Текст книги "Искатель, 2010 № 10"

Автор книги: Владимир Лебедев

Соавторы: Александр Юдин,Сергей Юдин,Сергей Саканский,Владимир Соколов,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

А имам уже вновь трижды хлопнул ладонями, и воздух наполнился пряными ароматами индийских благовоний и звуками тягучей восточной музыки, а в зале вдруг появились десять дев-гурий, каждая из которых была прекрасна, точно луна, отличалась красотой и стройностью стана и приятной соразмерностью всех членов, что, впрочем, невозможно было разглядеть из-за плотного полотняного изара и накинутого поверх него глухого халата-паранджи с длинными ложными рукавами и прикрывающей лицо волосяной сеткой.

Гурии принялись извиваться под своими многослойными одеяниями в такт однообразным музыкальным переливам, ухитряясь одновременно подавать присутствующим горячий кофе. Ассур тем временем осматривался вокруг. Его внимание привлекли два балкона в форме мавританских башенок, изукрашенных ажурной резьбой по камню; они лепились под самыми сводами зала совета, по левую и правую сторону от дивана правителя. Судя по периодическому колыханию полупрозрачных кисейных занавесей, на этих балкончиках явно кто-то незримо присутствовал.

– Как находит благородный нунций наших служанок? – поинтересовался между тем Хаджи-Додыр.

– Они бесподобны, – заверил его Ассур.

– Мы отвалили за них кучу денег, – удовлетворенно кивнул повелитель правоверных и добавил, целуя кончики пальцев: – Но эти гурии того стоят! Они искусны не только в танцах, но и во всем прочем...

– Феерично! – согласился Ассур.

– Если пожелаешь, мы пришлем любую из них к тебе нынче ночью. А хочешь, так и всех! Прихоть гостя – закон для мусульманина.

– Я невыразимо польщен честью, которую вы мне оказываете, и в другое время не преминул бы с радостью воспользоваться подобным любезным предложением, но увы, – развел руками нунций, – данный обет не позволяет мне ныне сойтись с женщиной.

– Не подвержен ли благородный нунций сократической страсти? – заботливо спросил имам.

– Нисколько, – ответил Ассур. – Просто я дал обет Приснодеве, не знаться с женщинами и не предаваться похоти, покуда не завершу расследование, порученное мне Генералом-хранителем Истинной Веры отцом Скименом.

– Вай, вай! Да укрепит Аллах твою решимость! Священны обещания, данные деве Марйам! Слышишь, Абу Мурра? – добавил имам, обращаясь к Бей Шаддату. – Смог бы ты пойти на такую жертву во имя матери Исы? Не знаться с женщиной! Великий Аллах!

– Я и так с ними не знаюсь, – пробурчал верховный кадий, который в своем просторном стеганом халате-фарад-жии и уродливой пестрой чалме курейшида совершенно походил на огромный, поставленный вверх дном цветочный горшок.

– Ну конечно! Мы и позабыли, что ты велел казнить свою единственную жену! – рассмеялся имам.

– Она была сварливая стерва, – сообщил кадий. – И упряма, как мул. Надеюсь, сейчас она горит в аду.

– Э нет, достойный Бей Шаддат! – неожиданно встрял в разговор Убей-Мулла. – Свидетель Аллах, никак не может твоя Фатима пребывать в пекле. Во-первых, кто же не знает, что людей спасает вера. А нет веры сильнее, нежели вера строптивой бабы в свою непогрешимость. А во-вторых, судя по твоим рассказам, Фатима при жизни была настолько злоязычна, что никто, кроме ангелов, не смог бы выдержать ее нрав. Так что наверняка она в Раю!

– О, Абу Мурра! Вот так незадача! Выходит, ты сделал благо своей несносной жене, когда отрезал ей голову! – развеселился повелитель правоверных. Доводы алима привели его в полный восторг, и он принялся хохотать, пока не упал навзничь.

От внимания Ассура, продолжавшего между тем разглядывать загадочные мавританские башенки под сводами залы, не ускользнуло, как в этот самый момент одна из прикрывавших их кисейных занавесок слегка приподнялась, и в глубине левого балкона на мгновение мелькнуло нечто зеленое и белое.

