Текст книги "В глубине Великого Кристалла. Том 1"

Автор книги: Владислав Крапивин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

– Именно кажется. Уловитель ваш в порядке, а я не Корнелий Глас из Руты. Глас казнен. А я человек без индекса по имени Петр Ксото. – Это он сказал неожиданно для себя. И мгновенно вспомнил желтые пальцы Петра на пистолете.

– Не валяйте дурака! Отдайте пистолеты и – руки на затылок!.. Или стреляй, черт возьми, скотина!.. – Лицо Дуго искривилось, как резиновая маска.

– Ни то ни другое, сержант. Пистолеты вы не получите и пойдете сейчас прочь… Не советую рассказывать про меня. Лучше сообщите командиру, что потеряли оружие при пьянке. Это принесет вам крупные неприятности, но меньше, чем если узнают правду: сдать пистолет при выполнении задания. В этом случае шансов на спасение не больше половины, а?

– А у тебя какие шансы? И зачем тебе мальчишка? Или ты… – Он вдруг заухмылялся, и Корнелий резко двинул вниз предохранитель «С-2».

– Марш вдоль улицы и не оглядываться! Или я стреляю на счете «три». Можете думать, что это от интеллигентской нервности… – Корнелия вдруг мелко затрясло. – Пистолет с глушителем, никто не услышит… Ну… Раз…

Дуго, нагнувшись, посмотрел ему в лицо, повернулся и тяжело пошел по плитам.

Корнелий сунул в карман уланский «дум-дум», свободной рукой взял Цезаря за плечо, потянул его в тень. Оттуда – в заросший садовыми джунглями переулок – проход между заборами. Потом – под откос, к дощатому, совсем деревенскому мосту через ручей… Оказалось вдруг, что уже не он ведет Цезаря, а Цезарь тащит его за руку по темной, непробиваемой для солнца аллее.

– Скорей… Тут близко дорога, по ней ходят частные таксокары.

– У меня нет денег, – выдохнул Корнелий.

Цезарь на бегу выдернул из кармана на трусиках желтую бумажку.

– У меня есть десять марок… Спрячьте пистолет…

…Похожий на громадную божью коровку «пилигрим» послушно остановился у травянистой обочины. Цезарь влез в машину первым, весело сказал равнодушному таксисту:

– Нам на Перешеек, Артиллерийская улица… – Повернулся к Корнелию: – Дядя Петр, мы заедем за моими удочками, а потом, как договорились, на вокзал. Ох да не бойся ты, пожалуйста, мы успеем. – Резвый, слегка избалованный мальчик, собравшийся, видимо, со своим пожилым неряшливым дядюшкой за город…

Через полчаса они шагали по перешейку, соединявшему город с широким скалистым мысом. На мысу был неухоженный и нелюбимый горожанами парк. На перешейке росли сосны, душно пахло разогретой смолой. Пистолеты оттягивали карманы, царапали сквозь подкладку ноги. Корнелий взмок от духоты. Но послушно и молча шел за Цезарем.

Цезарь заговорил первым:

– А где ребята?

– Наверно, уже там. – Корнелий сам удивился сухости своего тона.

– А вы?

– Что я?

– Не ушли с ними?

– Как видишь.

– Почему? – Глаза у него были зеленые, скулы не по-детски заостренные, рот после каждого слова сжимался твердо.

Можно было ответить: «Я обещал увести на Луга всех ребят, а увел не всех, ты остался…» Можно было проще: «А кто тебя, дурака, выцарапал бы из лап Дуго Лобмана?»

Корнелий сказал с досадой:

– А чего мне там? Ты вот тоже не пошел.

– Сравнили, – дернул плечом Цезарь. И вдруг словно опомнился. Глянул, как обычный провинившийся мальчишка. Сказал тихо и торопливо: – Извините меня, пожалуйста…

– Пожалуйста, – усмехнулся Корнелий, моментально оттаивая. Они встретились глазами. И Корнелий опять поймал себя на желании провести ладонью по щетинистому шару прически Цезаря. И был почти уверен, что Цезарь тогда улыбнется и станет славным, добрым мальчуганом. Но не решился, только рукой качнул. А Цезарь, потупясь, проговорил:

– Если бы не вы, сержант скрутил бы меня.

– Видимо, за тобой следили.

– Видимо… Я вчера пробрался домой, там никого. Бим наглухо отключен. Включил – а он меня даже не узнает… Позвонил папиным друзьям, они говорят: «Кажется, папа и мама уехали в столицу, хлопотать за тебя». А еще говорят: «Вернись в школу»… Но я остался, переночевал…

– Может быть, эти… знакомые твои и сообщили уланам, что ты дома?

