Текст книги "Алеш и его друзья"

Автор книги: Войтех Стеклач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

10. ГОНСАЛЕС, ЯНОШИК[10]10
  Яношик Юрай (1688-1713) – словацкий национальный герой, боровшийся против угнетателей народа.


[Закрыть] И НЕОБИТАЕМЫЙ ОСТРОВ

Когда кто-нибудь в классе списывает, учительница говорит, что утопающий хватается и за соломинку, только от этого мало толку – чему в молодости научимся, то в старости найдем, а если все время списывать, то в один прекрасный день пойдем ко дну, потому что коли повадится кувшин по воду ходить, тут ему и голову сложить.

Мы собирались испечь торт, чтобы отпраздновать окончание строительства клуба, а получились черная лепешка да закапанный глазурью ковер.

В квартире стояла вонь от сгоревшего торта, кругом беспорядок – мы все собирались, да так и не успели убраться. Алешева бабушка точна: если она сказала, что придет в пять, можно не сомневаться, она будет ровно в пять.

Она появилась как раз в тот момент, когда Ченда робко предложил в случае чего сигануть в окно.

Вот мы и ухватились за соломинку. Вообще-то у бабушки было хорошее настроение, ее очень порадовал Алешев билет на цветочную выставку.

– Что у вас тут происходит, ребята? – ласково спросила она, испытующе глядя на наши побледневшие лица.

Тут и подвернулась та самая соломинка – и первым за нее ухватился Алеш.

– Понимаешь, бабушка, – сказал он сокрушенно, – мы хотели тебя порадовать. Вернее, я хотел доставить тебе радость, а ребята предложили помочь, они ведь очень уважают тебя.

Бабушка унюхала сгоревшую лепешку и сморщила нос.

– Чем это пахнет?

– Тортом, бабушка, – произнес мучимый угрызениями совести Алеш. – Понимаешь, мы собирались приготовить сюрприз – к твоему приходу испечь торт.

– А вы умеете?

– В том-то и дело! – вздохнул Алеш. – Думали, что умеем… Понимаешь?

– Понимаю, – кивнула бабушка и довольно быстро обнаружила весь ущерб, нанесенный нашим кулинарным искусством.

– Хоть тут и воняет, как в аду, а на ковре и мебели остались неуклюже замаскированные следы вашей деятельности… – Бабушка каждого из нас погладила по голове. – Но как старая и неглупая женщина я ценю ваши старания. Только сначала наведем порядок.

Мы были несколько обескуражены этой речью и тотчас под руководством бабушки принялись за уборку.

Без четверти шесть бабушка объявила, что квартира снова в таком состоянии, что в ней можно жить приличным людям, и, оставив нас в комнате, позвала Алеша на кухню.

– Сейчас все рухнет, – тихо взвыл Ченда.

– Да нет, – возразил Мирек, – бабушка в хорошем настроении.

Прав оказался Мирек: немного погодя из кухни вылетел сияющий Алеш с сумкой в руках и помчался к двери.

– Ты куда? – закричал я, но Алеш уже хлопнул дверью.

– Это секрет. – И бабушка села с нами в комнате. – Знаете, ребята, меня очень растрогало, что вы хотели доставить мне радость. Нам, старым людям, нелегко, вы ведь думаете, что мы так и норовим поучать вас, да наказывать, да делать замечания.

– Ну что вы, – вежливо не согласился с ней Мирек.

– Нет, мне хорошо известно, что вы думаете, – покачала головой бабушка. – Но знаете, нам ведь трудно. Мы вас воспитываем и не можем рассказать, как сами в детстве бедокурили.

Ченда засмеялся: ему показалось забавным, что Алешева бабушка могла когда-то шалить.

Мы думали, сейчас последует строгий выговор, но бабушка только улыбнулась: не надо думать, будто старые люди, особенно бабушки, ни на что не способны, а уж если требуются доказательства, то она расскажет нам об одной из самых знаменитых старушек, о Молли Блюм, трактирщице со Скалистых гор.

Мы все с радостью согласились, и бабушка решила поторопиться с рассказом: Алешу эту историю слушать не следует, ведь бабушка должна его воспитывать, а нас троих воспитывают наши родители, так что подобных историй мы от них не услышим. Из чего следует, заключила бабушка, что все дети думают, будто лучшие в мире родители – у их товарищей.

