Текст книги "Бог одержимых"

Автор книги: Владимир Яценко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

ТЕНЬ ОТ РУКИ

   «Cos I Luv You», – для тех, кто понимает. Лирика плавно переходящая в истерику.

   Меня зовут Егор... кагор, бугор, багор...

   Я ненавижу горы!

   Здравствуйте.

   Я не люблю Жаклин Кеннеди, слушаю Slade, а меня как-то выслушал Кулагин Виктор Иванович. Первое и второе помогло познакомиться с Катериной. Зато третье делает наши отношения невозможными: я – здесь, она – там, и так будет до тех пор, пока она не выйдет замуж за кого-то более путевого, чем я.

   Так решил ее отец, Кулагин.

   Там – это где осень и весна. И затяжные зимы. Где лето с пухом тополиным, где утро каждое – война... ой!

   Разве выпало: «война»? Я делаю неосторожный шаг и теряю равновесие. Командир поддерживает меня за рюкзак:

   – Под ноги смотри, Егор!

   Это Витос. Отец по землячеству и нянька. Все в одном лице. Да. С заботой о сыне, уснувшем в пустыне в камнях на вершине... При чем тут «сон на вершине», хотел бы я знать? Впрочем, нет. Не хотел бы.

   А что «под ноги»... это он зря – придавленный рюкзаком, я кроме своих ног и частого булыжника ничего не вижу. Камень с отвратительным скрежетом давленого гравия ест обувь, поплевывая в лицо фиолетовой под липким небом пылью.

   Липкое? Потому что цепляет глаз. Ни намека на призрачную голубизну наших широт. Ни тяжелых туч, царапающих животы о верхушки деревьев. Ни легкомысленной кисеи перистых облаков, свысока напоминающих о влаге и далеких морях с океанами.

   Воды здесь нет. И не было. Никогда. А потому: ни деревьев, ни кустов, ни кисельных берегов, древней смерти юных слов... Вздор!

   Что за хрень? С самого утра – кошки на сердце. Скребут проклятые, мысли измятые, судьба полосатая... о! Задор!

   Если, конечно, сегодняшний день считать «черным».

   Заусеницы рифм пугают. Мне, ведь, чтоб на будущее погадать, карты не нужны. Я верю, что там, в глубине меня, сидит кто-то, кто знает все наперед. И если удачно созвучия раскинуть, то он о грядущем мне намекает: слово только назови и судьбу благослови – пальцы скользкие в крови...

   Ну, вот, опять. Видите? Хороши намеки. Лучше бы помалкивал... зараза.

   Нас трое.

   Я – рифмоплет-салага-чайник. Мой командир – Виталий Петрович, он же Витос. Он же «капитан». Исключительного мужества человек: таким как я, живой укор, не раз воспетый мной, поэтом, продвинутый по части гор и малость двинутый на этом.

   Оп-па! – эпиграмма, хе-хе...

   Третий – Гарсилас. Этот нормальный, из местных. Командам послушен, к горам равнодушен, солнцем укушен... Короче! – большой любитель привалов и кухни.

   Впрочем, и то, и другое мне тоже по вкусу – «салага безусый дал в ухо тунгусу...»

   – Алто! – командует Витос, и мы с проводником послушно останавливаемся.

   На испанском я за эти полгода так и не заговорил. Но ключевые слова запомнил. Нет. Это не «этапа», – сигнал к привалу. Сейчас Витос определится по GPS, даст новые вводные Гарсиласу, и мы продолжим движение – к трудностям с презрением, к души упокоению...

   Трубадур, блин! Да что же это меня так колбасит?!

   Стиснув зубы, я потею под поклажей... из варварской блажи по скалам я лажу.

   Минута, может, две покоя и двинемся дальше. Нет смысла сбрасывать с плеч тяжесть. Потом дольше будет возиться с ее навьючиванием обратно – удача вероятна в пустыне безвозвратной.... Вот! Значит, не верю, что отсюда выберусь?! А «война» – это предчувствие скорой развязки? Правду говорят, что поэты не просто заглядывают за угол, – они видят будущее.

   Только я не хочу быть поэтом. Хочу быть незрячим. И красивые девушки будут переводить меня за руку через улицу... вот только как в этом случае я пойму, что они красивые?