Отсмеявшись, имам взмахом руки удалил танцовщиц и повернулся к Ассуру.

– Я вижу, благородный нунций, тебе не терпится побеседовать о делах. Ну так что ж, ты можешь смело говорить. У нас нет секретов от ближайших советников, скорее должно опасаться, что у них имеются секреты от нас. Да, да! Именно так, мой дорогой юзбаши! – промолвил имам тоном язвительной любезности, заметив, что мрачный сотник Сулейман-эфенди возмущенно заерзал на своем седалище. – Но мы не жалуемся... С тех пор как мы возродили обычай предков казнить дурных вестников, пищеварение наше несказанно улучшилось.

– Весьма мудрое решение, – рассудительно заметил Ассур с вежливым поклоном. – Хороший аппетит владыки – утешение и настоящий бальзам для подданных.

– Умного и образованного человека видно сразу, – не остался в долгу повелитель правоверных, – только неуч бранит установления пращуров. Ибо с веками род людской лишь мельчает и вырождается. Насколько выше и добродетельнее нынешнего поколения были наши предшественники! Благочестивый Кази-мулла в свое время сам себя наказал сорока палочными ударами даже не за грех винопития, а за то, что ему некогда был знаком вкус этого напитка, великий же имам Шамиль велел отхлестать плетью собственную мать, Паху-Месседу, за неустойчивость перед земными соблазнами!

– Без сомнения, они были достойными последователями Пророка, – не замедлил согласиться Ассур. Но про себя подумал, что почтенные предшественники Хаджи-Додыра – последние в списке лиц, с которыми он мечтает свести близкое знакомство... Хотя бы потому, что все они давно уже, к счастью, на том свете.

– Да позволено будет ничтожному рабу возразить наместнику Аллаха! – смело подал голос мудрый алим. – Владыка чересчур скромен – разве он не превзошел доблестью всех имамов древности, включая самого Рухоллу Мусави Хоменейети? Разве не благодаря его справедливости и возвышенной ненависти к греху были наказаны жители мятежного Караная, уличенные в тайном изготовлении пьянящей бузы и в том, что завели у себя духаны? Ужели не длань повелителя правоверных обрушила праведный гнев на отступников из осетин, адыгов и карачаевцев, которые беззаконно приносили жертвы тарамам, Бечеду, Бундору и прочим языческим демонам, уничтожив гнездо разврата и истребив их всех от мала до велика? О ком, если не о нем, сложена песня: «Куда коснулась рука Хаджи-Додыра, там плач поднялся, куда ступила нога его, там пламя разлилось; захвачены девы с прекрасными очами; пойманы мальчики, цветущие здоровьем»?

– А что говорить о проницательности владыки! – подхватил Бей-Шаддат с одобрительным урчанием. – Не ей ли мы обязаны изобличением и преданием очистительному пламени стольких тысяч негодяев, преступно усомнившихся в милосердии Аллаха! Все кадии и факихи Кавказа в неоплатном долгу перед мечом Пророка!

– Я солдат и не знаю слов лести! – с грубоватой прямотой заявил, вступая в разговор, Сулейман-эфенди. – Притворство, как и лесть, чужды моей природе, поэтому скажу со всей откровенностью: подобной проницательности не знали ни Ибрахим, ни Нух, ни Яфис, сын Нуха, ни Юсуф и Якуб, ни даже Муса. Единый лишь Сулейман ибн Дауд, на перстне которого было вырезано величайшее из девяноста девяти имен Аллаха, что давало ему власть над людьми и духами, птицами и ветрами, мог сравниться с нашим господином и приближался к нему по мудрости!

Было заметно, что имам видимым образом польщен и даже наслаждается единодушным хором своих нелицеприятных критиков. Однако же он поднял правый указательный перст и, заставив этим жестом всех умолкнуть, произнес с суровой торжественностью:

– Не нас! Нет, не нас должны вы благодарить и благословлять! Не нам возносить хвалы!

– Кому же? – учтиво спросил Ассур, которого живо забавляло это состязание прямодушия и скромности.