Ну так вот. В Скалистых горах, в трактире «Два кактуса», жила трактирщица Молли Блюм, которую ковбои называли тетушкой Молли, хотя этой старушке было за девяносто.

Она была очень старая и вместе с тем веселая, ковбои ее очень любили и делились с ней своими бедами. Беды у всех были разные, но одна беда – общая, и звали эту беду Педро Гонсалес, которого приличные люди называли не иначе как «этот чертов Гонсалес».

Педро Гонсалес был разбойником, который отбирал у честных владельцев ранчо скот, увозил красавиц дочерей, а иной раз покушался и на жизнь какого-нибудь благородного и мужественного ковбоя.

Многие смельчаки пытались добраться до Гонсалеса и его дружков, но все было напрасно, и шерифу не оставалось ничего иного, как повышать да повышать сумму вознаграждения за голову разбойника.

Старая Молли Блюм слушала все эти разговоры в трактире и время от времени, стоя за стойкой, сетовала: «Да, ребята, вот если б Гонсалес завернул сюда, в „Два кактуса“, я бы ему показала!»

Ковбои думали, что старушка шутит, а шериф Киллпатрик не раз серьезно предупреждал ее: «Лучше не говорите так, тетушка Молли. А если он позарится на вашу Марженку и в один прекрасный день впрямь тут объявится?»

У трактирщицы не было дочери. Марженкой назывался стоящий за стойкой сейф, битком набитый деньгами, потому как старая Молли содержала трактир уже более шестидесяти лет.

Но Молли Блюм со смехом отвечала на опасения шерифа Киллпатрика:

«Пусть этот Гонсалес только пожалует! Вот увидите, он ни цента из Марженки не получит, а я огребу вознаграждение!»

И чего только не случается! В один из ненастных вечеров, когда трактир был полон, потому что ковбои праздновали успешно прошедшие конные состязания, дверь распахнулась от энергичного пинка и на пороге появился сам Педро Гонсалес с двумя шестизарядными пистолетами в руках, а рядом стоял его адъютант Кривоногий Пит, тоже вооруженный до зубов.

Достаточно было ему крикнуть: «Руки вверх!» – и выстрелить в воздух, а точнее, в потолок трактира, как ковбои во главе с шерифом безропотно поднялись и встали рядком к стене.

Единственный, кто не поднял рук, была тетушка Молли Блюм. Гонсалес приказал ей открыть неприступную Марженку, а Кривоногий Пит с дьявольским хохотом протянул мешок для добычи.

Старая Молли Блюм преспокойно открыла сейф, и пачки банкнотов вместе с золотом перекочевали в мешок Пита.

Мешок был уже почти полон, а сейф пуст, когда Гонсалес увидел в сейфе какой-то мешочек.

«Ха! – И глаза его алчно блеснули. – Наверняка драгоценности…»

И он приказал трактирщице достать мешочек.

Молли Блюм улыбнулась, протянула руку и шварк мешочек на пол под ноги разбойникам! В нем оказались не драгоценности, а горох…

Гонсалес и Кривоногий Пит поскользнулись и тут же растянулись на полу.

Началась неописуемая свалка, в которой участвовали все ковбои во главе с шерифом Киллпатриком, и вскоре разбойников схватили.

– Это был конец Гонсалеса, мужественная старушка из Скалистых гор перехитрила его, – закончила бабушка, и тут раздался звон колокола, точнее, колокольчика – вернулся Алеш с сумкой, из которой выглядывала белая коробка.

– Этот торт я дарю вам взамен того, что вы хотели подарить мне, – сказала бабушка.

Мы торжественно попрощались и поблагодарили бабушку.

Алеш пошел нас проводить и на лестнице спросил:

– О чем это вы с бабушкой разговаривали, что так смеетесь?

– Бабушка рассказала нам сногсшибательную историю, – объяснил Мирек.

И когда Алеш удивленно вытаращил глаза, Ченда добавил:

– О неком американском Яношике, точнее, о Яношиковой бабушке, только шиворот-навыворот.

Алеш ничего не понял, но это уже не имело значения. Дня два мы еще веселились, стоило кому-нибудь вспомнить бабушкину историю.