   – Приехали, – по-русски говорит Витос и, повысив голос, кричит проводнику. – Этапа!

   Я оборачиваюсь:

   – Пришли что ли?

   – Сюрприз, парень, – доброжелательно отвечает Виталий, помогая мне освободиться от рюкзака. – Правда, здорово? Спутник на месте. Если поспешим, то через минуту отстреляемся. А как ящик подвесим, так и домой...

   Домой? Я не вчерашний, не «простой», его слова – сплошной отстой.

   «Дом» для Виталия Петровича – это брошенный на краю Косты джип. А в машине – еще три «ящика», по числу вершин, к которым эти железяки нам следует приколотить. Таких бригад, как наша, здесь, в Андах работают два десятка. В Кордильерах, насколько я знаю, тоже свои, братья-славяне.

   Собственно, весь русско-украино-белорусский промальп сейчас здесь. Денежно, престижно, скоропостижно... И я, дурак, сюда ломанулся. Отцу Катерины решил что-то доказать. Ага! Вход – рубль, выход – два... и вся жизнь – трава, а в живот – булава, дома плачет вдова...

   Классно меня Кулагин «сделал». Пока ВСЮ работу не закончим, НИКТО отсюда не уедет. А работы еще лет на пять. Шутка ли: основные горы пометить, чтобы ученый люд в реальном времени вибрации Земли слушал. Стопроцентный аларм-сигнал землетрясений на братской американской земле! Такую музыку готовим. Ну, а я тут в кабале, и, гадая на золе, вижу выход лишь в петле...

   Наши-то, как здесь закончат, в Гималаи собираются. Чтоб и Евразию можно было «слушать». А что им? Хлебом не корми – дай по горам полазить. Вдобавок, за деньги!

   Вот только о Кавказе – молчок. Не хотят они «Кавказом стенки ходить». Видать, уже там побывали. И не понравилось. А я, скромный, не спрашиваю, где они сноровку со снайперской винтовкой муштровкой-тренировкой пришнуровывали...

   Да ну их... железные люди, тесен их круг, залпом орудий по теням от рук.

   «Теням от рук»? Еще один «намек», о котором лучше поскорее забыть. Все равно, пока не случится, не разберешь, о чем внутренний голос подсказывает.

   А Гарсилас уже хлопочет рядом, дружелюбно похлопывает меня одной рукой, указывает на рюкзак Виталия другой:

   – Гыл-гыл-гыл, Витос, – радостно щерит изрезанное рубцами лицо Гарсилас. – Гыл-гыл-гыл, Горос...

   – Что ему нужно? – я с облегчением распрямляю усталые плечи и спину.

   – Обед ему нужен, – поясняет Виталий. – Лакомида...

   – Сикларо лакомида! – едва не вопит проводник, и его истерзанное солнцем лицо складывается в печеное яблоко. – Яэсора порфин!

   Я понимаю его восторг: походная кухня из керогаза и герметичной посуды позволяет даже на этой высоте быстро готовить суп и тушенку. А сами припасы: мясо и сушеные овощи, разве сравнишь с местной пищей из тараканов и ящериц?

   Заглядываю в жадный рот Гарсиласа, морщусь от его гнилого дыхания и представляю, как он поедает сороконожек, закусывая пауками – «работая руками с зажатыми клинками...»

   Становится не по себе: опять символ близкой беды.

   – Не спи, стажер, – глухо окликает Виталий.

   Он уже расчехлил оружие. Ствол СВД матово отсвечивает на солнце. Командир привычно прилаживает оптику, коллиматор, батарею. Обычная самозарядная винтовка Драгунова образца шестьдесят третьего года споро превращается в реквизит фантастического боевика – «дальнобойность велика, страх и ужас чужака...»

   Последним Виталий вставляет магазин с десятью маркерами, передергивает затвор и щелкает предохранителем.

   – К бою готов!

   «Море бинтов к приговору венков, поле цветов в частоколе крестов...»

   Глаза старшего хитро щурятся. Я ничуть не сомневаюсь, что ему известно о моей ссылке. Подозреваю, что он знает и о причинах этой несправедливости.

   Достаю из кармашка рюкзака футляр с биноклем и подхватываю командирскую коробку с GPS. Виталий кивает на пенал с компасом, и мне приходится еще раз нагибаться.