– Конечно же Аллаху, Творцу небес и земли, каковой сделал ангелов посланниками, обладающими крыльями двойными, тройными и четверными. Он увеличивает в творении, что ему угодно. Аллах мощен над каждой вещью, и всякой вещи он создал причину! Он единый сведущ в неведомом, и премудр, и преславен, и более всех щедр, и преблагосклонен, и милостив! Именно милости Аллаха всемогущего мы обязаны тем, что каждое наше слово и каждое наше дело совершается не без совета и благословения его светозарных посланников – Мункара и Накира!

– Вот как? – с непритворной заинтересованностью воскликнул нунций. – Не хочет ли сказать победоносный имам, что сам Господь помогает ему посредством своих ангелов? Ведь под Мункаром и Накиром владыка подразумевает именно их? Я прав?

– Безусловно, – ответил повелитель с важностью. – Кого же, как не их, опрашивателей, учиняющих допрос и определяющих меру мучений для гяуров и степень блаженства для праведных? Надеюсь, благородный нунций не сомневается в существовании геенны-джаханнам и сада вечного блаженства – джанны?

– Ни на йоту! – успокоил его Ассур. – Как сказал поэт:

Так знай же, смертный, вот – итог:

Покуда миром правит Бог,

Навечно тьме и свету быть.

Ни вечных пыток не избыть,

Ни вечных не избыть услад...

Навечно – рай. Навечно – ад.

– Не люблю поэтов! – прервал его имам. – Пророк сказал, что рифмоплеты и прорицатели – уста шайтанов! Они лишь повторяют слова, которые те им нашептывают. Мы изгнали их из наших владений. А кто не подчинился – попал в руки Абу Мурры... Надеемся – хе-хе! – в зинданах Отца Горечи они в полной мере прочувствовали, что ждет их за вратами Замхарира!

Верховный кадий издал в ответ довольное урчание, будто вспомнил о чем-то особенно приятном. Нунций же почел за лучшее проигнорировать замечание имама и, переводя беседу в прежнее русло, спросил:

– Однако как же совершилось такое чудо? Я разумею, как случилось, что ангелы Господни стали хранителями благополучия повелителя правоверных? Ведь это дело поистине удивительное и неслыханное!

– Да уж! – согласился имам. – Абы кто не удостаивается подобной милости! Не иначе, слухи о нашей великой ревности к вере достигли всех семи небес и проникли сквозь все семь слоев ада. Но мы не искусны в плетении рассказов. Пусть наш мудрый алим поведает тебе о том, как все начиналось, и было, и произошло. Но вначале совершим положенное омовение и возблагодарим Аллаха за еще один прожитый день, ибо тьма уже опустилась на землю и слышен последний азан с минарета мечети Абу Талиба.

Глава девятнадцатая

ОТКРОВЕНИЕ УЧЕНОГО АЛИМА

Я обратился, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мною...

И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет, и низверг его в бездну... Откровение, 1, 12; 20, 1–3

– О врач нашего времени! – с низким поклоном ответил Убей-Мулла, как только с молитвой было покончено. – Приказание твое на голове моей и на глазах! Внимай же, посланник досточтимого шейха Скимена (да будет доволен им Аллах!), повести о дивных делах, что произошли полгода тому назад, в один из дней второго месяца сафар.

Старый алим развернулся лицом к нунцию, уселся поудобнее и начал говорить. И в велеречивом рассказе его, будто клубки извивающихся гадов, переплетались причудливые метафоры и затейливые аллегории.