Жаль, что Алеш ее не слышал и не представляет, какая у него потрясающая бабушка. Но она сама тонко подметила: некоторые ребята думают, что чужие родители лучше их собственных, потому что собственные родители не всегда так откровенны с ребятами, как могут себе позволить чужие родители.

– Ну, хорошо, – сказал Алеш, – а что будем делать с тортом? Надеюсь, вы не думаете, что я его съем?

Мы, правда, именно так и думали, но все же Мирек предложил Алешу отнести торт в клуб вместе с Чендиной свечой, а завтра после школы мы соберемся в клубе, торжественно его откроем и дадим ему название.

– Верно, – согласился наш вожак, – неплохая идея. Я свои обязанности выполню, а вы постарайтесь до завтра придумать какое-нибудь стоящее название для нашего клуба. Ясно?

– Ясно, шеф, – кивнул Ченда, и, когда мы перед домом Алеша расставались, я видел, что не только Ченда, но и Мирек уже размышляли, как назвать наш клуб.

Прошло еще немного времени со дня отъезда Руженки, открытка пока от нее не пришла, но все равно мне вдруг вспомнилось, как мы говорили о троеборье, которое в конце концов плохо кончилось – вожаком нашей компании стал Алеш. Как в первоначальном троеборье мы провели все виды соревнований, которые предложили ребята, кроме моего: соревнования на сообразительность. И потому я решил, что название для клуба должен придумать я и никто другой, – после ужина запрусь в комнате и буду упорно думать и искать что-нибудь подходящее в своих любимых книгах.

Но когда я пришел домой, в комнате сидела тетя Гермина с кузиной Юлией, и мне сразу стало ясно: вечером у нас будет все, что угодно, только не тишина. Тетя Гермина очень говорлива, папа просто поражается, что бывают такие говоруньи, у них болтливость, видно, в крови.

Говоря так, отец всегда мне подмигивает, он ждет, что мама сейчас взорвется, она и впрямь взрывается и долго-долго объясняет, что она, в отличие от тети Гермины, хоть они и одной крови, болтать попусту не любит. А мы с папой смеемся. Смеемся совсем недолго, потому что когда мама злится, она живо заставляет нас умолкнуть. А когда мы умолкнем, я понимаю, что хоть мама и вступается за тетю, все равно она не больно-то ее любит.

Дело в том, что Гермина ужасно толстая, или, как она говорит, корпулентная, то есть дородная, тучная, это латинское слово тетя с удовольствием употребляет, хотя означает оно то же самое, что толстая. Когда тетя приходит к нам, это сразу можно почувствовать уже в коридоре – такими крепкими духами она пользуется.

А больше всего от тетиных визитов страдает отец. Хоть он и вспыльчив, но имеет право выйти из дома только после ухода тети. Тогда он спешит на свежий воздух, чтобы проветрить мозги и легкие, хотя сам уверял меня, что в Голешовицах чистого воздуха нет. Но он же взрослый, и мама ему не препятствует, он может себе это позволить, и когда отец одевается в передней, то морщит нос, делает так: «пф, пф» – и говорит, что в этом парфюмерном магазине он, того и гляди, упадет в обморок.

А потом возвращается веселый, взбодрившийся от здорового голешовицкого воздуха и распевает народные песни, а мама ждет его в кухне, думая, что я давно уже сплю.

Я, конечно, не сплю, наоборот, прижимаю к стене стакан для подслушивания: для того чтобы получше познакомиться с нашей семьей, это самые подходящие минуты, минуты правды, потому как не только мама, но и поющий отец уверены, что я сплю. Поэтому я узнаю много чего о жизни и о себе.

Отец время от времени прерывает свое пение, утверждая, что я замечательный парень. Тысячу раз мне хотелось выскочить из постели и выразить свое согласие с папой, только я понимал, что отец не ведает, что говорит: после визита тети Гермины у него подскакивает давление, а в таком состоянии люди за себя не отвечают.

