Текст книги "Искатель, 2010 № 10"

Автор книги: Владимир Лебедев

Соавторы: Александр Юдин,Сергей Юдин,Сергей Саканский,Владимир Соколов,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

37

Саша Петухов все еще время от времени тихонько икал. Марина стояла рядом и успокаивающе поглаживала его по голове. Горин и Анна сидели на бревне, крепко обнявшись.

– Тайна, к которой мы прикоснулись, – говорил Кошелев тоном ученого-экскурсовода, – уходит в далекое темное прошлое, когда в мире на самом деле правили магические законы. Я всегда это знал, но только сейчас воочию наблюдал действие одного из них. В наших руках оказалось не что иное, как заклинание древних славянских жрецов. С его помощью они оживляли своих деревянных идолов. Пока действовало заклинание, идолы вступали с древними людьми в контакт, направляя их деятельность. Это отражено в легендах, где говорится о том, что боги сходили на землю. Они действительно ходили по земле, когда люди, посредством заклинаний, оживляли идолов, которых делали своими руками. И вот, произнесенное вблизи пугала заклинание оживило его – как двадцать лет назад, так и сейчас.

– Никогда бы не поверил в такое, если бы сам не увидел, – сказал Горин.

– А я и до сих пор не верю... – пробормотал, икая, Петухов. – Жаль только, что камешек убежал.

– Бог с ним! – сказала Марина. – Ну, не яхту мы с тобой купим, а, скажем, моторную лодку. И не по море-окияну поплывем, а по нашей Клязьме...

– Главное, что мы не умерли от страха, – сказала Анна, посмотрев на раненого Горина.

38

Збруев обернулся. Из кустов выглядывала голова пугала, та самая, которую он сделал своими руками из пластмассового горшка.

– Эй, хватит уже! – весело крикнул он. – Может, еще подеремся, Юрий Степанович?

Но это был не Юрий Степанович. Высокая зловещая фигура медленно поднялась из кустов и нависла над маленьким Збруевым, изогнувшись, словно гигантский вопросительный знак. Внутри черного пальто была пустота, закатное небо просвечивало сквозь прореху рваного рта...

– Время. Собирать. Урожай, – густым безжизненным голосом сказало пугало.

Збруев затрепетал. Ему казалось, что он просто сейчас умрет от страха. Пугало есть! И значит, существует все остальное, во что он никогда не верил, – магия, привидения, потусторонние силы, дьявол и сам Господь Бог...

– Дай. Мне. Жертву.

Пугало с мерзейшим скрипом протянуло корявую руку. Збруев увидел, как с громким растительным треском расщепилась на пальцы волокнистая деревяшка. И он разжал ладонь и положил в эту чудовищную руку черную звезду.

– Время. Собирать. Камни, – сказало пугало, повернулось и медленно пошло к берегу реки.

Збруев, икая и дрожа всем телом, смотрел, как фигура вошла в воду. Темной полосой намокло пальто. Вот уже пугало скрылось в воде по плечи, вдруг сломалось и поплыло, и все уже стало существовать отдельно: поблескивающей глыбой плыло среди водорослей мокрое пальто, шест вращался вокруг своей оси на речных водоворотах, гулко стукнулась о корягу голова, захлебнулся широкий рот...

Вскоре все это скрылось за сумеречным поворотом реки, навсегда унося с собой и ужас, и тайну, и несбывшиеся мечты.

Владимир СОКОЛОВ

ЭТО БЫЛО ПОД ЕЛЬНЕЙ

Мой отец Соколов Василий Дмитриевич любил баню и парилку. Он часто брал меня с собой. «Поддай, сынок, парку!» – кричал родитель с верхней полки, а я, изнемогая от жары и задыхаясь от горячего воздуха, беспрестанно лил воду – ковшик за ковшиком, на раскаленные камни. Облако обжигающего пара поднималось вверх под потолок, где батя яростно нахлестывал себя березовым веником. После бани отец выпивал двести, а то и триста-четыреста граммов водки и закусывал ее луком и селедкой. Потом, млея от спиртного и получая несказанное банное удовольствие, участник войны начинал рассказывать мне о том, как его ранило, и обо всем, что он увидел и пережил на фронте.