– Не хотелось бы так думать, – очень серьезно отозвался Цезарь. – Скорее, уланы догадались сами, это нетрудно. Не надо было оставаться на ночь, но я все ждал: вдруг мама и папа вернутся.

– А потом?

– Утром решил ехать в столицу, искать их.

Жалость резанула Корнелия: совсем малыш.

– Один? Почти раздетый, с десятью марками?

– Я больше не нашел дома денег. Думал: проскользну без билета. А вещи в дорогу я взял… Не думайте, что такой уж глупый… Сложил в туристский ранец, перекинул через забор, в переулок, а сам вышел через калитку. Хотел сперва осмотреться, а потом подобрать…

– Значит, боялся, что следят?

– Конечно.

– Боялся, а топал посреди улицы, – с мягким упреком сказал Корнелий.

Цезарь честно шмыгнул носом.

– Когда прячешься, еще страшнее.

– Пропал твой багаж. Теперь туда возвращаться нельзя.

– Разумеется. Разве что ночью.

"И ночью нельзя. И вообще нельзя тебе в городе, Чек… Путь один – в таверну «Проколотое колесо».

Но интуиция говорила Корнелию, что в таверну следует идти лишь в сумерках.

– Чек… Чезаре… А куда ты сейчас меня ведешь?

– В парк. Я в нем все места знаю, мы с папой любили там гулять.

– Но… сейчас-то нам не до гулянья, а?

– Там есть остатки старого форта. С подземельем. Про него мало кто знает, а мы с папой лазили. Там глубоко, уловители не возьмут, можно отсидеться. А я буду приносить вам еду.

Лишь сейчас Корнелий понял: Цезарь спасает его! А тот вдруг сказал взрослую фразу:

– Я не могу допустить, чтобы вы снова рисковали ради меня.

– Господи, Чек… Но при чем здесь подземелье? Ты же видел: уловитель меня не берет.

Они миновали седловину перешейка, и начался подъем. Сухая хвоя скользила под ногами. Цезарь слегка обогнал Корнелия и теперь оглянулся. Спросил – и виновато, и снисходительно:

– Вы думаете, я могу обезвредить все уловители? Даже локаторы?

Видимо, изумление отчетливо изобразилось на лице Корнелия. Цезарь остановился.

– Или… вы думаете, что у вас по правде исчез индекс? Я просто отключил у сержанта уловитель.

Да!.. Выброшенная вперед ладонь (похожая на ту, что венчает храм Девяти Щитов, только маленькая), выгнутая в защищающем порыве… Неужели правда? Он это может? Или фантазия мальчишки?

Корнелий пальцами собрал складки на лбу. Сто вопросов, путаница догадок. Постой, не испугай мальчика.

– Что с вами, господин Корнелий?

Он выдавил улыбку:

– Ничего… господин Цезарь. Просто удивился. И давно ты научился так шутить с уловителями?

– Да я и не шутил. Сперва я просто открыл, что могу издалека зажигать и выключать лампочки. Потом электронные часы остановил. Протянул руку и… мне от мамы тогда попало. А уловитель был папин, служебный. Я не вытерпел, попробовал. Он – крак. Папа не сердился, только велел молчать про это. Ох, а я проболтался вам.

– Я клянусь молчать.

– Да, пожалуйста, – вздохнул Цезарь.

Духота измучила Корнелия. На подъеме противно заперестукивало сердце, майка прилипла к спине. К счастью, скоро они вышли на край мыса. На стометровый, покрытый кустарником обрыв. Отсюда видно было Заречье, Славянский и Пристанской кварталы с невысокими домами и редкими стеклянными коробками офисов. Затем – зелень дачного пояса, а потом поля с гребенкой отдаленной лесополосы. И летел из-за реки живой, прогоняющий удушье ветерок. Корнелий сладко и старательно отдышался. Цезарь терпеливо стоял рядом. Но, кажется, слегка нервничал. Корнелий глянул на него, потом по сторонам… и вздрогнул: в кустах заметил человека. Но через секунду понял: скульптура.

Это была небольшая, в натуральный рост, фигура мальчика из черно-зеленой бронзы. Мальчик – босой, длинноволосый, в мятых штанах до колен и широкой матроске – стоял на низком, затерянном в траве постаменте. Смотрел за реку. Скульптор сделал его изумительно живо. Волосы были отброшены ветром, воротник и галстук матроски словно трепыхались.