Конечно, главное, почему папа уходит прогуляться на улицу, вовсе не крепкие тетины духи. Мама ведь тоже душится, например, когда они с папой идут в театр, и это папе никогда не мешает, хотя он чувствует их запах, наоборот, он говорит, как это прекрасно, пф, пф, какой аромат, а мама улыбается, и у нее платье декольте, и папа улыбается, а на нем галстук, и я, хоть и в пижаме, тоже улыбаюсь и радуюсь – ведь я на целый вечер остаюсь дома один и могу делать что угодно.

Мне-то Гермина вовсе не мешает, тем более что иногда приносит что-нибудь вкусненькое, она хоть и корпулентная, но кулинарка отменная, и я думаю, пусть тетя несносна, она все равно не может быть плохим человеком, раз умеет так хорошо готовить.

А вот кузина Юлия мне очень мешает, она воображает себя взрослой, а проявляется это в ее отвратительном поведении. Никакая она не взрослая, потому что боится мышей, а когда я однажды ей рассказал, что у меня в волосах блохи, и спросил, не хочет ли она взглянуть, она визжала как зарезанная.

Честное слово, мне очень хотелось, чтоб у меня и в самом деле были блохи – она бы визжала еще сильнее, на это стоило поглядеть. Потом, правда, меня на целый месяц лишили кино.

Эта противная Юлия сидела рядом с тетей Герминой и скучала. Она всегда скучает, когда мама с тетей разговаривают, потому что папа помалкивает или запирается с газетами в другой комнате и делает вид, будто у него ужасно болит голова или зубы.

А я злился: мне ведь надо обдумать название клуба.

За ужином мама усадила меня рядом с Юлией. Кузина первой же фразой дала понять, насколько она глупа:

– Ну что, школьничек, – приветливо улыбнулась она, – как дела с арифметикой?

Я что-то буркнул в тарелку с подливкой из помидоров, а мама сердито сдвинула брови: мне следовало бы вести себя более прилично.

Тетя Гермина одарила меня шоколадкой, и в благодарность я должен был разрешить почесать себя за ушами – тетя считает это милой шуткой – да еще рассказать, что у нас сегодня было в школе.

Только у меня не было никакого желания рассказывать, и я сказал, что учительница дала нам на завтра задание – придумать название для клуба четырех мальчиков, которые потерпели крушение у необитаемого острова.

Тетя тут же спросила, как это мальчики могли потерпеть крушение у необитаемого острова, если там есть клуб. Мама с подозрением посмотрела на меня.

Я ответил, что не знаю, ведь это учительница рассказала такую историю, да, все так и было, и повторил, что должен придумать название клуба.

Тетя Гермина пустилась в рассуждения, что эта история наверняка приключилась не у нас, у нас ведь никаких островов нет, тем более необитаемых, – нынешние учителя только и знают выдумывать бог знает что. Затем она призвала кузину помочь мне найти самое красивое название, пусть видят, что я из интеллигентной семьи.

Юлия прежде всего пожелала выяснить возраст этих мальчиков и нет ли среди них похожего на известного французского киноактера Бельмондо.

Я заявил, что на Бельмондо не похож никто, а вот один из этих мальчиков толстый, как Гарди из кинокомедий с Лоурелом и Гарди. Этим я безумно разочаровал кузину, но тем не менее она предложила мне несколько просто ужасающих названий: «Мужественные сердца», «Мыс Доброй Надежды» или «Очаровательная хижина».

Я с пренебрежением дал понять, что все эти названия – на уровне кретинизма, и кузина обиделась, а мама велела мне немедленно отправляться к папе, уж он-то наверняка даст совет, если, конечно, у него прошла головная боль.

Я охотно покинул общество тети и кузины и отправился к папе. Разумеется, он был в полном порядке. Сидел в кресле, положив ноги на кушетку, и читал газету.

Когда я объяснил, что мне нужно название для клуба, он задумался, а потом спросил меня, ушли ли эти мегеры.

– Что ты, – ответил я сочувственно, – сидят и, похоже, не скоро соберутся.

Отец вздохнул, отложил газету, а потом грустно поведал, что не в силах ничего придумать, он ведь сроду на необитаемом острове не был, хотя иной раз, например сегодня, ему очень хотелось бы там оказаться, а когда он был в моем возрасте, он понятия не имел, что такое клуб.

– Неужели? – удивился я, потому что ведь это каждому известно.