Отец, израненный и контуженный на полях сражений, гладил меня по голове и смотрел как-то по-особенному. В его затуманенных влагой глазах было столько невысказанной боли и тоски, что мне становилось не по себе. Батя скрипел зубами, взор его поднимался кверху, и он с надрывом говорил: «Я – солдат, сынку, а солдаты не плачут». Отцу было тяжело сдерживать слезы, и они непроизвольно сами собой бежали по щекам и горошинами катились вниз. «Все мои друзья там, – указывал головой вверх бывалый солдат, – и я должен быть с ними. А я вот живу!» Нервы у отца начинали сдавать, он срывал с левой руки деревянный протез и швырял его в угол предбанника со словами: «Если бы ты знал, сынок, как тяжело жить с одной рукой! Но еще тяжелее сознавать, что все мои ребята погибли. Совсем молодые! Им бы жить да жить! А они в земле лежат, а может быть, летают там», – солдат поднимал вверх указательный палец, потом ударял кулаком по столу так, что подпрыгивали недопитая бутылка и граненый стакан.

Рассказы отца запали мне в душу, но со временем затерялись в бесчисленных извилинах мозга, однако сохранились на всю жизнь, как в компьютере. Спустя много лет мне удалось извлечь воспоминания из лабиринтов сознания, переложить их на бумагу и написать рассказ о любимом человеке, грудью защитившем Родину и потерявшем на войне всех своих друзей. Написать, чтобы осталась память о человеке, сохранившем веру в справедливость и никогда, ни на одну секунду не сомневавшемся в том, что «наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!».

Перед самой войной отец (ему тогда исполнился двадцать один год) окончил Тамбовское танковое училище, повстречал и полюбил мою мать. Чуть раньше они оба учились в сельхозтехникуме в Мичуринске. Юноша не смог устоять перед красавицей с длинной косой по имени Валя, стал за ней ухаживать, дарить цветы и приглашать на свидания.

Но независимая Валя почему-то предпочитала отцу высокого стройного парня Сережку Бимана. Сергей умел хорошо играть на гитаре и красиво ухаживать за девушками; при этом он был начитан и умен, как и большинство евреев. Он был чрезвычайно галантен. Приглашая девушку на танец, игриво говорил: «Шерше ля фам», дарил шоколадку и всегда приглашал даму сердца на очередное свидание. Однако, несмотря на это, в конце концов мама обратила свое внимание на отца, который в молодости был красив собой, статен и носил длинный кучерявый чуб. Да и умом его бог не обидел. Мать выбрала отца, которого полюбила всей душой.

Общий друг родителей Коля Лузин учился с ними в мичуринском техникуме, был длинным и неуклюжим юношей, но очень добрым и отзывчивым. Девушек стеснялся, даже боялся к ним подходить, не то чтобы с ними заговорить. Он втайне тоже любил мою мать, но никогда никому об этом не говорил. Мама об этом догадывалась, ведь женщина «чует сердцем».

После окончания танкового училища отцу присвоили звание лейтенанта. Война уже пылала вовсю. Вероломный враг подходил к Москве. Василия Соколова из военного училища отправили под Ельню, где шли ожесточенные бои, перемалывалась железная техника и человеческие судьбы. Мать на прощанье в первый раз поцеловала отца. Она понимала, что провожает отца на войну, на смерть и что он может не вернуться, а остаться лежать в сырой земле, где найдут вечный покой тысячи и тысячи наших самых лучших парней.

В Тамбове дул горячий ветер, поднимал удушливую пыль, серыми столбами кружили смерчи. Солнце палило нещадно, пытаясь сжечь все на белом свете. Под высохшим деревом в пыли лежала тощая собака. Псина, высунув длинный язык, умными печальными глазами смотрела на группу парней в погонах лейтенантов. С ними была молоденькая стройная девушка с длинной косой. Дворняга, наверное, подумала, что она хоть обездоленная и голодная, но остается в городе, а стройный, губастый парень с вьющимся чубом уедет неизвестно куда. У собаки когда-то были дети – лобастые щенки, которых она любила собачьей любовью, кормила их собачьей грудью. Щенки выросли, разбежались кто куда, а она осталась одна. У этих ребят тоже есть матери, которые где-то плачут и ждут. У нее, у собаки, если кто-то кинет кусок хлеба и не даст сдохнуть с голоду, еще будут веселые игривые щенята. А у губастого парня, если его убьют, уже точно не будет детей. Собака медленно встала, вильнула облезлым хвостом и побежала к вокзальному буфету. Она надеялась, что хромой грузчик Федя, немного придурковатый, но добрый, может кинуть ей объедки со столов или кусочек черствого хлеба. О косточке собака даже и не мечтала.