Кто же это? Откуда он? Сколько лет стоит здесь, что высматривает в заречных далях?

Казалось, до скульптуры ли? Но Корнелий не устоял перед любопытством. Тронул Цезаря за плечо и пошел ближе к бронзовому мальчику. Цезарь – следом.

Лицо мальчика оказалось задумчиво-сосредоточенным и славным. Корнелий подумал, что при жизни этот парнишка был, наверно, светловолосым и голубоглазым…

Цезарь нетерпеливо вздохнул рядом.

– Подожди, – попросил Корнелий. Было в этой скульптуре что-то напоминающее, не случайное. Намек какой-то? Может, мальчик похож на маленького Альбина Ксото? Нет, пожалуй. Но…

– Извините, но нам лучше пойти, – насупленно сказал Цезарь. – Локаторы…

– Сейчас. Цезарь, это кто? Ты не знаешь?

– Папа рассказывал, что это памятник. Будто давным-давно этот мальчик спас город, посадил на мель вражескую канонерку. Его хотели даже записать в Хранители, но кто-то заспорил.

– И не записали?

– Одни считают, что он Хранитель, другие и сейчас не согласны. Его звали Галиен Тукк. Разве вы не слыхали?

– Представь себе, нет… А почему кто-то не согласен?

– Говорят: разве один мальчик может спасти целый город? Говорят, неправда…

«Один мальчик может спасти целую страну. Если получится… Нет, пока рано об этом…»

– Наверно, может все-таки. Ведь Юхана-трубача причислили к Хранителям… Кстати, возьми свою монетку. Это же «оло», да? Когда теряется такой талисман, человеку бывает плохо, я видел…

Они посмотрели друг на друга, в глаза. Цезарь прочно зажал монетку в ладони. И сказал очень-очень серьезно:

– Спасибо. Но все-таки пойдемте в подземелье. От локаторов не спасет никакое «оло».

«Зачем мучаю мальчишку?» – опомнился Корнелий.

– Пойдем… Чезаре.

От форта остались фундаменты. Засыпанные, заросшие татарником. На скате плоского бугра, между каменным выступом и косо вросшей в землю гранитной плитой, Цезарь раздвинул могучие сорняки и показал черную щель…

Подземелье оказалось чем-то вроде сводчатого кирпичного погреба. Довольно сухого. Сверху, в пробоину свода, падал очень яркий луч. От него расходился отраженный рассеянный свет.

Первыми ощущениями были сладкая прохлада и защищенность. Корнелий оглянулся, присел на груду битого кирпича у стены. Цезарь стоял посреди погреба. Деловито поджимал то одну, то другую изжаленную ногу, дышал на ладони, проводил ими по волдырям и царапинам. Те исчезали, как смытые…

«И никаких шаровых молний… Однажды, наверно, у него зачесались бугорки – следы прививки, в детстве бывает такое. Он дохнул на ладонь и провел по ним…»

Цезарь посмотрел на Корнелия. Встал прямо. Серьезный и почему-то слегка виноватый. Некрасивый: с длинными руками, с большой головой, с чересчур крупными коленками на тонких ногах, с этой неисчезающей твердостью на скулах. Вот если бы одна улыбка – чтобы снять заколдованную угловатость и каменность!.. Но Цезарь смотрел без малейшей теплой искорки.

И Корнелий проговорил тоже с холодной ноткой:

– И что же ты думаешь делать дальше?

Цезарь знал, что делать дальше.

– Ночью я проберусь к дому. Возьму ранец с вещами и едой. Вам надо прожить здесь около недели. Тогда бросят искать, выключат локаторы. И вы уйдете туда, где ребята.

– А ты? – Он шевельнул плечом.

– Конечно, я буду с вами, пока вы здесь.

– Зачем?

– Пищу приносить и воду. Охранять. А как же еще?

«Малыш ты мой…» – подумал Корнелий, но сказал сухо:

– Это же не кино с приключениями.

– Да. Но вы меня спасли. Я тоже должен.

– Ну… ладно. А потом?

– Потом поеду в столицу. Искать маму и папу.

– Господи! Где ты их найдешь?

– Я… не знаю. – Цезарь вдруг плотно сжал губы. Дернулось тоненькое горло. – Но… надо же что-то делать! Я без них не могу.

Корнелий быстро подошел, взял Цезаря за маленькие холодные ладони. Тот не сопротивлялся. Только от пальцев словно шел слабый покалывающий ток.

