Текст книги "Искатель, 2010 № 10"

Автор книги: Владимир Лебедев

Соавторы: Александр Юдин,Сергей Юдин,Сергей Саканский,Владимир Соколов,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Перед выщербленным гранитным постаментом с изваянием безголового дракона в полу пещеры находилось круглое углубление в виде котла, также ранее не замеченное Ассуром. Оно оказалось до половины наполнено позеленевшими медными и серебряными монетами, наконечниками от стрел, изъеденными ржавчиной лезвиями кинжалов, пистолетными стволами и женскими застежками и кольцами. Вероятно, это был жертвенник.

Нунций с любопытством разглядывал столь неожиданно открывшийся ему в глубинах скалы пантеон. Несомненно, что вся эта скульптурная группа была не просто древней, но очень древней и относилась к каким-то незапамятным, доисторическим временам, ибо любые изображения живых существ, а тем более человека на территории Ичкерийского имамата давно были под полнейшим и безусловным запретом. Ассур хорошо помнил, как лет двадцать назад, еще во времена службы его в на восточно-уральской границе, он вместе со своим подразделением совершал марш-бросок через земли имамата в пределы золотоордынского буферного государства, где им предстояла столкнуться с диверсионной группой из Срединной Империи. Тогда сопровождавший их проводник из местных жителей заметил, как Ассур вырезал на дереве примитивную человеческую фигурку и свои инициалы. Это обстоятельство повергло несчастного туземца в суеверный ужас, он тотчас поспешил соскоблить нечестивый «сурет» (как он называл подобные изображения) и потом долго еще приставал к Ассуру с вопросом: «Откуда берешь ты смелость так сходно изображать человека, созданного по образу и подобию Аллаха? Души ты не можешь ведь дать этому изображению. Смотри, когда ты умрешь, на том свете твои суреты отнимут у тебя покой, требуя для себя бессмертной души! А откуда ты ее возьмешь? Ведь ты не Аллах!»

Теперь же, при нынешнем имаме, строгости стало гораздо больше. Хаджи-Додыр запретил не только любую живопись и пластическое художество, но и музыку, танцы, азартные игры, шелковые материи и украшения в одежде. Не говоря уже о совершенно немыслимом для правоверного употреблении вина и табака. Под запретом оказались и песни, за исключением гимна «ла илляхи иль Алла». Вообще греховным считалось все, что может доставить удовольствие, даже сожительство супругов было строго регламентировано. Нарушителей подвергали суровейшим наказаниям, наиболее употребимым из которых являлась смертная казнь. Не так давно верховный кадий имама Бей Шаддат сам хвалился в телевизионном интервью одному из каналов АмСоН: «Единый Аллах ведает, сколько нечестивых гяуров погибло от моей руки за одно только курение табаку! Сам я, клянусь святым именем нашего имама, не в силах того сосчитать!» Подобными мерами в стране успешно насаждалась благотворная атмосфера аскетизма и послушания; нормы адата – обычного права – повсеместно вытеснила незамутненная чистота религиозного закона – шариата, а человеческое бытие было наконец сведено к двум основным похвальным правилам: ежеминутному приготовлению к вечности и непрерывной войне против неверных, под которыми разумелись прежде всего подданные Верховного каана обширной Срединной империи Чингис-ильхана Хулагу Третьего. Былой «дикой» вольности горцев, пагубно развращающей общественную мораль, пришел таким образом конец, и суровая строгость нравов возобладала там, где некогда царили лишь произвол и насилие.