Соколов сел вместе со своими друзьями в вагон товарняка и помахал рукой девушке, которую иногда в шутку дразнил: «Валька коза – русая коса». Он поехал в неизвестность, навстречу врагу, который, как ядовитый паук, заполз на его родную землю.

В вагоне на вещмешках разместились молодые лейтенанты из разных городов. Кто из Тамбова, кто из Вологды, кто из Омска и еще невесть откуда. Эти юноши только что окончили военные училища, и их направили на фронт. Было им по двадцать с небольшим лет. Злой рок и ведьма война бросили их в ад. Не познавшие жизни, недолюбившие подруг юнцы ехали в неизвестность. Выпускников Тамбовского танкового училища выгрузили на станции Ельня. Станцию час назад бомбили немецкие самолеты. В правую часть вокзала попала авиабомба. Здание было разрушено. В дымящихся развалинах лежал окровавленный мужчина, которому оторвало ступню ноги. Раненый стонал, поднимал вверх руки и громко кричал: «За что?! Где Сталин?!» К покалеченному мужику подбежали два санитара с носилками и куда-то его унесли.

Вокруг витал едкий черный дым и смрад. Приторно пахло горелым мясом. На земле лежали убитые и раненые люди. Среди них были и дети. Одна девчушка, лет пяти, в белой косынке, судорожно прижимала к себе плюшевого мишку, громко плакала и причитала: «Мама, мамочка!..» Рядом с ней лежала молодая женщина в голубом платье. Она была вся в крови, и веки у нее были закрыты. Женщина уже не дышала. Из руин правой стороны вокзального здания, куда угодила авиабомба, неслись истошные вопли и стоны. В момент попадания внутри вокзала было много людей. Сколько их погибло и сколько осталось в живых – никто не знал. Вася увидел, что по земле из-под рухнувшего строения течет мутный красный ручей с белой пеной сверху. Он догадался, что это кровь убитых пассажиров.

Василий подошел к плачущей девочке и взял ребенка на руки. Матери уже ничем нельзя было помочь. Девочка вырывалась, а вскоре с ней началась истерика. Василий не знал, что делать с ребенком. Подошла пожилая дама забрала у Васи плачущую девочку и отнесла ее к себе домой. Вокруг бегали и военные, и гражданские люди, что-то кричали, выводили оставшихся в живых из разрушенного здания вокзала. Женщина, взявшая ребенка, спросила у Василия: «Сынок, почему так?» Она горько заплакала. Что мог ей ответить молодой военный?

Перед отправкой на фронт курсантам сказали, что в Ельне их ждут танки, на которых они пойдут в бой. Встретить их должен был какой-то офицер. С неба послышался щемящий душу гул. Василий посмотрел вверх и увидел армаду летящих немецких самолетов. На крыльях ясно были видны зловещие черные кресты. Всех, кто был на станции, охватил дикий ужас.

Люди метались, падали на землю. Началась паника. Пассажиры, пережившие один налет и бомбежку, не ждали второго.

Однако самолеты полетели дальше на восток бомбить следующую станцию или город, неся в своих бомболюках разрушение и смерть. Василий и другие командиры-танкисты, одетые в новую форму, с пистолетами и кожаными коричневыми планшетами на боку, не выглядели испуганными. Но в голову им лезли речи преподавателей: «Мы будем бить врага на чужой территории малой кровью». Однако враг, напротив, уже хозяйничал на нашей земле, и лилась не малая, а большая кровь. Враг топтал родные поля и луга, нагло, без приглашения, ворвался в родной дом, где старая бабка Лукерья пекла маленькому Ваське оладушки из лебеды, где по утрам будил его рыжий задиристый петух и где после дождя он босиком бегал по лужам.