– Чезаре… Чек… А если мы поедем в столицу вместе?

– Но вас же моментально схватят! – Цезарь выдернул ладони.

– Извини, я не сказал тебе. У меня нет индекса. Не стало. Как у тебя.

У Цезаря по-ребячьи мягко округлился рот. И в глазах – изумление, недоверие. А потом понимание: «Да, правда…» Он сказал с жалобной усмешкой:

– Значит, я зря отключил уловитель у сержанта.

– А ты уверен, что отключил его?

– Да, – вздохнул Цезарь. Помолчал и вдруг спросил еле слышно, словно преодолевая себя: – А вы… сами его сняли? Индекс.

– Нет… Впрочем, это особый разговор. – Корнелий посмотрел на щетинистую прическу Цезаря и проговорил осторожно: – Ведь если я спрошу, как ты убрал индекс у себя, ты, наверно, тоже не скажешь.

Цезарь опустил голову, прошептал:

– Я не имею права.

«И не надо, малыш. Пока – не надо…»

Корнелий уже поднял руку, чтобы провести ладонью по его торчащим волосам. Но тут поехали вниз брюки – под тяжестью пистолетов. Корнелий чертыхнулся, подхватил слабый пояс. Выложил на кирпичи «С-2», «дум-дум», запасную обойму, ключ… Столько железа…

Цезарь вдруг попросил:

– Можно я посмотрю пистолет?

«Ребенок все-таки», – обрадованно подумал Корнелий. Он вынул из «С-2» обойму, рывком затвора выбросил на пол патрон из ствола. Цезарь взял пистолет двумя руками. Покачал.

– Тяжелый… У папы тоже был, но не такой, а маленький.

Он сел на корточки, положил пистолет на колени. Вскинул глаза.

– Сколько всего люди напридумывали, чтобы убивать друг друга. Да? Смотрите, даже красиво. – Он провел пальцем по пластмассовому узору на рукоятке.

– Что поделаешь! – сказал Корнелий.

– А вы… правда выстрелили бы в того сержанта? Если бы он сопротивлялся?

Глядя поверх головы Цезаря, Корнелий сказал тихо и честно:

– Да.

– Я понимаю. Вас ведь тоже хотели недавно убить.

– Ты будто стараешься оправдать меня. Дело не во мне, Чек.

– Простите… Я понимаю, что вы меня спасали.

– Уланы убили моего… лучшего друга. За то, что он помогал таким, как ты и я… – Корнелию очень захотелось, чтобы Чек понял его тоску и бесстрашие.

Цезарь медленно встал. Но пистолет не отдал, держал у груди. В мальчишечьих руках длинный «С-2» казался большим, как автомат. После долгого и скованного молчания Цезарь проговорил:

– Раз мы оба безындексные, может быть, пойдем отсюда на солнышко? В кустах нас все равно не увидят. А здесь как-то… – Он зябко повел плечами.

Измученный недавней жарой, Корнелий не пошел опять на солнце. Устроился в проеме входа, ведущего в подземный каземат. А Цезарь – в пяти шагах, на крошечной лужайке среди желтой акации и татарника. Сел на валун, уперся пистолетным стволом в колено, ладони и подбородок положил на рукоять. Покосился на Корнелия, объяснил смущенно:

– С оружием спокойнее, хоть и с пустым…

«Все-таки еще совсем дитя…»

Корнелий сказал:

– Мы тут как на необитаемом острове.

– Да… Только у Робинзона была пища и вода, а нам придется пожить здесь до ночи без всего…

– Хотя бы до сумерек. Потом я знаю, куда идти. Там покормят и помогут.

– Ваши друзья?

Корнелий промолчал. Друзья ли? Не будет ли он с Цезарем обузой? И в гибели Петра не сочтут ли виноватым его, Корнелия?

Цезарь это молчание понял по-своему:

– Вы, наверно, обижаетесь на меня…

– За что, Чек?!

– Я не сказал, как у меня пропал индекс.

– Ну и не говори. Мы многого еще не сказали друг другу. Придет время – скажем.

– Нет, я никогда не смогу. Если папа не разрешит. Я дал ему слово никому ни за что не говорить, как это случилось.

– И поэтому молчал на всех допросах?

– Да.

– Правильно. Если люди узнают, что ты сумел это сделать с собой, они поймут, что ты можешь убирать индексы и у других.

– Папа так и говорил. Но я все равно ни с кем такого не сделал бы! Это же все равно что убить человека!