– Однажды ночью, когда нужда заставила меня покинуть опочивальню и уединиться в месте отдохновения, случилось так, что я вдруг услыхал нежный голос, говоривший нечто, чего я не мог разобрать. А голос тот был подобен по благозвучию голосу Биляля – первого муэдзина. И я поднялся и пошел в сторону голоса – а он раздавался из моего сада – и увидел девушку, до крайности прекрасную, которая сидела под сенью чинара. А была она без паранджи, в одном лишь легком прозрачном изаре, который не скрывал ни изящества ее форм, ни прелести ее лица. И казалось, будто лунный свет просвечивает сквозь нее. И я разглядел и дивился красоте ее, ибо была она в этом свете точно нагая и казалась подобной свежему курдюку, или чистому серебру, или газели в горах, и лицо ее смущало своим сиянием: с чарующими выпуклыми глазами, бровями, как гусеницы шелкопряда, круглыми щеками, напоминающими цветы анемона, крошечными сахарными устами и большими жемчужными зубами. Ее грудь, белая как слоновая кость, высоко возвышалась над станом, похожим на ветвь кизила, и животом со свитыми складками, и пупком, вмещающим унцию мускуса наилучшего качества, ягодицами, как набитые подушки, и бедрами – толстыми и жирными, подобными двум бурдюкам, наполненным страусиными перьями, а между ними была одна вещь, словно большой кошелек, завернутый в кусок шелка, при виде которой дуреет всякий человек, взволнованный ее близостью. А когда она двигалась, в воздухе вокруг разливался аромат корицы. Так что, если бы я возжелал более подробно описать открывшиеся мне прелести, рассказ мой чрезмерно удлинился бы. И я сказал ей: «Кто ты, о гурия? И что ты делаешь ночью в саду у такого старика, как я?» Но она не ответила, но спросила меня сама: «А ты кто, о человек?» Я ответил: «Я хозяин этого дома и этого сада, я Абдаллах ибн Барш Убей-Мулла». «Сядь», – сказала девушка, и когда я сел возле нее, она сказала: «Нравлюсь ли я тебе, о почтенный Убей-Мулла?» А я вновь спросил ее: «Кто ты, о душистый цветок персика? Кто ты и зачем задаешь мне такие вопросы?» Но она сказала: «Сначала ответь мне, а после я назову тебе мое имя». И я ответил: «Да, ты мне нравишься, о луноликая! И хотя я уже стар годами и немощен, и пережил уже всех своих жен (а их у меня было восемь), и мало на что годен, ибо копье мое ломается с первого же набега, но ты разбиваешь мне сердце своей красотой, и я не стал бы возражать против сближения с тобой этой ночью!» Тогда она засмеялась и сказала: «Это возможно, о убеленный сединами! И это не труднее, чем съесть чурек. Ибо воистину нет ничего невозможного для меня. Даже дряхлый и негодный зебб ведет себя точно бесноватый, когда я прикасаюсь к нему! Знай же, что я из духов, которых Аллах сотворил из чистого огня и знойного пламени раньше, чем вас, людей, слепленных из его плевка и мокроты, смешанных с грязью и глиной». И я ужаснулся и едва не помер в коже своей от страха, ибо понял, что она из породы джиннов, ифритов и маридов или из тех, которых называют еще гулями, кутрубами и силатами. Дева же увидела мой страх и сказала со смехом: «Не бойся, почтенный Убей-Мулла, и успокой свою душу, я не причиню тебе вреда, ибо оба мы дети Аллаха, милостивого, милосердного!» Так язык ее произносил славословие, а сердце скакало по ристалищу мерзости! «Чего же ты хочешь от меня?» – спросил я это создание. Она же ответила: «Тебе лишь нужно поклониться нашему наиглавнейшему, которого звать Тутивилл ибн Мас-тема, и признать власть его, и принести положенные дары. А еще ты должен убедить своего владыку и хозяина этих мест также поклониться Мастеме, и тогда ни с тобой, ни с ним не случится дурного, но, напротив, будет и тебе и ему благо, и вы станете жить наилучшей жизнью, в приятной радости и всяческих удовольствиях!» И я испугался, что она причинит мне какой-нибудь вред, поэтому уклонился от прямого ответа и сказал: «Какая мне польза от всего этого? Ведь я дряхл и не знаю уже радости в развлечениях. Что проку в удовольствиях, если я не смогу насладиться ими?» Она же возразила: «Уйми свою боязнь и прохлади глаза! Я могу сделать так, чтобы все члены твои снова стали здоровыми, а тело сильным, и потолстело бы и разжирело. Воистину это в моей власти и не труднее, чем съесть хинкал!» Тогда я устрашился еще больше, и сердце мое затрепетало, и рассудок помрачился, ибо понял я, что дева эта из проклятых шайтанов и демонов! И я упал на колена, и обратился лицом к Каабе, и стал бить поклоны, и произнес трижды оба исповедания. Когда же я закончил молитву и повернулся к деве, то увидел, что она обратилась в ужасного демона, страхолюдного, как грех индуса-язычника, и мерзостного, будто сердце перса-огнепоклонника, шествующего по дороге нечестия! Истинно говорю: был тот демон столь отвратительного вида и обличия, что душа моя едва не отлетела. Свидетель Аллах, второй такой исковерканной и срамной рожи я отродясь не