Бывшие курсанты топтались в пыли привокзальной площади станции, курили, переговаривались и поглядывали на небо. Ровный строй фашистских бомбардировщиков, сбросив бомбы на следующей станции, возвращался назад на запад – на аэродромы Румынии и Венгрии. Знали ли немецкие летчики, сколько безвинных жертв осталось лежать на земле после их налета? Сколько погибло женщин, детей, стариков? Наверное, знали, но по приказу делали свою работу, свое черное дело. Символ жестокой и неумолимой силы – молох войны – пришел в действие, и никому не было пощады.

К молодым танкистам подошел седой майор. Он был одет в пыльный комбинезон. На голове – фуражка с оторванным наполовину козырьком. Майор весело и непринужденно спросил:

– Из Тамбова, соколы?!

– Да! – хором ответили прибывшие офицеры.

Майор снял фуражку, посмотрел на оторванный козырек, потом достал из кармана носовой платок, громко высморкался и откашлялся. Вояка был слегка навеселе. Вид его – бодрый и решительный. Карман брюк майора оттопыривался, и там что-то умиротворяюще булькало. «Наверное, фляжка со спиртом», – подумал Вася.

– Танков нет! – сообщил майор уже угрюмо, вытер платком потный лоб и продолжил: – Танковая бригада находилась в восьмидесяти километрах отсюда, вела бои и попала в окружение. Немцы прорвались к Ельне. В пятнадцати километрах идет бой, а танкисты пытаются выйти из кольца. Вот что, ребята, ядрена вошь, На складе около военкомата лежат недавно полученные пулеметы. Там солдаты сейчас их грузят в полуторку. Есть десятка два-три ящиков с пулеметными лентами и патронами. Грузят и ящики с «коктейлем Молотова» на случай отражения танковой атаки. Есть два ящика гранат, по две на каждого. Не дрейфьте, хлопцы, бегом за мной!

На вокзале суетились еще несколько майоров и капитанов, которые встречали пополнение из других родов войск. Они что-то кричали прибывшим военным, громко матерились, забирали свои группы и бежали туда, где гремела канонада, где сверкал огонь и откуда шел едкий дым, заволакивающий полнеба. Клубы дыма черными рваными одеялами накрывали станцию и город.

Нестеренко, а именно такая фамилия была у встретившего танкистов майора, крикнул: «Быстрей, братва!» – и побежал вперед, в сторону водонапорной башни. Ребята бросились вдогонку. Василий, споткнувшись о камень, чуть не упал, чертыхнулся и побежал за группой. Пробежали метров триста. Все вокруг заволокло зловещей дымовой завесой, которая закрыла солнце. Везде, куда ни глянь, горели дома, заборы. Повсюду метались обезумевшие люди.

Майор Нестеренко, Вася и еще четырнадцать танкистов подбежали к ветхому деревянному зданию, которое уже догорало. Сыпались искры, огонь лизал остатки деревянных балок. Дерево дымило и трещало. За пожарищем оказалось двухэтажное кирпичное здание военкомата, а неподалеку находились склады. Около одного из них стояла полуторка, нагруженная большими деревянными и железными ящиками. Около машины толпилась группа оборванных солдат, которые нервно курили махорку. Нестеренко открыл один из ящиков. Из него черным вороном блеснул пулемет в заводской смазке. Прибежавшие офицеры, увидевшие вместо танков пулеметы, неприятно удивились и недоуменно разинули рты, а лейтенант, по прозвищу Кваша, простодушно спросил у майора:

– Мы танкисты, зачем нам пулеметы?

Майор заорал, сопровождая крик матерной бранью:

– Я вам русским языком сказал, что танков нет, они в западне, и неизвестно – вырвутся из нее или нет. Вас что, в училище не учили обращаться с пулеметом? Может, вы и гранаты бросать не умеете? Прислали недоделков на мою голову!

– Пулемет мы хорошо знаем и гранаты бросим. Что нам делать? – спросил Василий у злого майора.

– Снять штаны и бегать! – ответил Нестеренко. – Залезайте быстро в кузов и поехали!

– Куда?