Целая сеть ревнителей благочестия зорко следила за точным соблюдением нравственных предписаний. Постоянному догляду и наказаниям подвергались даже наибы, главы тридцати провинций государства, и стоящие над ними мудиры – руководители каждой пятины наибств. На любого из них приходился специальный уполномоченный – мухтасиб, – сообщавший имаму обо всех поступках своего подопечного. Существовала и другая, более мелкая разновидность осведомителей – джасусы, следившие за образом мыслей представителей военно-административной касты чиновников в пределах наибства. Надзор же за простыми смертными был поручен тателям, на коих возлагалась непростая функция надлежащего осуществления телесных наказаний. Такими мерами имаму успешнее, нежели какому-либо иному из правителей Великого Исламского Халифата, удалось запугать Кавказ до состояния всеобщего благочестия. И хотя его верховный кадий Бей Шаддат и утверждал, ссылаясь на пророка Мухаммеда, будто в исламе нет монашества и монашество ислама – это джихад, тем не менее земли имамата разительно напоминали именно монастырь, полный вооруженных монахов, для которых не существовало иного закона, кроме приказа их настоятеля, имама.

Размышления Ассура были самым грубым образом прерваны пронзительным воем, визгом, плачем и хохотом шакалов. Их немузыкальные вопли доносились откуда-то из лесной чащи у подножия скалы. «Ишь, проклятые, как заливаются», – проворчал нунций, выглядывая наружу из своего убежища. Впрочем, темнота не позволила ему что-либо разглядеть, кроме снующих в полночном мраке хищных и трусливых огоньков, и он вернулся на свою лежанку.

Но как только он устроился возле костра, нарком его, словно подхватив от шакалов вирус тоскливой безнадежности, настойчиво завибрировал, а после разразился целой серией жалобных причитаний и всхлипываний. Стены и своды пещеры немедленно, безо всякой команды со стороны Ассура отступили, истаяли, растворясь в виртуальном пространстве, а перед опешившим нунцием посреди густой колоннады величественного храма возник Абу-Зосима собственной персоной.

– Что за чер... что за фокусы! – не выдержал Ассур. – Почему сейчас? Недели не прошло с прошлой исповеди! Я и нагрешить-то толком не успел. Знал бы, так уж расстарался бы...

– Ныне не тебе, сын мой, решать, когда принимать таинство покаяния, – с подчеркнутой строгостью ответил старец. – И потом, что это за приветствие? Разве так надлежит встречать своего духовного отца и наставника? Я гляжу, ты вовсе от рук отбился, старшим грубишь, поперечничаешь!

– Простите, святой отец! – тотчас поправился Ассур. – Это я от неожиданности. Очень уж вы меня напугали, чуть-чуть медвежья болезнь не случилась...

– Неуместный сарказм, сын мой! – духовник посмотрел на нунция с укором. – И все-то ты у меня ерничаешь, все-то шутки шутишь... Экой массовик-затейник, понимаешь!

– Виноват, исправлюсь, – заверил Ассур духовного пастыря. – Однако я чего-то недопонял: с какой стати зачастили так с нашими встречами? Чье это решение?

– Компетентных инстанций! – отрезал отец Абу-Зосима. – И даже не спорь, не пробуй. Лучше ответь: решил ли мою давешнюю задачку? Раскумекал смысл тертуллиа-новых слов?

– Э-э-э? Не напомните, святой отец?

– Сказано: Сын Божий распят – это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий – это совершенно достоверно, ибо нелепо; и, погребенный, воскрес – это несомненно, ибо невозможно!

– Ну-у... – на мгновение задумался Ассур, – полагаю, смысл этих слов таков: разум де бессилен в деле Спасения, он должен следовать за верой, а не наоборот.