видел! Одна губа его была как одеяло, другая – как башмак, и обе они подпирали землю; зубы же он имел острые и мелкие, какие обыкновенно встречаются у ехидны. Сам же он был горбат, черен, как эфиоп, и весь изъеден проказой! Вот каков был этот демон-кутруб! И страшно оскалил он пасть, что чуть-чуть не сходилась на затылке, и затопал ногами, и закричал на меня: «Ах ты, пес смердящий, ах, негодяй! Почто ты меня обидел? Зачем решил схитрить со мной? Не будет тебе за это от меня пощады!» И грудь моя стеснилась, и стойкость истощилась, и я застонал и припал к земле, покрытый беспамятством. Когда же я очнулся, то нежданно узрел перед собой удивительного юношу, сияющий облик которого позорил своей красотой и прелестью блеск звезд и самого дневного светила! И я удивился редкостной красоте его, изящной в стройности и соразмерности всех членов. Ибо ноги его были подобны двум колоннам из лучшего мрамора, бедра – крепостным башням, руки – саблям из крепчайшей дамасской стали, а все тело – будто слеплено из нежнейшего алебастра. И был он облачен в одежды, навроде бешмета или чекменя зеленого цвета, и изумрудную чалму, украшенную перьями павлинов и райских птиц. Казалось, что сам Аллах накинул на него покрывало достоинства и увенчал его венцом совершенства. И стан его был тоньше летучей паутинки, а бедра тяжелее песчаного холма, и несказанная прелесть его смущала меня великим смущением. Движения его были плавны и полны скромности, и когда он изгибал стан свой, то вызывал желание, а благоухание его превосходило и заглушало аромат алоэ. Стоило же мне взглянуть ему в лицо взглядом, вызвавшим в моей груди тысячу вздохов, любовь и благоговение привязались к моему сердцу, и я перестал владеть умом своим! Ведь второго подобного невозможно сыскать в земных пределах: лоб его блистал, словно полная луна в месяце рамазан, щеки были румяны и упитанны, глаза – будто пара золотых пуговиц с фараджии падишаха в фарфоровой миске, нос – величествен, как клюв горного орла, волосы и борода – курчавы и похожи на руно лучшего барана из отар повелителя правоверных. Когда же он приблизился, то стало видно, что за спиной его трепещут два пребольших белоснежных крыла, наподобие лебединых! Так что, будь мой рассказ с начала до конца посвящен описанию красоты его, все же нельзя было бы найти подходящие выражения; но даже когда бы я нашел таковые, мне, вероятно, все равно не поверили и не сочли бы возможным, что существует и встречается подобная красота, превосходящая ожидания и верховная надо всеми. И он поднял меня с земли, и обнял, и сказал: «О человек, успокойся сердцем и возвеселись душой, и возрадуйся, ибо ты принадлежишь к избранным сынам дозволенного, и я послан, чтобы возвестить тебе великую весть!» И я спросил, кто он и как имя его, и он ответил: «Знай же, что я из ангелов и воителей Аллаха всемогущего, и имя мое – Кохфиэль Орооррофос!» И душа вернулась ко мне, и я спросил сего небесного посланника: «О султан времени! Здесь в саду только что был некий демон, что явился вначале в виде прекрасной девы, а после обратился в ужасного ку-труба». Ангел же ласково улыбнулся и сказал: «Не бойся, старик, я поверг его и сейчас сей зловредный тагут падет от моей руки». И сказав это, он обернулся, и я увидел, что богомерзкий демон, так напугавший меня, лежит на лице своем и не двигается. Тогда светозарный Орооррофос вытащил из складок одежды блистающий меч и вонзил клинок в горло демону, и тот с хрустом вышел из его шейных позвонков окрашенным черной кровью, и поспешил Аллах отправить его нечистый дух в адское пекло (а скверно это обиталище!). Когда же ангел покончил с этим, то возложил свою длань мне на чело и произнес голосом, исполненным неги и могущества: «Слушай мои слова, старик, запомни их, как открывающую суру, и в точности передай своему повелителю – достойнейшему Хаджи-Додыру! Не пройдет и трех дней с сей ночи, как пошлет к нему Аллах всемогущий и всеведущий двух ангелов для совета и наставления. Имена же их – Мункар и Накир, и они те, что вершат могильные наказания. И отныне они повсюду станут следовать за имамом, и оберегать его, и делать прямыми пути повелителя правоверных. Возвести владыке об этой милости Аллаха (а не каждому она дается!), и преклонит он слух свой к твоим словам, и вознаградит тебя за то великой наградой. Ибо близятся уже Последние Времена, и не так долго осталось ждать того часа, когда звуки трубы Исрафила подымут лежащих в могилах!» Я же склонился перед ним в глубоком поклоне и сказал: «Слушаю и повинуюсь, о Свет моих очей!» И не успели еще отзвучать мои слова, как нечто вспыхнуло и громыхнуло, повеяло некими неземными ароматами, которым нет названия в языке человеков, и вот я вновь оказался совсем один в том самом месте отдохновения, откуда был призван, дабы воочию увидеть все те чудеса, о коих я вам сейчас столь нескладно и сбивчиво поведал!

