, пятнадцать тысяч сверхмарафонцев и призовые в виде золотых слитков.

– Ну, всё, мальчики, спасибо вам за компанию! Я ускорюсь на финише! – поблагодарила Марина Бычкова и убежала от нас.

– Слава, мы финишируем! Давай держись! Всего шестьдесят километров осталось! – прокричал Сергей Шаповалов, – мы болеем за тебя!

Бежать стало скучновато. Вечереет. Обогнал Аркадия. Поболтал с ним пару минут. Бег у него не заладился. Живот. Сказал, что скоро сойдёт. На шестидесятом догнал Лабутина из Вязников. По журналу "Бег и Мы" знал, что личность легендарная. Восемьсот километров в месяц накручивает на тренировках. Рекордсмен страны в двухсуточном беге. Перекинулись парой фраз. Вижу, что разговор не клеится. Всё же сутки не сотня. Пожелал ему удачи. Поравнялся с Кругликовым из Смоленска. Этот пашет, как робот. Ни слова. Подивился, что перед забегом он срезал верх у своих почти новых кроссовок. Видимо, чтобы остаться при ногтях. Всё же жаль его "асиксы". Но он настроен серьёзно. Поставил две персональные палатки. Велосипедист постоянно курирует его пищевые запросы. Чувствуется, что хочет завтра уехать на призовой "Оке".

Незаметно подкрались семьдесят километров.

– Слава, бананы будешь? – спросил Сергей Бокатюк, – Аркаша сошёл...

– Да, с удовольствием!

– А на следующем круге тебе чего вкусненького приготовить?

– Апельсинину! Чего-то кисло-сладкого захотелось! Не знаешь, каким я бегу?

– Нет. Но преследователь минут в двадцати от тебя.

Как же здорово, что можно бежать и заказывать меню. Чувствовал себя в каком то ресторане на ходу.

– Динамо бежит? – задиристо спрашивали пассивные болельщики – любители "красной шапочки".

– Бежит!

– Много?

– Сколько дадут!

– Будешь третьим?

– В другой раз!

Пара фраз, а мыслей вагон.

– Мама, мама, а почему дядя до сих пор бежит? – спросил младшеклассник у серьёзного вида мамаши.

– Делать ему нечего... вот и бежит.

Наверное, действительно нечего. И по-своему она права. Но ещё больше нечего делать моим редким партнёрам по суткам. Многие из них уже перешли на шаг. Кто-то отправился в палатку на передых. Кому-то прямо на асфальте массируют, схваченную судорогой икроножную. Небольшой дождик промочил меня. Набежавший ветер просушил. Похолодало. Друзья дали напоследок конфет и пожелали удачи. Интересно, на каком километре должна наступить яма? Метро закрылось. В панельных девятиэтажках стал гаснуть свет.

На десятом кругу подъехал фургон "Форд" с надписью "ТВ Санкт-Петербург".

– Номер, сто двадцатый, можно у вас взять интервью?

– Конечно!

– Как самочувствие у лидера?

– Спасибо за приятную новость! Я и не знал. Чувствую себя хорошо! Сейчас восполню запас гликогена шоколадом. Надеюсь, что до финиша хватит!

Мы поговорили о моей подготовке, профессии, сегодняшней погоде, и напоследок девушка-журналист пожелала удачи. Я забыл о накопившейся усталости восьмого часа бега и немного ускорился.

– Финиширует победитель стокилометровой дистанции, курсант Военно-Медицинской академии, Вячеслав Дегтяренко, – комментировал Борис Вязнер, – его время семь часов пятьдесят минут и двадцать секунд!

Я, наверное, ещё и не осознал всего произошедшего. Не было привычной борьбы с соперниками, не было обязательной охоты за временем и предварительно составленного плана. Дружеская побегушка, в конце которой потерпел пару часов.

– Вы можете пройти в палатку! – сказала девушка счётчик кругов.

– Не знаете, где душ?

– Утром поедет автобус в баню.

– Утром мне надо быть на работе.

Импровизированный душ из пластиковой бутылки, три часа на сон под разговоры ультрамарафонцев – и на Петроградку. Пелёнки, капельницы, клизмы, истории болезни.

– Свет, подстрахуешь меня с грудничками на пару часиков? – спросил у медсестры с первого этажа, – я почти всё сделал. Надо только питание на девятнадцать часов раздать отказникам и пенициллин на восемнадцать сделать.

– Ты куда? Бегать что ли опять?

– Нет. Бегал ночью. Надо приз получить!

– С тебя бутылка ликёра!

– Само собой!

На импровизированной трибуне-грузовике нам вручили призы-подарки. Кому машина, а кому бытовая техника или просто диплом с медалью.

– Ура! Я обладатель Кубка России на сто километров!

– Что выиграл? – спросила жена по телефону.

– Чешский пылесос!

– Лучше бы тебе денег дали... В холодильнике мышь повесилась...

По пути к метро я продал пылесос ребятам в малиновых пиджаках за швейцарские франки. Один из них хотел сделать подарок своей супруге. У продавцов в руках оказалась газета "Деловой Петербург". По курсу не доставало ста двадцати рублей, и они нехотя, доплатили.

– Настоящие франки, Аркаш?

– Вроде да. Видишь, печати стоят: "Bank of Switzerland".

В понедельник после занятий я купил продукты в синяке и зашёл в тамошний обменник.

– Мы не можем их поменять, молодой человек, – сказала кассирша после небольшого совещания.

– Почему?

– Это не эС Ка Вэ, – ответила она с паузами.

– На них же написано "Банк Швейцарии".

– К сожалению, родина этой валюты – Бразилия...

Письма к немецкому генералу

20.01.1996 г.

Здравствуйте, доктор Эверт!

Я благодарен вам за ваше письмо. К сожалению, я не смог его прочитать, так как оно пришло на факультет в начале января. В это время я был в зимнем отпуске и узнал лишь от дежурной службы. Мои поиски успеха не принесли. Лучше направлять письма на мой домашний адрес, где я проживаю вместе с семьей. В прошлом году я женился. У меня две дочери: Оксана и Настя. Старшей семь лет, в этом году она пойдет в первый класс средней школы. Младшей всего год с небольшим, и она пока ходит "под стол пешком". Моей жене двадцать четыре, она мастер спорта по спортивной гимнастике, в настоящее время домохозяйка.

Извините меня за долгое молчание. Я ждал ответ на июньское письмо. Так и не знаю, получили вы его или нет. За это время произошло многое в моей жизни.

В июне я пробежал марафон "Белые ночи 95" и полумарафон на День Независимости России. В июле я сдал летнюю сессию на "отлично", а в августе я вместе со старшей дочерью ездил отдыхать в спортивном лагере на побережье Черного моря на Украину, где бегал, плавал, загорал, участвовал в соревнованиях и насыщал организм витаминами.