   Проводник приступает к хлопотам с баллонами воды и газа, а мы поднимаемся на ближайший валун. Впрочем, «мы» – это не совсем точно. Когда мне, наконец, удается взгромоздиться на камень, командир в позиции «лежа» уже деловито регулирует яркость коллиматорной точки и резкость прицела.

   – Чуть живее, Горос! – в голосе Витоса только терпение. – Цель?!

   Присаживаюсь рядом и включаю спутниковую навигационную систему: на темно-коричневом экране струится замысловатая паутина уровней высот. Центральная точка нашего положения и точка цели лежат на разных «паутинках», но сейчас важно другое, – между нашими горизонталями «чисто».

   Сверяюсь с компасом и докладываю:

   – Тысяча сто метров. Полсотни метров к верху. Десять градусов к югу.

   Я достаю из футляра бинокль и бросаю взгляд на хронометр:

   – Через три минуты спутник наведения с лазерной пушкой уйдет за горизонт.

   Пока я удивляюсь точности, с которой нам удается вовремя выйти на цель, командир врастает в приклад, перетекает зрением в наглазник и левой рукой выдвигает бленду до упора. Щелкает предохранитель.

   Я заглядываю в бинокль. Даже в это предполуденное время громада камня продолжает успешно прятаться от солнца. Густые тени серыми клочьями расступаются, обнажая рельеф горного массива. Цель нахожу сразу и вздрагиваю: плавные обводы овала с окаймляющими его сверху и снизу карнизами похожи на человеческий глаз. Горизонтальные складки и вертикальные трещины напоминают морщины на изможденном лице Гарсиласа. Алое пятно цели в самом центре овала дорисовывает зрачок, и оттого сходство с частью человеческого лица усиливается. Впрочем, почему же «частью»? Вот тот нависающий валун вполне сойдет за нос...

   – Как у тебя? – спрашивает командир.

   – Вижу цель. Жду пристрелочный...

   Винтовка сочно «бахает», а на девять часов от пятна цели на скале расцветает желтое пятно краски. Теперь мне нужно привести прицельную марку винтовки к пятну прицела спутника. Я представляю, как в двух сотнях километрах над нами искусственный спутник Земли из мрачной черной бездны посылает луч лазера, чтобы пометить миллионолетнюю породу...

   – Не отвлекайся, Егор, – жестче обычного говорит Виталий. – Коррекция метки...

   Поле зрения оптики винтовки – три градуса. Бинокля – тридцать. Если я в ближайшую минуту не наведу коллиматорную точку винтовки на пятно лазера спутника, нам придется сутки ждать следующего сеанса наведения на цель.

   – На три часа, командир. Два прицела.

   Я представляю, как прицельная марка бежит по скале, подбираясь к зрачку «глаза». Жаль, что в бинокль красное пятнышко не разглядеть. Наверное, красиво. Вот бы взглянуть...

   Он опять стреляет. В бинокль видно, как след маркерной пули желтой кляксой почти на треть покрывает алое пятно цели.

   – Неплохо, – одобрительно говорит Виталий, разглядывая свою работу в прицел винтовки.

   Потом отсоединяет магазин, отодвигает затвор и меняет патрон с желтым маркером на белый. Бах!

   Пятно белой краски удачно ложится на край желтой. Получается разноцветная восьмерка. Теперь посадочное место будет легко найти и даже отличить от первого пристрелочного выстрела.

   – Может, еще разок? – спрашиваю я.

   Но командир уже стоит на колене и снимает с плеча ремень оружия.

   – Запомни, салага, – емко, по-отечески говорит он. – Лучшее – враг хорошему! Сдавать назад на автомобиле нужно не сколько хватает места, а сколько тебе нужно для маневра. Пошли обедать. Гарсилас, надо думать, уже весь запас моркови на суп перевел...

***

   К подножию помеченной скалы мы добрались только через три часа. В горах – обычное дело: цель вот она, рукой подать. И если бы там стоял человек, с ним можно было бы перекинуться словечком или дуэтом спеть. Но подойти, поздороваться за руку... или просто рядом посидеть, постаканить-погалдеть... – это долгий ход и многие беды, если торопиться.