– Дорогой Убей-Мулла, – задумчиво и мечтательно произнес имам, когда рассказ алима подошел наконец к своему пределу, – с каждым разом твоя повесть нравится нам все больше и больше. Скажи казначею, что мы велим выдать тебе еще сотню дирхемов в дополнении к прошлым выплатам.

Ассур, все это время весьма внимательно слушавший старого законоведа и не упустивший из пространного сказания ни единого слова, не преминул поддержать мнение Хаджи-Додыра и также не поскупился на похвалы. При этом он явственно уловил, как верховный кадий едва слышно пробурчал себе в бороду: «Проклятый старикашка! У него в голове зайцы прыгают! Продли он чуть дольше свои речи, и у меня бы точно лопнул желчный пузырь от злости!» А Сулейман-эфенди позволил себе пробормотать нечто крайне нелицеприятное о старых пердунах, взявших дурацкую манеру таскаться по ночам в нужник.

Вероятно, почтенный алим расслышал что-то из этих реплик, ибо немедля обратил на обоих сановников свои маленькие слезящиеся глазки, пару минут рассматривал их с видом кроткого неодобрения, а затем сказал:

– Ума не приложу, отчего это именно на меня, недостойного, возложил Аллах почетную миссию благовествовать о прибытии Мункара и Накира? Чем я заслужил сие? Разве тем, что издавна особенно привержен к тейпу владыки, и, конечно же, более всех здесь присутствующих люблю нашего имама... Да и Всевышний говорит с рабами своими не только с небес, но откуда ему заблагорассудится. Ведь Он – слышащий, знающий! Поистине, не только в горних высотах знамения для верующих! Обладающие умом находят их повсюду. Тех же, что упорствуют и не видят знамения, являемые им, тех обрадует Аллах вестью о наказании мучительном!

Ответом ему был лишь зубовный скрежет и с трудом сдерживаемое рычание.

«Ага, – подумал Ассур, – мне только кажется или действительно не все в таком уж восторге от ангельского нашествия? Не попытаться ли внести дополнительный раздор в «святое семейство»?» Вслух же нунций не сказал ничего, только снова внимательно посмотрел на так заинтересовавшие его ранее вычурные балкончики в мавританском стиле – кисейные занавеси на них не тревожило на сей раз ни малейшее колыхание.

– Ты наблюдателен, нунций, – усмехнулся имам, проследив за взглядом Ассура. – И ты совершенно прав – посланники Аллаха незримо присутствовали при нашей беседе. Но сейчас их нет здесь, ибо с последним азаном они покидают нас и удаляются – по ночам у них много иных дел.

– Неужели? Бог мой! Это положительно интересно, – изобразил Ассур крайнее изумление. – Так, стало быть, так-таки и присутствовали? Какая жалость, что мне не удалось их увидеть... А позвольте спросить, досточтимый имам: во всех ли случаях вы советуетесь с этими посланниками?