– Ну, не совсем, – улыбнулся Корнелий и выбрался из щели. – Мы-то с тобой еще живы и помирать не собираемся.

«Штурман Лот понимал, какую взрывчатую силу несет в себе его сын. Какую опасность для Системы. И чем рискует мальчишка. Ведь уничтожат, не дрогнув, если узнают, что он может… Да, но с другой стороны, едва ли штурман Лот считает Систему справедливой. Человек такой отваги и ума – не обыватель, который жизнь проводит у стереоэкрана… Ох как ты стал мыслить, Корнелий Глас… Не во мне дело… Штурман Лот сейчас, когда Система отобрала у него сына, может ее только ненавидеть…»

Корнелий сел на корточки рядом с Цезарем. У того по плечам бегали пятнистые тени от листьев. Цезарь выпрямился, посмотрел на Корнелия, отложил пистолет. На ноге, над коленом, от шестигранного глушителя остался красный след, похожий на отпечаток большой гайки. Цезарь дохнул на ладонь, провел ею по отпечатку, след мгновенно исчез.

«Цезарь – не Витька, не мальчик из другого мира. Вопрос о вмешательстве в дела другой страны не встанет… Но отец? Как повернутся его ярость и боль за несчастья с сыном? Если встретятся, не схватит ли он Цезаря в охапку, чтобы только спасти, укрыть, спрятать от всех?.. И если он это сделает, разве не будет прав?»

«Но надо еще, чтобы сперва они встретились!»

«А… может, не надо? Не лучше ли, ради высшей цели, чтобы Цезарь убедился в гибели родителей? Тогда-то он будет свободным от слова, которое дал отцу. И вся ненависть мальчишки обратится против Машинной системы…»

Пролетел над кустами ветерок. Случайность, конечно. Однако шуршание листьев напоминало шелест вишневой сутаны. Словно Петр прошел мимо, шепнув на ходу: «Опомнись, Корнелий…»

«Не бойся, Хальк, я все равно не способен служить великим целям такой ценой. Чек сказал про отца с матерью: „Я без них не могу“. К тому же на беде ребенка не построишь счастливый мир…»

"Это опять не твои слова. Это говорил старый Вессалин Грах из фильма «Путь черного центуриона»…

«Не все ли равно, кто говорил, если правда…»

– Цезарь… А надо ли спешить в столицу? Может быть, родители скоро вернутся? Лучше понаблюдать за домом.

– Вернутся? – Он горько покачал головой. – Я уверен, что их там арестовали.

– Да за что же?! Если они хотели только…

– Цезарь! Эй, мальчик! Цезарь Лот!..

Этот высокий мужской голос раздался за кустами. Цезарь мгновенно побледнел.

– Ложись! – Корнелий толкнул его в плечо. Цезарь мягко упал, завалился в чащу и лег плашмя, беспомощно выставив перед собой ствол пустого «С-2».

Но был другой пистолет, полный патронов. Качнув его в ладони, Корнелий выпрямился. Медленно и тяжело ухало сердце.

Круша сорняки, Корнелий шагнул навстречу голосу.

Вверх по склону ломился инспектор Альбин Мук.

– Стоять! – сказал Корнелий, отводя предохранитель.

– Стоять! – сказал он и подумал: «Лишь бы Цезарь не лежал, удирал скорее… А куда?» – Не двигайтесь, господин инспектор. И скажите вашим помощникам, чтобы тоже не двигались.

– Корнелий! Господи, вот удача-то!.. Да один я, один, убери пушку!

– Я подожду убирать… Зачем вы нас преследуете? (Глупый вопрос.)

– Да не «вас», а мальчишку!.. Тебя я и не чаял увидеть! Пацана искали! Сперва послали этого идиота Дуго, а через час его нашли в пивной. Лыка не вяжет, кретин, оружие посеял… Я пошел сам… И вдруг – ты! – Альбин Мук почему-то сиял.

– Ты что-то врешь, инспектор, – тяжело сказал Корнелий и прошелся взглядом по кустам: нет ли улан? – Нельзя так быстро выследить человека без индекса.

– Да по «пятнашкам» же! Пыль такая, излучающая, вчера насыпали вокруг дома, пацан и наследил… Да черт с ним, главное, что ты нашелся! Это же просто счастье!

– Я не уверен, что это счастье для меня. Да и для тебя тоже. – Корнелий опять качнул пистолетом. – Иди-ка обратно, инспектор Мук.

– Да ты же ничего не знаешь! Послушай! Ты оправдан! Ты ни в чем не виноват, это все твой дружок подстроил! С бумагой-то! Рибалтер!..