   Впрочем, неторопливость тоже не гарантирует отсутствия проблем и сюрпризов.

   У скалы нас поджидало двое оборванцев, по лицу и комплекции – вылитые «гарсиласы». Разве что чуть приземистее и суше... да пончо более мышиного цвета, чем у нашего проводника.

   – Ола омбрес, – поздоровался с ними командир.

   Он аккуратно уложил свой рюкзак на землю и, задрав голову, глянул вверх.

   Я тоже освободился от поклажи, кивнул местным и сказал:

   – Мне кажется, метка дальше, севернее...

   – Верно, – одобрительно кивнул Виталий. – Дальше и севернее. Но подниматься мы будем здесь. В метрах тридцати над нами карниз. По нему-то и продвинемся под самую цель. Ты же не хочешь штурмовать камень с отрицательным углом наклона?

   Мне очень хотелось сказать ему, что «штурмовать камень» мне не хочется ни под каким углом: ни отрицательным, ни положительным. И вообще, это затянувшееся путешествие по местам грядущей славы американских геофизиков мне уже давно поперек горла. Что я ничего не имею против камня и неба, но когда «несть числа» и тому и другому...

   – Егор, – привычно «будит» меня командир. – Работаем.

   Да. Я многое чего хотел бы ему сказать. Но штука в том, что от моих горьких слез ничего не изменится. Разве что станет много горше... мне.

   Я отошел от стенки шагов на двадцать, выбрал относительно ровную поверхность, расстелил брезент и приступил к разгрузке вещмешков: канаты, зацепы, крючья, ступени, гвозди...

   Позади сухо стрельнул спитовский гвоздемет. Раздались недовольные возгласы, вскрик боли, удары...

   Я в полуприседе развернулся и замер: местных заметно прибавилось – теперь их было человек десять. И они палками избивали Виталия. Командир крутился под их ударами, иногда ловко уворачиваясь, иногда не очень. В стороны летели брызги крови и клочья одежды...

   Вот один из оборванцев упал. Второй... но их слишком много.

   Я закричал. Схватил молоток и даже успел сделать несколько шагов. Неожиданно вокруг меня стало тесно. Кажется, я кого-то ударил кулаком... а потом мир перевернулся: небо со скалой поменялись местами, и я пребольно ударился спиной о камень. В глазах – цветные сполохи, и как-то сразу расхотелось дышать. Надо мной гортанно вскрикнули и приложили палкой по животу. Меня согнуло пополам, обед, старательно, с душой сготовленный

   534

   Гарсиласом, одним коротким спазмом выхлюпнуло в пыль... А потом все как-то угомонилось. Так же внезапно и неожиданно, как началось.

   Но я не спешил подниматься и открывать глаза.

   «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». Шлак! Мрак! Баг! Дурацкий лозунг. Какая-то девка придумала. Кажется, из Испании. Этот слоган имеет смысл только в двух случаях: либо когда нет выбора – что так убьют, что эдак. Либо умирать нужно кому-то другому... а это меняет дело, не так ли?

   Время шло. Ничего не происходило. Я приоткрыл глаза, чтобы глянуть: чего там во внешнем мире делается.

   Витос сидел в нескольких метрах от меня. Он обеими руками держался за лицо и внимательно следил за бандитами.

   В десяти шагах валялся гвоздезабивной пистолет, чуть в стороне – мой молоток, а на скале отблескивала алюминиевая ступенька – первая из двух сотен, которые должны были привести нас к месту установки оборудования.

   По-видимому, Виталий приколотил ступеньку, и это почему-то разозлило оборванцев. Они избили командира и напали на меня, но если взять пистолет... то можно будет еще разок нарваться на неприятности. Это ведь обычный пороховой «спит» – с предохранителем у раструба: если ствол не прижат к поверхности, то боек не ударит по патрону. В моем рюкзаке лежит точно такой же.

   А геологический молоток против их палок как-то не очень... да и толку с одного выстрела? – не просить же их обождать, пока я буду перезаряжать «оружие».

   Новый окрик и бойцы отступили на шаг.

   На поляну неспешно выбрался старик. Судя по уважению разбойников – важняк. А по виду не скажешь. Его хламида была настолько потерта, что назвать ее вкусным словом «пончо» значило бросить тень на славу перуанского текстиля.