– Молодца! – похвалил старец нунция. – Что Афины – Иерусалиму? Что Академия – Церкви? Что еретики – христианам? Тем более следует верить там, где именно потому и не верится, что это удивительно! Ибо каковы должны быть дела Божьи, если не сверх всякого разумения и удивления? Мы и сами удивляемся – но потому, что верим. Первый и конечный урок преподаваемый религией, состоит в том, что видимое и реальное временно, а невидимое и нереальное вечно. Религия попирает природу! Вера опровергает науку! И ведь правда: для любого эмпирика противоречие – это беда, чума, кара Господня. Абсурд неприемлем для хваленых научных дисциплин, ибо немедленно повергает куцую рациональную мысль в ступор. Вера же, напротив, зиждется на противоречиях, она питается ими, как червь прахом земным, и, подобно червю же, лишь растет и умножается оттого. Потому запомни: истинно верующий не рассуждает о том, во что ему приказано верить. Это вроде горькой пилюли: разжуешь ее – после ни за что не проглотишь. Коли ты взыскуешь не лишенных Божественной искры трюизмов, не убогих, пускай и надежных истин, но смысл самой жизни, – то обязан отказаться от пресловутых научных методов и обратиться к метафизике. И не к метафизике даже – ибо она, как общая теория сущего, не чужда логике, – но к богооткровенному богословию, к мироточивой схоластике! Сие неизбежно, сыне! Разве наука в состоянии гарантировать нам хотя бы что-нибудь похожее на обещания Веры? Обещания, обеспеченные ее незыблемыми догматами! Нет и еще раз нет! Никакие даже самые изощренные усилия низменного инструментализма во всех видах его не в силах превзойти одной лишь гарантии Спасения! Не следует ли из этого, что Разум и Вера – две вещи несовместные? Не надобно ли разделить их, оставив во власти Разума жизнь дольнюю, а во власти Веры – жизнь горнюю? Подумай. Не случайно же никаких неопровержимых доводов Разума в защиту положений Веры не существует. Более того, когда бы таковые существовали, они доказывали бы ровно обратное! Ибо вера a priori вне нашего разумения. Богооткровенная реальность не может быть доказана, будучи по определению непостижимой. Она может быть только явлена, дана свыше и возвещена. Тварный человечий ум не в состоянии постичь изначально непостижимое, он способен лишь причаститься к оному. И не стоит соваться с доказательствами туда, где говорит Вера: перед не-исповедимостью Творца, который единственно владеет истиной, всякое знание ничтожно. Потому-то Господь – скорее Мрак, нежели Свет... Не мною сказано: чем ближе мы к Нему, тем дальше Он от нас! Точно так же мрачнее яркое солнце, если долго смотреть на оное... И еще подумай: отчего Христос сказал, что Царствие Небесное – для нищих духом? Размысли, а я в следующий раз спрошу... Ну а теперь давай перейдем к таинству покаяния... Да преклони колена-то, охальник! Вишь, разлегся, будто на сеновале, а не в храме Божьем!

Исповедь, впрочем, не заняла, по понятным причинам, много времени, и уже через минуту отец Зосима прочел разрешительную молитву и покрыл преклоненную голову своего духовного сына невесомой епитрахилью.

Виртуальная иллюзия задрожала и исчезла, оставив Ас-сура в очередной раз в некотором замешательстве – в самом деле, что за дела? К чему все эти проповеди донельзя вульгаризированного фидеизма? Неужто действительно Генерал-хранитель или кто другой из ВСМЦ проверяет его веру на крепость? Сомневаются, не еретик ли? Вот уж чего бы вовсе не хотелось... Придется взять себя в руки и впредь выдерживать роль праведника...

Костер между тем почти совсем прогорел, угли его подернулись серым пеплом, но нунцию было лень подниматься и подбрасывать сушняка, чтобы оживить затухающее пламя. Он не заметил, как стал погружаться в спокойный, хотя, по обыкновению, достаточно чуткий сон...

...Ассур по-прежнему находился в пещере. Но теперь она значительно преобразилась: по стенам горело множество смоляных факелов, воткнутых в каменные выбоины и каверны; они громко потрескивали и время от времени стреляли мелкими оранжевыми искрами. Перед скульптурной группой в глубине пещеры тоже пылал большой огонь, ярко освещающий раскрашенные глиняные изваяния.

Фигуры обнаженных воинов выглядели совершенно целыми и неповрежденными, в вытянутых руках они держали длинные копья с наконечниками из сверкающей бериллиевой бронзы, повернутые остриями в землю, лица же воинов были обращены к гранитному постаменту, туда, где свивал гибкие кольца шипастого хвоста величественный золоточешуйный зверь.