– Коту под муда! На передовую! Немцы в пятнадцати километрах! Мать твою!.. – заорал фронтовик и уже потише с ноткой удовлетворения в голосе сообщил салагам приятную новость:

– А среди пулеметов есть один «Максим».

Лейтенант по прозвищу Гавка, а по имени Гаврик сморозил: «А на «Максима» нас не учили!»

Тут майор позеленел, глаза его выкатились из орбит, и он гавкнул:

– А чему вас учили?!

Потом вытащил из кармана брюк фляжку, хлебнул спирта, вытер губы рукавом гимнастерки и прокричал:

– Лезьте, мудаки, в кузов и садитесь на ящики.

Необстрелянные и не нюхавшие пороху лейтенанты залезли в кузов полуторки и разместились на ящиках с пулеметами и патронами, поплотнее прижались друг к другу. Кто-то хотел закурить и стал скручивать «козью ножку».

– Ты что, охренел?! Хочешь, чтобы мы взлетели на воздух? Ты же сидишь на «коктейле»! – рявкнул Нестеренко. – Трогай! – крикнул он солдату-водителю.

Поехали в поле. Совсем близко филинами ухали пушки. Беспрерывно строчили пулеметы. С жутким воем и грохотом рвались мины и снаряды. В нескольких километрах впереди шел бой. В небе стрижами носились немецкие «юнкерсы» и наши «ястребки» – истребители.

Из кустов неожиданно ударила автоматная очередь. Пули попали в самый верх кабины, но водитель не пострадал. «Диверсант!» – проговорил майор, а машина с лейтенантами, не останавливаясь, промчалась дальше. Майор успел несколько раз пальнуть по кустам, где засел вражеский лазутчик. Нестеренко не дрогнул, не пригнулся, и это вызвало уважение у ребят, еще не видавших врага в лицо.

Лейтенант по прозвищу Гвоздь, ростом метр девяносто семь, вдруг спросил майора:

– Товарищ майор, можно по-маленькому?

Нестеренко хотел матюгнуться, но удивленно поднял белесые брови, зачем-то погладил рукой по карману, где лежала пустая фляжка, сглотнул вязкую слюну и раздраженно ответил:

– Может сразу по-большому?! Там, – махнул он вперед рукой, – ваши товарищи умирают. Ссы в штаны!

Вскоре показались доты, земляные валы и траншеи. В них копошились люди в зеленых гимнастерках, шла какая-то работа. Это была вторая линия обороны. Бой шел в километре впереди.

Остановились, выгрузили ящики из машины и рассредоточились по траншее. Разобрали боеприпасы. Пулеметы установили на бруствер, ящики вскрыли топором, вытащили из них «коктейль», гранаты и пулеметные ленты и положили все на земляные выступы траншеи. Гвоздь за кустом справил малую нужду и возился с «Максимом», к которому не оказалось подходящих патронов. Этот пулемет времен гражданской войны оказался нужен бойцам, как козе баян, а попу – гармонь.

Приготовили пулеметы к бою, покурили махорки, почти не разговаривали и молча ждали, сами не зная чего. Солнце палило нещадно. Стояла полуденная июльская жара. В небе проплывали редкие белые облачка. Недалеко от траншеи находилось ржаное поле. Золотые неубранные колосья осыпались зерном, не дождавшись уборки. Колхозники не успели собрать богатый урожай и ссыпать его в закрома. Во ржи громко кричал коростель. Высоко в небе парили и жалобно попискивали жаворонки.

– Попить бы! – мечтательно произнес Гвоздь.

– Помолчал бы, – проронил Кваша, облизнув пересохшие губы.

В траншее наступила относительная тишина. Майор ушел искать командование обороной, чтобы уточнить задачу и поискать пулеметные ленты для холостого «Максима». Впереди продолжали стрелять минометы, палили пушки, строчили пулеметы. Самолеты улетели. Танков не было. Неподалеку рыли траншеи и окапывались люди в гражданской одежде – наверное, ополченцы. Среди них было несколько женщин в белых косынках на головах. Одна кареглазая дивчина, задорно посмотрев на молодых ребят, спросила:

– Пулеметчики?

– Нет, мы танкисты! – ответил за всех Гвоздь.

– А где же ваши танки? – допытывалась кареглазая.

– Были бы танкисты, а танки найдутся!