   Старик цепко посмотрел на нас с командиром и о чем-то негромко спросил. Один из бойцов шагнул вперед и быстро заговорил, активно размахивая руками. Он показывал вверх, на нас с Виталием, на первую ступень, прибитую к скале.... По-видимому, ступень заинтересовала старикана больше всего. Он снисходительно повел плечом – боец заткнулся и отступил.

   Старик подошел к ступени и внимательно, едва не обнюхав, осмотрел ее. Потом продел пальцы в отверстия перфорации... и вытащил.

   Я глянул на Виталия и понял, что командир поразился не меньше моего. Но потом произошло еще более удивительное: старик указательным пальцем потер по скале, и отверстие от гвоздя затянулось. Еще одно движение ладонью, и от работы гвоздешлепа не осталось и следа.

   Он пальцем затер отверстие в камне! Как в пластилине!

   На поляну вышли еще трое: двое бандитов привели Гарсиласа. Не успел, значит, убежать.

   Старик отвлекся от алюминиевой ступеньки и о чем-то спросил нашего проводника. Тот ответил. Потом, подумав, что-то добавил, а через секунду Гарсилас громко кричал на бандитов, размахивая руками не слабее первого оратора.

   Старик тихо ответил, и Гарсилас шагнул к Виталию, быстро заговорил с ним, показывая на бандитов, на старика, на скалу.

   Виталий покачал головой и протянул проводнику окровавленную ладонь. Подбородок у командира был вдавлен и в крови.

   Похоже, ему сломали челюсть.

   Гарсилас подбежал ко мне.

   – Гыл-гыл-гыл, аймара, – закричал на меня Гарсилас. – Гыл-гыл-гыл, кечуа, – и он гордо ударил себя в грудь.

   Мне опять захотелось зажмуриться. Да так, чтобы когда глаза открыть, ничего этого здесь не было. А еще лучше, чтобы здесь не было меня. Домой хочу. К маме.

   Моя мама чудесно готовит холодец... и тефтели с черносливом...

   – Гарсилас – кечуа, – настаивал проводник. – Горос, Витос – московита. Аймара, аймара... – Гарсилас несколько раз показал рукой на старика.

   – Аймара, – покорно согласился я, лишь бы он отвязался. – Деда зовут Аймара. Я счастлив. Можешь от моего имени послать его в задницу.

   Гарсилас заулыбался и хлопнул меня по плечу. Потом он вновь обратился к старику, отчаянной жестикуляцией пытаясь что-то объяснить.

   Аймара что-то тихо сказал, но проводник не унимался. Тогда один из бандитов ткнул концом палки ему в лицо. Гарсилас тут же умолк, упал на колени и сплюнул темно-красным на землю. Стало тихо.

   Аймара, поигрывая гвоздем и ступенькой, подошел ко мне.

   Если кто помнит актера Бронсона – копия! Только лет на сто старше. Вот он что-то сказал. Голос приятный, без гнева или злости. Его пожилое, изрезанное морщинами лицо безмятежно. И только черные, мрачные глаза пугали... была в них какая-то первобытная борзость. Легко могу представить, как человек с такими глазами между делом, походя, отрежет голову ближнему и тут же, рядом с трупом, спокойно продолжит прерванное занятие: будет готовить плов или стричь бороду.

   – Я не понимаю, – сказал я сердито. – Но бить людей за гвоздь в стене – варварство!

   Старик полуобернулся, о чем-то спросил Гарсиласа. Тот односложно ответил.

   Аймара, потеряв ко мне интерес, подошел к Виталию.

   Несмотря на очевидный ужас, ситуация мне показалась комичной: Аймаре было что-то от меня нужно. Но для этого Гарсилас должен был передать его слова Виталию, а Виталий перевел бы мне. Без обоих переводчиков диалог невозможен.

   Вот только не скоро Виталий заговорит.

   А Гарсиласу только что разбили губы.

   – Витос? – обратился старик к Виталию.

   Командир осторожно кивнул, показывая окровавленную ладонь.