Поворот над обрывом

– Кто? – слабея, переспросил Корнелий.

– Рибалтер! Пошутить решил, сукин кот! Изготовил бланк, нарисовал печать, подсунул бумажку в ящик! Весельчак, а? Ну, сейчас он не веселится.

Интересно, что Корнелий поверил сразу. Почти без удивления. Только усталость наваливалась все тяжелее. К счастью, рядом торчал из травы горбатый камень, Корнелий сел на него. Положил «дум-дум» на колено, однако так, чтобы ствол смотрел на Альбина.

– Расскажи, – тихо приказал он.

– Да что долго рассказывать! – ликовал Альбин. – Решил разыграть тебя, дурак!.. Хлебнул ты страху-то, а? Вот счастье, что я тебя не это… не того… А?! Думаешь, я в обиде, что ты меня по башке? Правильно ты меня! Зато я теперь в героях! Начальство определило: «Противился исполнению акции ин-ту-и-тивно! Спас человека». Во!.. А дружок-то твой каков, а?!

«Что ж, это в духе Рибалтера. Но…»

– Тут что-то не так, инспектор… – Корнелий говорил, отгоняя липучую сонливость. – Рибалтер мог, да… Но не хотел же он, чтобы меня по правде кокнули. Почему он молчал столько дней?

– А сколько дней? Сперва он думал, что ты все разгадал и злишься на него. В понедельник тебя нет на службе – он затрепыхался: где Корнелий? А ваше начальство говорит: мы его в столицу отправили на три дня. Это потому, чтобы панику в вашей фирме не сеять. Оно уже знало, начальство-то, что ты приговоренный, мы сообщили… А через три дня тебя опять нету, он – к тебе домой. А там в приемном контейнере… урна с прахом, ха-ха… Дружок твой – с катушек… Потом отлежался, протрясся, побил себя кулаками по лысине и побежал каяться…

– Не смешно, – сказал Корнелий.

– Ну… не смешно. А все равно смешно, как он прыгал, когда узнал, что ты еще… не того. Даже во время приговора улыбался, скотина…

– Какого приговора?

– А ты что думал? Комиссия-то, от которой ты убег, она же была полная судебная коллегия. Тут же и вынесла на месте. В назидание всем. Такой же, говорят, миллионный шанс, как Корнелию Гласу из Руты. Только наоборот… Сидит сейчас под домашним арестом, ждет, когда Машина сыграет. Песенка его спета.

– Почему? Миллионный шанс…

– Да миллионный наоборот! Я же говорю! Один шанс из миллиона на спасение, остальные – кранты!.. Это же коллегия, показательная, она не шутит!.. Да ты чего? Он же сам, дурак, виноват, заработал…

– Да я ничего, – вздохнул Корнелий. И прислушался к себе: нет ли жалости к Рибалтеру?.. Потом сказал: – Поздно…

– Что поздно?

– Все… Мне теперь много другого пришьют. Детей отпустил, инспектора при исполнении чуть не пришил, штатт-сержанта Дуго Лобмана обезоружил…

Альбин Мук весело присвистнул:

– Дак это ты его! Чистенько… Да ни фига, все будет списано! Это же нестандартная ситуация. Ты спасал себе жизнь. Сказано же, что несправедливо приговоренный имеет право защищаться любыми способами. Только вот что: пистолет, конечно, надо сдать…

– Подожду.

– Да не дури ты! Сдашь оружие и топай домой. Ты же чист… А я к тебе вечером забегу, вспомним все, а? Мне теперь повышение в звании светит за твое спасение…

Боже мой, неужели правда? Можно прийти домой. Смыть грязь и пыль, бухнуться в кресло, включить кондиционер, дотянуться до пульта… Одна кнопка – дверца бара, другая – включение экрана, третья – фильтры на окнах. И – все страшное позади. Можно опять жить как люди. Был нелепый сон. Тяжкий, путаный, глупый. И вспоминать эти дни можно будет именно как сон. Или кино… А из урны с золой сделать (х-хё, х-хё) пепельницу для вечно дымящего Рибалтера.

Ах да, Рибалтера уже не будет…

…А Петра тоже можно вспоминать как кино?

…А ребят?

А Цезаря? Тоже только вспоминать?

– Слушай, Альбин… И никто с меня не спросит за ребят?

– А чего? Ну, разбежались… Поймают. А не поймают, так меньше забот. Вот только с этим сложнее… с Цезарем Лотом.

– Да! Я могу взять его к себе? Домой?