– В самом деле, – улыбнулся отец. – Ты ведь знаешь Пекелец?

Еще бы мне не знать Пекелец, если это деревня, откуда папа родом и куда я езжу на каникулы к бабушке!

– Никакого клуба там не было, зато у нас с ребятами возле Лазецкого пруда был сарай, понимаешь? Там мы встречались. А сарай называли «Барахолка».

– «Барахолка»?

– Ну, ты же знаешь, что такое барахло…

– Всякие ненужные вещи.

– А вот и нет! – загорелся папа. – Это для взрослых они ненужные, но не для нас! Помню, как-то мы притащили в «Барахолку» вагонетку. Знаешь, что это такое?

Раз я езжу на каникулы в Пекелец, значит, знаю. Вагонетка – это такая тележка, которая ездит, скользя по проволоке, и в которой возят руду. Мой папа из Пекелеца, то есть из шахтерского края.

– А что вы делали с вагонеткой?

– Превратили ее в амбразуру, – серьезно сказал отец, – она ведь здорово проржавела. Мы укрывались за ней, как за щитом, когда на нас нападали лазечане. А чего только мы не находили на отвалах возле шахт, сколько всего понатаскали во время налетов на сады! Ах, как это было вкусно! А какие сражения мы, пекелечане, вели с лазечанами! Тебе этого не понять, нынче все иначе, мое детство с твоим разве сравнишь.

– Думаешь, у нас сражений не бывает? – обиделся я. – Мы, голешовцы, перманентно воюем за Стромовку с летенской аристократией.

– Перманентно? – прямо задохнулся отец.

– Ну, постоянно, – снисходительно разъяснил я, – ты что, не знаешь слова «перманентно»?

– Я-то знаю, но откуда тебе оно известно?

– А кто мне подписывал перманентку на зимний стадион на Штванице, ага?! А перманентку на трамвай, ну?

– И все же твое детство не сравнишь с моим, – улыбнулся отец, – у нас никаких перманенток не было.

– Зато у вас была «Барахолка».

– Это верно, и в ней чего только не было: и осенние яблоки и груши, и рогатки, спрятанные за балкой… А еще у нас был секретный пароль! Я бы тебе, мальчик, такого мог порассказать!

– Достаточно! – завизжал я. – Дальше можешь даже не рассказывать. «Барахолка» – самое лучшее название для клуба! Спасибо, папа.

Папа был доволен, что помог, а мне и правда это название понравилось. Мы с ним долго еще беседовали, пока не пришла мама и не сказала, что мне пора спать, что тетя с кузиной минуту назад ушли, что у нее от разговоров тети Гермины голова идет кругом и что она должна принять порошок.

– Да, кое у кого болтливость в крови, – повеселел отец, у него-то голова не болела, и, когда мама рассердилась – о чем это он, собственно, – папа подмигнул мне и заговорщически произнес: – Барахолка.

Я тоже заговорщически подмигнул и пошел чистить зубы, потому что мама не спускала с меня глаз, а потом с шоколадкой тети Гермины улегся в постель и под одеялом всю ее съел. Я радовался, что у меня есть замечательное название для клуба и что мама с папой не ссорятся, как бывает после ухода тети Гермины, а мама, наверное, тоже радовалась и удивилась, когда папа принес ей из ванной стаканчик воды запить порошок, а потом они еще долго о чем-то беседовали, я даже слышал через стену, как они смеются и мама говорит папе, что он прямо как ребенок.

Но говорила она это по-доброму, не так, как если бы хотела подшутить над папой. А потом родители заговорили обо мне. Тут уж они не смеялись, а говорили так тихо, что я ни слова не слышал.

Но мне было все равно, я без конца повторял «Барахолка» и, чтобы до утра не забыть, написал название клуба карандашом на стене возле кровати.

11. БУДЬ АЛЕШ ДЕВЧОНКОЙ, Я БЫ ЕГО ПОЦЕЛОВАЛ

Сегодня в школе была скукота, и я думал только о том, как после обеда мы отправимся в нашу «Барахолку».

Мысленно я называл клуб только «Барахолкой», хотя его название еще предстояло выбирать с ребятами, но я считал, что никто ничего умнее не придумает.