   Приняв какое-то решение, старик передал одному из бандитов ступеньку с гвоздем и жестами предложил Виталию показать лицо. Командир пожал плечами и убрал руки. Аймара внимательно осмотрел челюсть, старательно вытер ладони о свою дерюгу и неожиданным скользким движением обхватил командиру затылок левой рукой, а правой вцепился ему в подбородок. Виталий завыл и забился от боли.

   Все произошло само собой.

   Я рванулся на выручку командиру. Я думал оттолкнуть старика. Хотел, чтобы он оставил Виталия в покое.

   С таким же успехом я мог наброситься на трамвай. Или автобус. Я будто налетел на угол дома. Аймара не шевельнулся. Не повернул головы, не крикнул. Он не сделал ничего! А я ударился об него, отлетел назад и растянулся в пыли. Сел и глянул на бандитов.

   Они стояли неподалеку и смотрели на меня. Никто не смеялся, а старик стоял на прежнем месте, рядом с Виталием.

   «Даже головы не повернул, – расстроился я. – Сволочь!»

   И тут я понял, что «дергаться» не стоило. Убьют. И никто не спасет – не поможет. И наказывать за это никого не будут.

   – Отставить, Егор, – неожиданно внятно произнес командир, ощупывая лицо. – Вроде, починил, гад. Ну и дед! Спрошу у Гарсиласа, как это он делает.

   Они в полголоса загалдели. Через минуту к их беседе подключился Аймара.

   А меня начало трясти. Было очень страшно.

   Оказывается, я никогда раньше не задумывался о том, как может быть страшно цивилизованному человеку вдали от милиции. Одно неосторожное слово, жест... и забьют палками до смерти. Моя жизнь зависела от прихоти дикарей. Которые спят в хижинах из уложенного камня. И не могут додуматься до вентиляционного отверстия в крыше – очаги здесь топят «по-черному»: дверные проемы издалека угадывались по кайме сажи...

   Я увидел, что все трое смотрят на меня. И молчат.

   – Чего уставились? – я почти закричал. Я был на грани истерики. – До ветру мне надо. Отлить! Писать хочу!

   Они с минуту шушукались, а потом Виталий сказал:

   – Валяй. Только недалеко. К вещам не подходи, а на конвой не обращай внимания.

   О вещах я бы и не вспомнил, а про «конвой» понял, только когда двое бандитов пошли за мной.

   – Ну и хрен с вами, – сказал я, развязывая узелок на брюках. – Глядите, как мы это делаем у себя, в России.

   Но такие подробности их не интересовали – отвернулись в негромком разговоре.

   Справившись со своими делами, я возвращаться не стал. Вылез на ближайший валун и стал «смотреть горы».

   Приятное занятие, я вам скажу. Казалось бы – камень, но столько форм, причуд, изгибов... теней неясных переливов, души взлохмаченной этюд.

   Забавно, как мы с Катькой познакомились. На свадьбе... разумеется, на свадьбе – мое рабочее место. Тамада, куплетист, мастер импровизаций... Так написано на моей визитке. Массовик-затейник, словом.

   Я Катюшу еще на поздравлениях приметил. А потом, как ребята сто первый раз Мендельсона отыграли, шепнул ей: «нельзя быть такой красивой, девушка. Могут украсть». А она мне ответила: «скорее бы...»

   Хорошо сказала. Ключик что надо!

   Я тогда ей весь вечер баллады пел. Под «Everday», конечно. Все на одну тему: «скорее бы»... о тщетности борьбы... с гламуром, о точности стрельбы... Амура, превратности судьбы... авгура...

   Жека душевно струны перебирал, Вадяня барабаны оглаживал. А я аккордеону едва меха шевелил. Гармошка – мой конек: правая рука не знает, что делает левая. Хорошо тогда скатили. Не Джим, Дон, Дэйв, конечно. Но и не «Варвара жарит кур», между прочим. Спелись, чего там. Не первый год...

   А ведь уже тогда мой внутренний голос не молчал.

   Ведь я и есть авгур. Ну, как же: рифмач – носитель тайного знания. Чем не повод для изгнания? Вот такое наказание...

   Они думают, что нанизывание слов на прутик – дар Божий.

   А по мне – обуза.

   У всех правильные занятия и понятные желания: к чему-то стремятся, чему-то учатся, где-то работают. А я навечно прикован к праздничному столу: мне рады, потому что я – душа общества. Убери общество – и нет меня, все – пустая болтовня, эх! полцарства за коня!..