– О! Во всех! – поспешил радостно ответить за повелителя Убей-Мулла. – Без сомнения, во всех!

Хаджи-Додыр ограничился молчаливым кивком, но при этом несколько косо глянул на своего алима.

– Вот как? И это тоже интересно и достойно удивления... Все, с кем мне до сей поры довелось говорить, отзывались о вас, как о правителе выдающемся, волевом и даже жестком. Да и разве человек, не наделенный экстраординарными способностями, сумел бы управиться со столь обширной державой? Державой, раскинувшейся от Черного до Каспийского моря! Целый мир полнится рассказами о вашей мудрости и предусмотрительности. Потому-то мне и удивительно слышать, будто досточтимый имам отныне буквально во всем следует чьим бы то ни было советам, дал власть над своей священной особой каким-то...

– Каким-то?! – взвился подобно ракете Убей-Мулла. – Это ангелы Господни! Посланники Аллаха!

– Но откуда же это известно? – развел руками Ассур, по-прежнему обращаясь к имаму и игнорируя его советника. – Точнее, я хотел спросить, есть ли у вас в том полная уверенность? Кто может поручиться, что они именно те, за кого себя выдают? Архипастырский Престол ведь не издавал по этому поводу никаких разъяснительных фетв. А почему? Потому что идет разбирательство! Я, как вам наверняка уже известно, именно таковым разбирательством и занят; послан, дабы установить аутентичность, так сказать, явлений...

Убей-Мулла хотел было вновь что-то ответить, но имам остановил его властным жестом, заставившим ученого алима тотчас умолкнуть. Вероятно, старик сообразил наконец, что допустил некоторую бестактность и нарушение этикета, ибо побледнел и судорожно схватился за четки. Однако если нунций и надеялся заронить сомнение в душу Хаджи-Додыра, то расчет его не оправдался. Имам искривил тонкие губы в привычной хитрой усмешке и сказал:

– Не-ет, уважаемый! Ошибаешься. Ни к чему нам твоя ауте... аутан... аутичность. Нам верный знак был! Не далее как три луны тому назад сказано было светозарным Накиром, что сосед и извечный недруг наш Гамзат-хан Хунзахский (да изъязвит Аллах его печень!) связался с Нечистым, с самим Даджжалем – проклятым искусителем человеков, сыном Иблиса. Мы было, как ныне и ты, маловерный, усомнились. Тогда Накир изронил пророчество: знай же, не минет и двух ночей, как аварский хан вторгнется в твои земли во главе целого полчища великанов-нартов, и уддов, и кровавых кантулуков, и оборотней-гулей с убурами, и многоглавых людоедов-аждах, и прочих шайтанов! Но Аллах Всемогущий любит тебя, о лев Ислама и меч Пророка, имам Хаджи-Додыр, и не оставит своими милостями. А потому, коли увидишь, что не совладать тебе с сынами Даджжаля, пускай старейший муэдзин трижды пропоет с высокого минарета соборной Джума-мечети в Дербенте «Ла илляхи иль Алла!» и пустит по ветру перо из моего крыла. В тот же миг явимся мы с Мункаром вместе с тремя тысячами из ангельского воинства и поможем одолеть владетеля Хунзаха и его шайтанов и прогоним их назад, в Аварию... Так и вышло. Наверное, ты уже слышал о знаменитой битве под Гергебилем. О! То было величайшее сражение! Впечатляющее побоище! Великолепное кровопролитие! Память о нем останется в веках, до той поры, покуда не исчезнет с земного лика последний вайнах! У нас пали лишь жалкие девять с небольшим сотен воинов, а Гамзат-хан (да поразит Аллах его члены проказой!) едва сам унес ноги. Без малого целая тысяча его лучших джигитов остались утучнять будущий урожай на наших полях и не менее пятидесяти из числа его беззаконной нечисти. По праву издревле любимое присловье каждого чеченца – дуне вайн деци! Или – кто лучше нас на свете! Мир должен принадлежать храбрейшим из числа правоверных, остальные – лишь навоз для наших пажитей. На народ нахский самим Господом и Владыкой миров возложена великая миссия Соответствия своей крови! Нет на Кавказе народа более мудрого, доброго, ловкого, сильного и кроткого, чем вайнахи! И недаром еще Хас-Магомет Ширванский указывал, что Аллах, создавая землю, определил обитателям Кавказа жить за счет соседей...