На переменке все спрашивали Алеша, отнес ли он вечером в клуб бабушкин торт и Чендину свечу. Алеш кивнул, а Ченда предложил встретиться в два часа, ему не терпелось поскорее приступить к делу.

Мы с Миреком согласились, мы тоже были в нетерпении, но Алешу это не понравилось. Он уверял, что мы вполне все успеем, если встретимся в пять.

Тогда я предложил голосовать, но наш вожак заявил:

– Какое еще голосование? Раз я командир, вы должны меня слушаться. Встретимся в пять – и точка!

Это нас разозлило, и Мирек нам с Чендой шепнул, что хочет после школы кое о чем поговорить.

Я думал, Мирек хочет узнать, какие названия мы придумали для клуба, но он вдруг спросил, не осточертело ли нам командование и бахвальство Алеша.

И вечный хвастун Ченда грустно признался, что это мы плохо надумали – выбрать Алеша вожаком, а я сказал, что выбирать вожака вообще не стоило, нам командир не нужен, нас всего четверо, и обо всем можно посоветоваться и договориться – зачем кому-то нами командовать. Мирек согласился со мной и предложил наплевать на распоряжение Алеша и пойти в клуб в два, а не в пять, пусть Алеш видит, что нам дела нет до его приказов.

Мы с Чендой радостно согласились с ним. Правда, мы забыли, что Ченда вчера вечером отдал ключ Алешу, чтобы наш вожак отнес в клуб торт и свечу.

Так что в два часа, когда мы встретились возле клуба, непонятно было, как попасть внутрь.

– Во влипли, – заворчал Мирек, – жди тут теперь три часа Алеша.

– Минутку! – ухмыльнулся Ченда и подобрал валявшуюся на земле проволоку. – Брат меня кое-чему научил.

И Ченда продемонстрировал, чему он научился у Романа. Не будь он нашим товарищем, можно было бы подумать, что мы имеем дело с опытным взломщиком сейфов, потому что Ченде потребовалось всего пять минут, чтобы открыть замок.

– Вот здорово! – закричали мы с Миреком, а я шепнул Ченде, что очень хотел бы научиться этому, и Ченда великодушно мне обещал.

Я уже представлял себе, какой вид будет у мамы, когда, допустим, она запрет меня в наказание дома, а я проволокой отопру дверь, и она, вернувшись, не обнаружит меня…

Мои мечты прервал крик Ченды:

– Иди скорее, Боржик!

Я быстро последовал за ребятами в клуб.

– Вот, пожалуйста!

На столе лежали Чендина свеча и коробка с тортом, точнее с четвертью торта, остальное все было съедено.

– Предатель Алеш!

– Обжора Алеш!

Потому он и не хотел, чтоб мы пришли в клуб в два часа, – боялся, увидим съеденный торт. Алеш решил к нашему приходу притащить тайком какой-нибудь другой торт и сунуть его в коробку вместо бесстыдно сожранного.

Все ясно: наш вожак не устоял. Открыв коробку и увидев фруктовый торт с ананасом, бананами и апельсинами, он предал нас и слопал его в одиночку.

– Посмотрите, он заявится раньше пяти, – сказал Ченда.

– С меня довольно его фокусов, – буркнул Мирек.

– С меня тоже, – присоединился я, и мы поклялись, что за такое безобразие Алеш нам дорого заплатит.

– Что мы с ним сделаем? – спросил Ченда.

– Свергнем! – предложил я. – Ему больше не быть вожаком, нам вожак вообще не нужен.

– Правильно, – сказал Мирек, – выгоним его и пусть он перед нами извинится.

В таком боевом настроении мы нетерпеливо ожидали прихода Алеша.

Он и вправду пришел пораньше, часа в четыре, и под мышкой у него была коробка с тортом. Алеш крался к клубу как вор, а мы, спрятавшись за дверью, наблюдали. Обнаружив, что дверь отперта, он осторожно заглянул вовнутрь. И в этот момент Ченда схватил его за ноги, а Мирек – за руки.

От неожиданности Алеш выронил коробку с тортом, он до того испугался, что без малейшего сопротивления позволил себя связать. Что я и сделал.

– Так, а теперь начнем суд, – потребовал Мирек.

Мы уселись на скамейки, а бледный и связанный Алеш лежал на земле.