Дракон казался спящим. И голова на его плечах сидела самая настоящая, драконья. Глаза чудовища были прикрыты большими, изборожденными сетью красных жилок веками, огромные ноздри будто бы чуть трепетали во сне, и казалось даже, что пламя большого костра слегка колеблется от мерного дыхания дремлющего монстра.

Внезапно цвет пламени изменился, в огне показалось зеленое мерцание, словно горела каменная соль. Зеленый цвет быстро усиливался, вытесняя и поглощая все прочие оттенки и тона – оранжевый, красный, желтый и багровый, так что вскоре пещера почти вся оказалась залита всполохами мертвенного изумрудного сияния.

А потом из этого трупного пламени выползла зеленая Тень.

Сначала Тень была слабой, почти бесформенной и не напоминала обличьем своим ни одно из известных Ассуру живых существ – ни зверя, ни человека. Очертания ее беспрестанно менялись и расплывались, и все же она существовала и двигалась, текучая и неустойчивая, подобно лужице ртути.

Но по мере того, как исчезали вокруг все прочие краски, кроме гнилостной зелени, росла и умножалась и сила Тени. Она еще не походила на одушевленную тварь, скорее, на клок странного тумана, колеблемый слабыми токами воздуха. Однако и в такой почти нематериальной оболочке, едва различимой на фоне зеленого пламени, облик ее был устрашающ и почти грозен. Ассуру чудилось, будто Тень тянется к нему, зовет, что-то шепчет на неведомом созданиям земли наречии.

Очень скоро Тень стала походить на некоего немыслимого безголового медведя, но продолжала расти, приобретая все более осязаемые контуры. Казалось, она высасывала из Ассура энергию, подпитываясь токами его разума и жизненной силой. Могущество ее возрастало, силы же нунция, напротив, иссякали и таяли.

Наконец облик Тени получил совсем тварные, хотя и размытые очертания. Теперь это был уже не просто изменчивый сгусток зеленой тьмы, она почти казалась созданием из плоти и крови – каким-то отвратительным крылатым монстром с длинными когтистыми лапами опасного хищника.

Ассур почувствовал, как от непонятного ему самому ужаса на голове зашевелились волосы, он ощущал на лице леденящее безжизненное дыхание и затхлый могильный запах, исходящие от крылатой твари, в которую обратилась Тень. А та подплывала все ближе и ближе, и шепот зловещих заклятий становился все громче, все отчетливей.

Он уже понял, что зеленая тварь стремится забрать у него последнюю искру жизни, завладеть душой и пожрать тело, но не мог двинуть ни одним членом; казалось, даже само дыхание покинуло его, и он, подобно жене Лота, обратился в безгласный соляной столб.

И вот, когда изумрудные крылья отвратительного создания взметнулись над его головой, а хищные когтистые лапы уже протянулись к его незащищенному горлу, раздался мощный глубокий рык и золотой дракон поднялся со своего гранитного ложа.

Изготовившаяся было к последнему броску зеленая тварь вздрогнула, отпрянула назад и обернулась к восставшему чешуйчатому зверю. А тот медленно отворил набрякшие веки и вперил в нее тяжелый взгляд больших, отливающих янтарем и пурпуром глаз.

Что-то неуловимо изменилось в облике твари. Очертания ее, казалось, уже раз и навсегда обретшие четкие и определенные формы, дрогнули и вдруг стали стремительно таять, будто ком пчелиного воска под жаркими лучами полуденного солнца. С истошным визгом злобы и ярости кинулась она на золоточешуйного змея и вонзила ему в грудь острые загнутые когти.

Из ран дракона хлынули струи алой дымящейся крови, но в тот же миг гибкий, как хлыст, и острый, будто скорпионье жало, хвост взметнулся над горбатой шипастой спиной и увенчанной тремя кривыми рогами головой ящера, описал сверкающую дугу и ударил промеж крыл визжащей зеленой твари.

Шестеро копьеносцев пришли в движение, взмахнули древками черных копий и одновременно погрузили их бронзовые наконечники в сгусток судорожно пульсирующей изумрудной тьмы.