   Позади зашуршало.

   Я испуганно обернулся. Так и есть. Зовут. Руками машут.

   Рисковать здоровьем не хотелось. Поэтому я без споров спустился с валуна и вернулся на площадку перед скалой.

   У стены сидел Гарсилас и промачивал разбитые губы антисептической салфеткой. Виталий не изменил своего положения. Только разулся и старательно разминал щиколотку правой ноги.

   Больше никого не было.

   – А где все? – спросил я.

   – Уже соскучился? – улыбнулся командир. – Присаживайся. Сторговались, вроде. Но придется немного поработать. Так просто не отпускают.

   – И что?

   – Нашкодили мы крепко. Оказывается тут у них кладбище, прямо в горе. Здесь, неподалеку, пещера, они там своих покойников складируют. А скала, что я краской подмазал, – окно в мир для усопших предков. И через это «окошко» их предки за нами уже тысячу лет подглядывают. А я, значит, им бельмо на глаз посадил... Что еще?

   Это он заметил, как я судорожно вздохнул.

   – Да видел я этот глаз, – признался я. – В бинокль.

   – И можешь забыть, – благодушно успокоил Виталий. – Суеверия и темнота. Твоя задача залезть наверх и затереть маркер. После этого обещали отпустить.

   – Затереть? Это же мел! Он в породу впаивается.

   – У нас есть немного краски. Граффити никогда не увлекался? «Задуешь» и мать его... Отсюда никто не разберет: стерли или закрасили.

   – А дед руки не вырвет, когда я ступеньки колотить буду?

   – Никаких ступенек, парень, – с непонятным воодушевлением сказал Виталий. – Впрочем, они разрешают взять все, что не царапает камень...

   – Погоди, – остановил я командира. – Ты хочешь сказать, что отправляешь меня наверх без ступенек? Без гвоздешлепа и страховки?

   – Ну, положим, страховка у тебя будет, – заметил командир. – Нижняя. Обеспечишь кулачковыми закладухами, у нас их три. Дам тебе два хороших каната по десять метров. За сегодня еще успеешь сделать пару десятков этапов по четыре-пять метров каждый. Я присмотрю щели для клиньев...

   – Почему четыре-пять метров? – тупо спросил я.

   – Потому что больше семи метров свободного падения никакая веревка не выдержит.

   – А я, значит, выдержу?

   – Во-первых, выдержишь, я тебе из ремней беседку на задницу навяжу, так что тряхнет крепко, но жить будешь. Да и веревки у нас маммутовские, с приличной динамикой. Не резинка, конечно, но душу не выдернут...

   – А во-вторых?

   – А во-вторых, не падай, – усмехнулся Виталий.

   – Ты с ума сошел! – мне даже горло сдавило от ужаса. – Это две с половиной сотни метров! Без ступеней? Крючьев? Это ты фанат гонок по вертикали! А мне нравится, когда жопа на асфальте.

   – А ты, значит, фанат «жопы» и «асфальта»? – брезгливо осведомился старший. – Или вопли заморских клоунов тоже в этот список входят?

   Тут я не понял, – это он «Nobody`s Fools» имел ввиду? Но давать оценку его неожиданной эрудиции не стал. Другой вопрос показался более важным:

   – Почему бы тебе самому не полезть?

   – Я бы с радостью, – сказал командир. – Час туда и два обратно. Да не могу. Видишь, что черти с ногами сделали...

   Я присмотрелся и подосадовал за свою невнимательность. Лодыжки его ног тонули в багровых опухолях.

   – Не сломаны, – пояснил Виталий, – но перебиты. Так что после восхождения, тебе еще придется отнести меня к машине. И для нашей команды эта стенка в ближайшие две недели – последняя. Рад?

   – А пахану местному западло было тебе ноги вправить?

   – Гуллосу? – уточнил Виталий.

   – Аймаре.

   – «Аймара» – это племя. Все, что ты видишь вокруг, – их горы...

   – Ты не увиливай, командир. Почему бы Гуллосу не починить тебе ноги, как он это сделал с челюстью?

   – Может, сходишь к нему в кишлак и сам об этом спросишь?