– Война – смысл жизни для горца, – поспешил поддержать своего повелителя долговязый юзбаши. – Ибо сказано в Святом Коране: в возмездии – жизнь! Душа – за душу, и око – за око, и нос – за нос, и ухо – за ухо, и зуб – за зуб, и раны – отмщение!

– Так, значит, теперь все хорошо? – поинтересовался Ассур.

– Да. Благодарение Аллаху и Посланникам его! – удовлетворенно вздохнул Хаджи-Додыр. – Между прочим, как нечисть эта поперла, мы не раз обращались во Всемирный Совет Церквей и ко Престолу самого Архипастыря (мир ему!), а помощи не дождались... Говорят, бен Хаттаб серьезно болен?

– Эта правда, приболел Его Святейшество, – не стал скрывать нунций. – Но Конклав отнюдь не бездействует. Меня же вот прислали.

– Тебя, нунций, прислали, когда и так уж всё – хвала Аллаху и Пророкам его (включая, разумеется, и Ису бен Марйам!) – благополучно разрешилось.

– Отчего же в таком разе Мункар с Накиром у вас подзадержались? – с невинным видом спросил Ассур. – Ну, раз уж все разрешилось и опасность миновала?

– Разрешиться-то разрешилось, – согласился имам, – однако опасность вовсе не минула. Ибо нечистые сыны Даджжаля не оставляют своих попыток! Постоянно – то да сё... Только благодаря бдительности Мункара с Накиром и спасаемся. Посланники Аллаха видят всяких там шайтанов-оборотней насквозь! В момент иблисовых лазутчиков вычисляют... Вот, не далее как вчера очередного засланца сатанинского разоблачили: под видом студента-талиба проник в духовную академию-мазхаб Абу-Ханифа, что в Нальчике, – лучшую во всем ВИХлифате! Так, веришь ли, оказался девкой!

– О Аллах! Женщина – в мазхабе! – неожиданно прокаркал верховный кадий Бей Шаддат, с ужасом хватаясь за длинную бороду. – Харам! Немыслимое, неслыханное, невообразимое кощунство!

– Кощунство и ересь! – подхватил Убей-Мулла, к которому, по-видимому, вернулось наконец утраченное было самообладание. – Да будь у меня не восемь, а хоть целая тысяча дочерей, клянусь достоинством Бурака – крылатого осла Пророка, я бы скорее обучил их чернокнижию, нежели грамоте! Для женщин образование – сущая отрава. И так-то ни один шайтан не превзойдет их куриные мозги в коварстве, а фантазию – в способности порождать злых духов!

Сулейман-эфенди лишь взрыкнул, будто ишак, которому прищемили мошонку, и яростно ударил себя по бедрам.

– И ладно бы просто девка, – продолжил между тем имам, – камнями бы побили, и вся недолга. Так не просто девка, а оборотень-аждаха! Это мы тебе говорим! Хотела наших учеников-муталимов с праведного пути на стезю разврата сбивать! Нет, шалишь! Мункар с Накиром этого оборотня враз раскусили. Да будет тебе, нунций, известно, что аждаха, дожив до пятисот лет, превращается в ужасного демона Юха и обретает способность перекидываться в прекрасную деву...

– Что же с ней... с ним, с оборотнем этим, стало? – довольно непочтительно перебил Ассур повелителя правоверных.

– В узилище. В цепях. Не вырвется! – с непритворным воодушевлением воскликнул имам. – Лучшие наши муртазеки стерегут, целая сотня. Мы хотели было немедля пустить оборотня на растопку для огня (ведь и Аллах быстр в расчете!), но Господним посланцам он для чего-то живой нужен. Пока нужен. Ну да ведь это ненадолго. Если судить по тому, как демоница вопила, когда Мункар и Накир прошлой ночью с ней беседовали, долго она не протянет. Уж они мастера в своем деле! Этого не отнять. Да кому и быть, как не им? Небось, за столько-то веков поднаторели да наловчились, покуда гяуров на лапшу крошили и кебаб из них делали.