Столб золотого, алого и зеленого пламени вспыхнул и завихрился на месте жестокой схватки; на мгновение из огня появилась страшная рогатая голова, из раскрытой в беззвучном рыке окровавленной пасти с раздвоенным змеиным языком вырвались густые клубы дыма, и все исчезло...

Глава восемнадцатая

ПЯТНИЧНАЯ МОЛИТВА

Мать пытала кралевича Марка:

«Ты скажи мне, милый сын мой Марко,

Что ты строишь столько храмов Божьих?

Или тяжко Богу согрешил ты?

Иль добра ты много добыл даром?» М. Л. Михайлов

На всем вокруг лежала серая печать скуки, тоски, ветхости и бедности. Все было тут уныло и неприютно – курящиеся кислым кизячным дымом сакли с плоскими земляными крышами и покосившимися навесами, одиноко выглядывающие из-за разваливающихся оград пыльные каштаны и шелковицы, бородатые и тоже какие-то пыльные лица сидящих перед этими оградами молчаливых стариков, исполненные суровой мрачностью; даже дети казались лишенными обычной живости и с угрюмым достоинством ковырялись в грязи пустынных дворов. Единственное отрадное исключение составляла шумная шайка крикливых ворон, что лихо выпивали, сгрудившись у большой лужи возле расщепленного молнией сухого орехового дерева, и сопровождали свое пиршество неистовым бранчливым гвалтом, совершенно как ватага развеселых собутыльников где-нибудь в портовой таверне Пиратского Архипелага.

Но вот наконец вдали показалась длинная красочная процессия, медленно двигающаяся по главной улице, ведущей к годекану – центральной площади аула Темир-Хан-Шура. Туда, где высилась приземистая громада соборной мечети «Душа Абу Талиба», самой большой в этой части света.

Впереди шествовала вооруженная до зубов гвардия муртазеков – элита мюридизма, око, уши и карающая рука имама, предмет его особой гордости и заботы. Именно муртазеки – избранные мюриды правителя – служили цементирующим раствором, соединившим камни, из которых Хаджи-Додыр возвел бастионы своего могущества. За ними колыхалось море зеленых тюрбанов духовенства и законников – мулл, кадиев, муфтиев и алимов; следом виднелись желтые чалмы наибов, красные – чиновничества, вождей тейпов и валиев, пестрые – мюридских десятников-онбаши и белые – всех прочих.

Сам великий повелитель правоверных Хаджи-Додыр шел в центре процессии, окруженный плотным кольцом из ста двадцати избранных нукеров-телохранителей. На имаме была праздничная черная черкеска с золотыми газырями, зеленые ноговицы и красные сафьяновые чувяки, обшитые серебряным галуном; голову его покрывала мохнатая бухарская папаха, увитая простой белоснежной чалмой. Последняя деталь одежды должна была свидетельствовать как о сугубой смиренности наместника Аллаха, так, равным образом, и о том, что вождь стоит вне всяких социальных рангов, а точнее – над ними.

Слева и чуть позади имама как тень маячила высокая мрачная фигура, закутанная в черные башлык и бурку. Ассур сразу опознал в этом долговязом спутнике нукерского сотника-юзбаши и главного советника вождя – Сулеймана-эфенди, весьма примечательную личность. По слухам, именно он, Сулейман-эфенди, был автором и изобретателем остроумной процедуры «пожатия рук», при помощи которой устранялись все противники и недруги правящего клана Мойдовых. Для приведения ее в действие посылались два мюрида из числа муртазеков. Они подстерегали свою жертву подальше от жилья и одновременно протягивали ей руки в знак приветствия. Ничего не подозревающий человек, по обычаю, подавал обе руки, которые моментально заламывались за спину, после чего приговоренного опрокидывали на землю и ловко перерезали ему горло или душили шелковым шнурком. Рассказывали, будто сам повелитель правоверных любил повторять, говоря о своем юзбаши, что тот хитер и коварен, как Иблис, и мстителен, словно попугай.