   – Что-то не хочется. Ты же знаешь – боюсь одиночества. А если откажемся?

   – Убьют, – спокойно ответил командир.

   – Палками?

   – Это не палки. Они называют их «макана».

   – Да, – кивнул я. – Это очень важно. И много ли макана может против СВД?

   – Сотня макана против одной винтовки? – прищурился Виталий.

   – Тогда давай убежим.

   – Ты и вправду полагаешь, что со мной на плечах перешустришь Гарсиласа? Или ты меня здесь бросишь?

   – Причем тут Гарсилас?

   – Да притом, что проводник наш драпанул, как только они на меня кинулись. И что-то недалеко ушел...

   – Я не полезу туда, – спокойно сказал я. – Я ни за что туда не полезу! Это безумие!

   – Брось, парень, – сказал командир. – Не ломайся. Всегда приходит время, когда нужно что-то сделать. Не спорить, не доказывать... просто взять и сделать. Не говорить об истории, а делать историю. Потому что больше некому. И будешь мужчиной. А если не сделаешь или сделаешь плохо, будешь покойником. Есть разница?

   – Хотелось бы уточнить твой вклад в эту «разницу»...

   – Руководство, тактика восхождения и спуска.

   – Не маловато ли?

   Он тяжело вздохнул:

   – И что же ты хочешь? Денег?

   – Домой хочу, – быстро сказал я. – В Москву!

   – Да ради Бога, – неожиданно согласился командир. – Если так приспичило, давно бы сказал. Насилу не держим.

   – Но Кулагин...

   – Кулагин – «бай-ага» только в Москве, – сказал Виталий. – А здесь он всего лишь Витька из обеспечения. Закрасишь пятна, и я сам тебя в аэропорт отвезу. И первым же рейсом в Москву отправлю. Теперь мы можем обсудить порядок подъема?

   – Как челюсть? – глухо спросил я.

   Командир большим и указательным пальцами правой руки взялся за нижнюю челюсть и слегка подвигал ею из стороны в сторону.

   – Зудит... да не вибрируй, стажер! У нас есть радио – будем держать связь. Найду НП с хорошим обзором, Гарсилас поможет мне туда перебраться. Буду следить за тобой в свою оптику, подсказывать маршрут... ты не будешь один.

   – Ага, – сказал я. – Понял. По прихоти варвара я полезу на стенку, а ты мой затылок в оптический прицел «тигра» будешь рассматривать. Кр-расота! Всю жизнь мечтал...

***

   В первый раз Егор запаниковал, когда до карниза оставалось не больше двух корпусов. Три десятка метров высоты под ногами парализовали волю. Он упрямо нашептывал себе «Far Far Away», но сдвинуться с места не получалось. Силы быстро уходили из натруженных подъемом рук.

   – Егор, – уверенный голос командира в наушниках успокаивал, но ужас перед неминуемым падением не отпускал. – Я все вижу. Ты не «застрял», парень. Все в порядке. Ты поднимаешься уже час с четвертью. Раз досюда добрался, то и дальше пойдешь. Главное – много не думай. Давай-ка вместе. Ноги в хорошем упоре. Правая рука в расщелине на половину пальцев. Ты очень хорошо держишься. Просто ты не видишь, что вижу я. Подними голову и посмотри на левую руку.

   Егор послушно сделал, как велели.

   – Отлично. Теперь следи за маркой.

   Егор увидел красную точку на запястье. Точка «съехала» с руки и двинулась по камню влево и вверх.

   – Левую руку тяни за коллиматорной меткой. Там тебя ждет очень симпатичный выступ. Когда за него ухватишься, сможешь выпрямиться и сразу левой ногой нащупаешь щель. Ты за нее держался пять минут назад.

   Невесомые наушники и микрофон нисколько не мешали подъему. Радио было надежно закреплено на страховочном поясе. Ремни «беседки» чуть сковывали движения, зато успокаивали: какая ни есть – страховка – и надежда, что все обойдется.

   А голос давал бесценные советы: как продолжить движение, с какой ноги начать, в какую сторону двигаться.

   Выступ оказался на месте. И щель под левую ногу оказалась достаточно широкой, чтобы галоша в нее втиснулась не носком, а рантом. Упоительно – замереть на прочной опоре.