– Ты что… – сник Альбин. – Это никак… Ну, тут я не решаю. Мальчишку велено вернуть… Он здесь?

Корнелий знал, что здесь. Он ощущал за спиной незаметное колыхание кустов и понимал, что Цезарь рядом.

– Тебе виднее, – хмуро усмехнулся Корнелий. – «Пятнашки»… Через уловитель берешь сигналы или особым прибором?

– Вот приемник. – Альбин шагнул ближе, протянул правую руку. На запястье мигал красным огоньком приборчик, похожий на часы. – Искрит стерва. Значит, пацан где-то недалеко…

Корнелий встретился с Альбином глазами, потом оба посмотрели на пистолет.

Еще на что-то надеясь и оттягивая время, Корнелий спросил:

– Как же ты шел по «пятнашкам»? След наверняка прерывался. Автомобиль…

– Прерывался. Взяли сигнал через спутник.

– Сколько возни из-за бездомного пацана. Герои-уланы…

Альбин тихо сказал:

– Корнелий, зачем тебе этот мальчишка? Всем рискуешь…

– Зачем – тебе не понять.

– Объясни.

– Постараюсь доступнее… Он ребенок. А вы его в тюрьму. А он хочет жить с родителями. Вот я и пытаюсь помочь. Не ясно разве?

Альбин грустно хихикнул:

– Ты дитя, хуже этого Цезаря. Его родителей сам черт не выцарапает на волю. Они же в Лебене.

– Где?

– В Лебене! Институт генной техники и нейроинженерии. Там спецотдел закрытого типа. Наверняка выкачивают у мамы с папой, не по их ли вине исчез у сыночка индекс. Не в наследственности ли дело.

– Не в наследственности! – вырвалось у Корнелия.

– Там узнают, в чем именно. Специалисты…

– Сволочи вы, – сказал Корнелий.

– Я-то при чем? Ну, посуди сам. Я же… – Альбин вдруг метнулся, упал на Корнелия, оба мертво вцепились в пистолет. Покатились. Альбин Мук был сильнее. Сопя, он выкручивал скользкий «дум-дум» из пальцев Корнелия, и пальцы слабели, и надежды уже не было. И вдруг Альбин выпустил пистолет, молча откатился в сторону. Сел, нелепо вскинув руки…

Корнелий быстро поднялся на колени. И увидел Цезаря. Тот стоял рядом, костлявый, маленький, беспощадный. Расставил ноги и держал наперевес, как ружье, свой «С-2». Пустой. Альбин Мук не знал, что пустой.

Цезарь ничего не говорил. Видимо, во время схватки он молча подошел и толкнул Альбина ногой…

– Встань, – сипло сказал Корнелий и встал сам. – Руки на затылок.

Альбин повиновался. Проговорил спокойно:

– Славно вы сработались, мальчики. Аж завидно… Только зачем тебе это, Корнелий? Ведь скоро найдут по индексу. Тогда не выкрутишься.

– Ищите… – выдохнул Корнелий. – Искать вам, не переискать…

И вдруг понял: «А ведь электронный привратник даже не пустил бы меня домой! Не открыл бы калитку безынде!»

Он испытал сладкое, совсем неподходящее моменту чувство: смесь теплой печали, облегчения и благодарности судьбе, которая в лице шалопута Витьки лишила его индекса. Лишила обратного пути. Избавила от малодушных терзаний, от возможного дезертирства.

«Но ведь я решил раньше, когда еще не понял, что вернуться нельзя», – отметил он с ребячливым тщеславием. И опять посмотрел на инспектора Мука. Тот озадаченно мигал белыми ресницами.

– Идите… – проговорил Корнелий уже чисто, без хрипоты. – И запомните, инспектор: Корнелий Глас умер… Сними приемник, Альбин. И брось мне.

Альбин, темнея лицом, стянул с запястья браслет, кинул под ноги Корнелию. Тихо спросил:

– Можно я пойду? Я не скажу, где вы…

– Который раз говорю: иди…

Альбин повернулся, сделал два шага. И, оглянувшись, вдруг произнес, будто через силу:

– Такие приемники есть и у других. Пусть мальчишка бросит башмаки да вымоет ноги, на них тоже «пятнашки»…

Корнелий больше никогда не встречал Альбина Мука. И не понял, почему он предупредил беглецов. Не хотел, чтобы Цезаря поймал кто-то другой, не инспектор Мук? Или шевельнулось в нем что-то человеческое? Поди разберись…

Сандалии Цезарь сбросил в кустах, ноги сполоснул в бассейне тихого, еле журчащего фонтана. И теперь послушно, резво и молчаливо топал рядом с Корнелием. У того опять от пистолетной тяжести обвисли брюки.