Справа от вождя шел верховный судья-кадий имамата Бей Шаддат – непременный член Президиума ВСМЦ и ших местного управления Священной Конгрегации Веры; на его гордо поднятой бритой голове красовалась золотая с изумрудным отливом чалма, изобличающая принадлежность к курейшидам – немногочисленному и исчезающему племени сородичей Пророка. Невысокого роста, широкоплечий, с большими светло-голубыми глазами, бросавшими безжизненные взгляды, и с рыжей бородой, доходившей до пояса, он возбуждал своей наружностью какое-то неопределенное чувство опасения. Впрочем, для людей, сколько-нибудь близко его знавших, чувство это вовсе не было таким уж неопределенным и объяснялось бешеным нравом и кровожадными поступками достойного Бей Шаддата, заставляющими даже видавших виды горцев бояться верховного кадия. Недаром в народе он получил многозначительное прозвище «Абу Мурра» – «Отец горечи».

Следом, в трех шагах за Хаджи-Додыром, семенил сухонький старичок в непомерно огромном зеленом тюрбане – любимый алим имама Убей-Мулла. Не занимая никакой официальной должности при дворе, алим Убей-Мулла пользовался тем не менее большим влиянием на своего повелителя, ибо один из немногих был весьма сведущ в толковании Корана, в хадисах Сунны, шариате и арабской духовной словесности. Кроме того, неизвестно почему, алима почитали за человека здравомыслящего, и его мнение по любым вопросам частного и общественного значения всегда имело вес. Ему принадлежал почетный титул шейх уль-ислам, обычно дававшийся высшим религиозным и юридическим авторитетам в подвластных имаму землях.

Процессия миновала ровно половину пути, когда с высокого минарета мечети Абу Талиба раздался томный, унылый, но одновременно и пронзительный вой муэдзина, славящего единство Аллаха и призывающего правоверных к молитве.

«Ну, была у волка одна песня, да и ту отняли», – проворчал Ассур, которому за три дня блуждания по городам и весям имамата порядком приелись пятикратные азаны – призывы восславить Господа. Ежедневно – между рассветом и восходом солнца, в полдень, перед закатом солнца, между закатом и наступлением сумерек и, наконец, после наступления темноты – любой из населенных пунктов во владениях великолепного Хаджи-Додыра наполнялся этим диким хором, и весь имамат обращался в единый молитвенный храм; все бросали работу: одни устремлялись к мечети, другие, подстилая коврики, обращались лицом к Мекке и принимались, сидя на коленях, творить поклоны – картина безусловно величественная и внушающая благоговение, но отчего-то вызывавшая у Ассура глухое раздражение.

В тот момент, когда праздничная процессия достигла соборной мечети, когда имам уже скрылся внутри нее, дабы совершить пятничный намаз, жидкая толпа коленопреклоненных вайнахов вокруг Ассура продолжала бубнить бесконечную «бисмиллу», а сам Асур, едва успев сотворить молитву в четыре раката, почувствовал, как кто-то тихонько дергает его за ногу. Он оглянулся – сзади стоял здоровенный детина в белой нукерской черкеске и с удивительно широкой и плоской рожей, на которой точно заблудились два узких черных глаза; вернее сказать, глаза на этой роже казались совершенно лишними.

Детина растянул синие вывернутые губы в подобие улыбки, обнажившей два ряда зубов цвета насыщенной охры, и низко поклонился.

– Что надо? – осведомился Ассур.

– Великий имам – да ниспошлет ему Аллах долголетие! – просит благородного нунция разделить с ним сегодняшнюю вечернюю трапезу, – произнес тот каким-то жиденьким тенорком, совсем не вязавшимся с его кряжистой фигурой людоеда-нарта, и развернулся, чтобы уйти.

– Подожди-ка, любезный! – воскликнул Ассур.

Но похожий на нарта детина даже не оглянулся.

– Постой! – еще раз окликнул его нунций.

Однако ражий нукер уже скрылся.