– Слушай внимательно, предатель!

И Мирек начал объяснять: важно не то, что Алеш слопал торт, а то, что торт был приготовлен для чествования клуба, и это уже не пустяк, и вообще нам осточертело его командование.

Мирек передал слово Ченде, и Ченда презрительно кинул к ногам Алеша коробку с принесенным тортом: эту замену Алеш может тоже сожрать, нам и на торт, и на Алеша начхать.

Ченда с Миреком повернулись ко мне, и я вынес Алешу приговор:

– Мы лишаем тебя звания предводителя и исключаем из нашей компании! Всё.

Я читал, что в былые времена король, лишая рыцаря его звания, приказывал преломить меч, и тут мне пришла идея, которую я и высказал – нам следует разломать Алешеву скамейку.

Ченда с Миреком так и поступили, а я развязал Алеша.

Мирек сунул ему в руки коробку:

– А теперь катись домой, к бабушке.

– Ребята, ну пожалуйста, – побледнел Алеш, – я уже много раз… мне неважно, что я больше не предводитель, все равно мне это неинтересно, да и не получалось у меня, и вы надо мной смеялись… Я знаю, что я толстый, но… не исключайте меня из компании.

– Дуй отсюда! – потребовал Ченда и распахнул дверь настежь.

– Что заслужил, то и получил. Только сначала верни нам ключ!

Мы думали, Алеш расплачется, у него задрожал подбородок, но он только грустно посмотрел на нас, положил ключ на стол, подобрал свою разбитую скамейку и коробку и пошел.

Мы из окна смотрели ему вслед, как он плетется, время от времени оглядываясь. Когда Алеш исчез из поля зрения, я неуверенно сказал:

– Ребята, мне его жалко.

Ченда опустил глаза, а Мирек взорвался:

– А чего он так вел себя?!

– Он же не виноват, – Ченда продолжал смотреть в землю, – что толстый и что его воспитывает бабушка.

– Ну да, – запротестовал Мирек, но Ченда взмахом руки заставил его умолкнуть:

– А если б у тебя не было ни отца, ни матери?! Зря мы исключили Алеша.

Теперь Ченда смотрел прямо в глаза Миреку.

– Ага, значит, я во всем виноват, – разозлился Мирек. – Разве мы не договорились? Ну скажи, Боржик.

– Не знаю, – ответил я тихо, потому что мне тоже было жаль Алеша. – Если б он извинился, я бы принял его обратно. Хватит и того, что он теперь, в наказание, не предводитель.

– Хорошо, – проворчал Мирек. – Если он завтра в школе перед нами извинится, все снова будет в порядке, так?

– Да, – с облегчением вздохнул Ченда. – А вам не кажется, ребята, что втроем нам в клубе будет скучно? Мы ведь так давно дружим, и нам всегда было здорово вместе.

Мы, как по команде, посмотрели туда, где прежде стояла скамейка Алеша.

Да, без Алеша наша компания совсем не то. Сколько приключений, и каких, пережили мы вчетвером и всегда помогали друг другу бороться против несправедливости взрослых, даже если Алеш находился несколько в ином положении – потому как он живет только с бабушкой.

А сколько раз Алеш помогал мне! Ему-то бабушка все прощает, не то что мои родители. Они мне сроду ничего не прощают, наоборот, любят делать из мухи слона.

Вот, например, в истории с этим варом, когда Алеш меня спас, а было это в двенадцатом часу, и отец готов был вот-вот начать воспитательную лекцию. Тут, на счастье, в дверь позвонил Алеш.

Дело было так. Всякий нормальный человек полагает, что соблюдать правила гигиены вообще-то необходимо, но особенно радоваться этому не стоит, потому что времени на гигиену уходит немало. Каждое вечернее мытье отнимает время, которое с гораздо большей пользой можно потратить на хорошую книгу, спрятанную вместе с фонариком под подушкой, или на размышления по поводу планов на завтра.

Иностранное слово «гигиена» означает, что я должен каждый день мыться. Мама вечно проверяет меня, когда я выхожу из ванной и пытаюсь незаметно проскользнуть мимо нее: «Покажи уши, Боржик! И шею!»