По древней парковой лестнице спустились к пристани для прогулочных катеров. Переехали через реку. За рекой монорельса не было, сели на пузатый, шипящий, как старый пылесос, автобус. Редкие пассажиры косились на потрепанного дядьку и босого мальчика с репьями в торчащих волосах. Старый и малый, два обормота. Ну и времена, ну и воспитание. Впрочем, никто ничего не сказал.

Доехали до Серебряной рощи, пошли окраинными аллеями. Цезарь спросил наконец:

– Простите, куда мы идем?

– А? – откликнулся Корнелий. Он думал о Рибалтере. Точнее, о Петре и Рибалтере. О людях, непохожих (ну, совершенно непохожих) друг на друга. Ничем. Кроме одного: первый недавно умер и второму тоже скоро предстоит умереть – от одних и тех же людей. Точнее – от людей Системы. Казалось бы, все логично: Петр сопротивлялся Системе и погиб с оружием в руках. Рибалтер нарушил закон и едва не погубил человека. Горько, но вроде бы объяснимо. Однако именно объяснимости Корнелий не чувствовал. Логика вставала на дыбы… О Петре Корнелий думал со спекшейся горечью, похожей на засохшую кровь. О Рибалтере – с едкой усмешкой и примесью печального злорадства. Потому что он знал, что будет делать дальше.

– …А? – отозвался Корнелий (кажется, Цезарь снова о чем-то спросил). – Ты молодчина. Как ты его осадил, этого инспектора.

Цезарь жалобно поморщился:

– Это противно. Я пнул, а он… такой мягкий. И сразу откатился.

– Потому что увидел пистолет.

– Конечно. Простите, но куда мы все-таки идем?

– Идем туда, где нас никто не будет искать. К моему старому, доброму приятелю. Для начала я набью ему морду.

Цезарь глянул сбоку – изумленно, тревожно и, кажется, чуть брезгливо.

– Это из-за его дурацкой шутки я оказался в тюрьме. И чуть не отправился на тот свет. Ты ведь слышал разговор с инспектором.

– Я мало что понял. Только то, что мама и папа в Лебене. Это далеко?

– Это мы выясним. Подробно и по порядку. Но сначала…

– Сначала вы побьете того человека? – тихо спросил Цезарь. И словно отодвинулся.

– Только за то, что он такой идиот. А за то, что он сотворил со мной… черт его знает, может быть, это и к лучшему.

«Но не будь этой шутки, не погиб бы Петр…»

«Но и тринадцать ребят я не увел бы на Луга…»

«Тринадцать… А сколько осталось?..»

«Но и Петр мог погибнуть не в этой, так в другой схватке!»

«А тебе легче от этой мысли?»

Цезарь опять сказал тихо и нерешительно:

– Я вот что подумал… Значит, я должен быть благодарен вашему приятелю.

– За что?!

– Если бы не он, мы бы не встретились. И вы не спасли бы меня.

– Возможно. И все же один раз я его тресну.

Но желание «треснуть» Рибалтера исчезло напрочь, когда Корнелий увидел его.

Казалось, Рибалтер постарел лет на двадцать. Лысина его сморщилась, как печеное яблоко. Отросшие букли на висках поседели. Крылышки больших ушей повисли сильнее обычного. Даже улыбка стала впалой, старческой.

И все же в улыбке была радость. Нерешительная и без удивления.

– А… Хорошо, что ты пришел. Я ждал. А как это ты без сигнала?

– Через щель в заднем заборе. Раньше я в ней застревал, а теперь, видишь… За калиткой, я думаю, следят.

– Чего за ней следить? Куда я денусь? Хотели сперва в тюрьму, а потом разрешили домашний арест. Теперь уже недолго. Корнелий, ты на меня не очень злишься?

– Какой же ты все-таки дурак, – сумрачно сказал Корнелий.

– Само собой. Ты ругайся, правильно. Я все-таки ужасно рад, что ты пришел. Я вообще безумно рад.

– Чему, сокровище мое?

– Ну… что ты живой. Пока я не узнал это, я вообще… Прихожу к тебе, а там урна. О Господи! – Поблекшие глазки Рибалтера заслезились.

– Да, это был, безусловно, драматический момент.

– Ты смеешься, а я тогда… Ну, ладно. Это что за мальчик?