Ассур мысленно выругался; до сего момента он пребывал в твердой уверенности, что сумел обмануть бдительность многочисленных шпионов и осведомителей, которыми кишели земли Ичкерийского имамата, – всех этих мухтасибов, джасусов и тателей, ревниво оберегавших покой наместника Аллаха и меча Пророка. Стало быть, ошибся. Как-то вычислили, сволочи! А ведь он, кажется, так ловко заметал следы и загримирован был до неузнаваемости: длинная седая борода, коричневая чалма хаджия, залатанное шерстяное вретище – настоящий суфий... Впрочем, особенно расстраиваться было не из-за чего: никаких существенных результатов предпринятая им предварительная разведка не дала. Правда, среди всех слоев населения было много толков о неких не то ангелах, не то ифритах, оказывающих всемерную поддержку повелителю правоверных, делающих прямыми пути его. Но все как-то неопределенно... Ходили также самые неправдоподобные слухи о последнем военном столкновении под Гергебилем с аварским ханом Гамзатом Хунзахским, во время которого якобы не обошлось без активного вмешательства «высших сил». Однако очевидцев тому найти нунцию не удалось. Не успел он добраться и до медресе Абдул-Кадыра в Гременчуке и Магомета Ярагского в Маюртупе, где, по его сведениям, были отмечены первые «инфернальные» явления... Да, ничего существенного он так и не узнал. Но Ассур не любил, когда его водят за нос. Сейчас же в этом наряде дервиша или обанкротившегося суфийского шейха он чувствовал себя полным идиотом. Это раздражало его даже больше, нежели пятикратный азан. И что того хуже, за все время он не заметил за собой никакой слежки. Данный факт свидетельствовал либо о чрезвычайном искусстве вайнахских шпионов, либо о том, что кто-то его, Ассура, сдал со всеми потрохами. И он не знал, какое из предположений более неприятно.

Предаваясь этим и другим размышлениям и в задумчивости теребя накладную бороду, Ассур шагал по кривым улочкам без всякого искусства и порядка выстроенного городка. Вообще, в подвластных имаму землях давно уже возводились одни лишь мечети и дворцы знати, особенно часто – мечети, страна так и кишела ими, будто разлагающийся труп личинками; строить жилища для простого народа почиталось совершенно излишним. По этой причине большинство городов обратилось в аулы, заполненные неказистыми саклями, и житель девятнадцатого века, попади он в нынешний имамат, навряд ли нашел бы много отличий от своего времени.

В Темир-Хан-Шура только одна улица имела некоторую обширность и правильность – та, которая вела от годекана перед мечетью «Душа Абу Талиба» к дворцу имама, но и она была не замощена и лишена какого-либо дорожного покрытия. Да и особой надобности в мощении не имелось – стоящая на вооружении имамской армии тяжелая допотопная техника раскурочила бы любое покрытие.

Нунций направлялся к крытому Базару Лампад, близ которого находилась местная гостиница, или караван-сарай, где он ранее поселился. Перед визитом ко двору он решил переодеться – избавиться от ненужного теперь живописного рубища и прочего камуфляжа.

Солнце клонилось к гряде голубоватых гор на западе, когда Ассур покинул гостиницу (она же – караван-сарай), со зловещим названием «Приют трезвого ваххабита» и, миновав вытаращившего от удивления глаза привратника, который был неприятно шокирован внезапным превращением благообразного суфия в безбородого чужака-гариба, остановился перед воротами. Здесь он достал из кармана пульт дистанционного управления и кликнул свой аэроморф. Уже через десять минут похожая на огромного серебристого ската машина почти бесшумно приземлилась на пыльной улице позади Базара Лампад. Ассур запрыгнул в кабину, и спустя мгновение аэроморф вновь взмыл в воздух.

Во дворе имамского дворца (в отсутствие повелителя правоверных здание обычно занимал здешний правитель-мудир Абдул-бек Табасаранский) теснилось множество разномастных аэромобов, мини– и суперлайнов местной знати; возле них и около парадного входа толпились слуги вместе с рослыми, как на подбор, нукерами Хаджи-Додыра. В этой толчее Ассур едва сумел найти место для парковки.