Я показываю уши и шею, и, если удачно наклонюсь, все проходит благополучно, и мама проворчит: «Ну, пошевеливайся, спать!»

Но в большинстве случаев счастье не на моей стороне: даже если мне повезет и уши и шея окажутся чистыми, мама безжалостно требует: «Ногти! На ногах и на руках!»

И так далее, пока наконец не поймает меня в сети своих гигиенических взглядов, потому что на человеческом теле множество разных мест, тело большое, да еще изо дня в день продолжает расти, так что на нем всегда можно найти грязные пятна. Если захотеть. А мама обычно хочет.

«Бедржих! – зовет она отца. – Это невозможно, пойди посмотри, это называется ребенок мылся в ванне!»

И тут уж я вдобавок подвергаюсь отцовским насмешкам: не будь у меня стакана для подслушивания, я бы подумал, что отец тоже обожает гигиену.

Но это не так. Я не могу повторить мамины слова, которые я услышал с помощью стакана и которые относились к отцу и ванной.

Слова эти были так же суровы, как и те, что предназначались мне, только адресовались отцу. Конечно, взрослые на этот счет помалкивают; в отношении норм гигиены наша семья выступает вся как один человек, хотя этим человеком является мама, у отца-то совесть по части гигиены не больно чиста.

Во время одного такого комплексного осмотра мама обнаружила у меня под коленкой пятно от вара и подняла кошмарный скандал: это пятно, мол, переходит всякие границы.

«Бедржих!»

Отец вынужден был признать, что пятно от вара действительно переходит всякие границы. Интересно, откуда оно взялось? На самом-то деле ему все едино, но из-за мамы он не рискнул промолчать и не задать подобный вопрос. Если б он действительно хотел это знать, я бы ему объяснил, что по пути из школы мы увидели рабочих, укладывавших асфальт.

«Постойте-ка, – сказал Ченда, – вы ничего не чуете?»

И повернулся к Миреку, а потом к нам с Алешем. К Алешу, впрочем, можно было не поворачиваться. Алеш чуял только завтрак, который ел, желая подкрепиться перед обедом, поскольку на переменке не успел. Мирослава, помнится, задержала нас на уроке, рассказывая о нашем участии в воскреснике по «операции Зет».

«Какой странный запах, – принюхался Ченда, – будто что-то пригорело».

«Или сбежало на плиту», – заметил я.

«Вар, – сухо проговорил Мирек. – Удивляюсь, неужели не чувствуете?»

«Надо бы посмотреть, – обрадовался Ченда, – наверное, прокладывают тротуар у электростанции!»

Однако он тут же поскучнел, потому что вспомнил, что должен идти домой присматривать за младшей сестренкой, а Миреку тоже нужно было идти домой, так что взглянуть на новый тротуар, ведущий к электростанции, мы пошли вдвоем с Алешем.

Нам все это было интересно, мы помогали рабочим носить ванночки с варом и выливать его на нужное место. Не знаю, как вар попал мне под коленку, но вечером он там был, и мама потребовала у папы наказать меня воспитательной лекцией, а отец грустно кивнул головой и сказал, что мне предоставляется последняя возможность привести какие-либо смягчающие обстоятельства.

Я изо всех сил шевелил мозгами, но никакие смягчающие обстоятельства мне в голову не приходили, и тут кто-то позвонил в дверь.

Это был Алеш.

Когда мы помогали рабочим, он положил свои тетради ко мне в сумку, потому как считал, что если на своей сумке он изобразит с помощью вара какой-нибудь рисунок, это будет здорово. Что он и проделал. И когда он позвонил в нашу дверь, бабушка наверняка еще не успела его проконтролировать на предмет гигиены.

Он позвонил, вежливо попросил свои тетради, и мама, вынужденная зажечь в прихожей свет, остолбенела: «На кого ты похож!»

Но это было слабо сказано. Речь шла не о каком-то пятне под коленкой – Алеш весь был заляпан варом, с головы до пят.

«Что вы там вытворяли?» – спросил отец.

Я напрасно искал ответа, но у нашего вожака он живо нашелся: «Мы с Боржиком участвовали в „операции Зет“!»

И готово дело: Алеш получил тетради, я – ласковое предупреждение умываться тщательнее, а о воспитательной лекции не было сказано ни слова.