Перед массивными дверями диван-ханэ – залы, в которой обыкновенно заседал высший совет имама, – на разостланных по всему полу циновках сидело на коленях с десяток придворных. Они творили предзакатный намаз, молясь вместе и о благоденствии повелителя, который по своему сану был избавлен от общей мольбы.

К Ассуру подбежал служка-ясакчи и, беспрестанно кланяясь, провел его в зал совета.

В глубине практически пустого помещения всю стену занимал довольно высокий диван, покрытый турецкими шалями; на нем, поджав ноги, сидел сам великий имам. Перед диваном, прямо на полу примостились начальник телохранителей, верховный кадий и алим Убей-Мулла. Победоносный Хаджи-Додыр был неподвижен, будто истукан, и, положив унизанные перстнями руки на колени, не поворачивался ни вправо, ни влево, что должно было свидетельствовать о его большом уме и степенности разума, а равно подчеркивать величие и гордость духа правителя и то обстоятельство, что душу свою он ставит лишь на ее место. Облик повелителя правоверных вполне соответствовал его исполненной великолепия позе – это был коренастый мужчина в самом расцвете сил с круглой, остриженной «под горшок» головой на бычьей шее, короткой рыжей бородкой и преувеличенным чувством собственной значимости.

Впрочем, завидя в дверях нунция, имам тотчас встал, подошел к нему и дружелюбно приветствовал. По всему было видно, что он совершенно верен восточному обычаю, гласящему: «целуй руку, которую не можешь укусить». Приобняв Ассура за плечи, он провел его к дивану и пригласил сесть рядом. Усаживаясь, Ассур с любопытством наблюдал за выражением лиц приближенных имама: в то время как верховный кадий Бей-Шаддат глядел на нунция исподлобья, будто волк, и с таким выражением, словно прикидывал, хорошо ли тот будет смотреться на дыбе, алим Убей-Мулла, напротив, лучился кроткой и благожелательной улыбкой, но влажный и какой-то липкий взгляд его возбуждал невольное желание утереться. Лицо юзбаши Сулеймана-эфенди хранило непроницаемую и гневно-брезгливую мину; казалось, что он с неудовольствием принюхивается к собственным усам.

– Слава Аллаху, Господу и Владыке миров, что ты благополучно добрался! – произнес имам сильным, но противным голосом. – Дороги нынче не совсем безопасны... Даже для святых суфиев, – добавил он, искривив тонкие губы в хитрой улыбке.

– Как вы узнали о моем прибытии? – напрямик спросил Ассур.

– О, это было вовсе не сложно, – с той же усмешкой ответил имам, – у нас много верных... хм... друзей. Везде. В том числе, и в Конгрегации.

– Хорошо иметь много друзей, – согласился Ассур. – Не соблаговолит ли многоуважаемый и досточтимый имам назвать мне их имена, чтобы я мог при случае отблагодарить этих достойных людей должным образом?

– Не стоит беспокойства, благородный нунций, – заверил имам. – Своих друзей мы всегда сумеем наградить сами. Неблагодарность отнюдь нам не свойственна. Аллах велик и милосерден, он не терпит забывчивых; кипящий кипяток наказание для таких. Но с какой стати мы завели беседу о делах до трапезы?

И Хаджи-Додыр трижды хлопнул в ладони, и тотчас несколько служителей внесли и поставили перед ними низкий столик с разнообразными яствами на серебряной посуде. Среди кушаний преобладали сладкие блюда: засахаренный миндаль и финики в уксусе, охлажденный щербет, подрумяненные куриные грудки, щедро политые розовой водой с мускусом, урбеч, приготовленный из молотых семян льна, смешанных с медом и маслом, приторная вермишель-кунафа с толчеными фисташками и прочее, ошеломляющее ум.

В довершение всего, подняв свой бокал, Ассур с тайным вздохом обнаружил, что вместо запрещенного Пророком вина к столу была подана вода, да еще не самого хорошего урожая.