– Хочешь на танке покататься? – спросил Кваша.

Дивчина хохотнула:

– С тобой да. А тот – длинный, – кивнула она в сторону Гвоздя, – в танк не влезет!

– «Броня крепка, и танки наши быстры!» – запела девушка звонким голосом и убежала к подругам.

У танкистов не было саперных лопат, и углублять траншеи, неглубоко вырытые, было нечем. Поэтому они сникли и думали, как зарыться в землю поглубже.

– Пожрать бы! – вздохнул голодный Кваша.

Все были голодны, дорожный паек умяли в пути и почти сутки ничего не ели.

– Зря все в поезде сожрали, – посетовал Гавка и проглотил слюну.

Подошел майор: сел на камень, жевал колосок и смотрел на запад грустными глазами. Его томило предчувствие чего-то страшного, неизвестного. Он увидел во ржи серую куропатку с тремя серыми комочками-птенцами. Серая куропатка весело резвилась вместе с цыплятами, которые бегали вокруг матери на нетвердых ножках, пищали и смешно мотали головками. Гонялись за кузнечиками и бабочками. Потом взрослая куропатка села, затихла, задумалась, поглядывая то влево, то вправо. Она сама и ее маленькие дети не чувствовали приближающейся беды. Не знали о том, что через час или два запылает рожь, загудит земля. По полю, сминая колосья, пойдут железные машины, затопают чужие кованые сапоги. Она не знала о том, что не выживет в этом аду, она сама и ее маленькие дети-цыплята сгорят в огне и превратятся в комочки серого пепла.

Ополченцы и девчата помогли военным углубить окопы, потом ушли на свои позиции. Вооружены они были чем попало. Бородатый мужик держал в руках охотничью двустволку, парни помоложе прижимали к себе обрезы. Где им было взять настоящее оружие? Его-то кадровым военным не хватало. Обрезы лежали в глубоких ямах-тайниках еще со времен гражданской войны, раскулачивания, а теперь вот пригодились.

Немецкие танки загрохотали внезапно, как гром среди ясного неба. Злобно лязгая гусеницами, бронированные машины сминали все на своем пути: застоявшуюся рожь, сидевших в ней куропаток и кузнечиков. На поле танки чувствовали себя хозяевами. Их было не менее полутора десятков. За машинами густой цепью шла пехота в серых мундирах. Майор Нестеренко погладил рукой по карману с пустой фляжкой, вздохнул, поправил фуражку с почти оторванным козырьком и зычно крикнул:

– Приготовиться к бою! Ну что, соколы мои, постоим за Родину! Покажем немчуре кузькину мать!

Потом, глянув на Васю, крикнул:

– Ты, чубатый, командуй. А я пойду подбодрю ополченцев и тут же вернусь. Не бойтесь фрицев, стойте насмерть! Как зовут тебя?

– Василий.

– Из казаков?

– Нет, из Сибири.

– Ну, сибиряк, не подведи, командуй ротой!

– Какая рота? Полтора десятка необстрелянных бойцов – рота?! И где обещанные танки?! – крикнул Вася в лицо старшему командиру.

Майор ничего не ответил и ушел в соседние траншеи.

Не дойдя до оборонительного рубежа нескольких десятков метров, танки остановились и открыли огонь из пушек и пулеметов, поливая наши позиции свинцом и железом. Спустя минуту ухнули немецкие минометы – страшное оружие! Мины летели вверх, с шипением и воем падали в траншеи, а потом следовали разрывы. Комья вывороченной земли, осколки мин разлетались в разные стороны, круша и сметая все живое.

Наши бойцы не стреляли – нужно было танки и пехоту подпустить ближе. Одной миной разворотило пулемет и убило двух лейтенантов. Они не успели повоевать, не успели сделать хотя бы один выстрел. Третьего бойца ранило в ногу, но он не отошел от пулемета, только скрипел зубами и продолжал вести огонь. У ополченцев тоже были большие потери. Минометы, сделав черное дело, замолчали.

Рычащие громадины танков двинулись дальше, а за ними шли пехотинцы с короткоствольными автоматами. Танки все ближе, ближе... Вот уже видны жерла пушек, стволы пулеметов. Двадцать! Пятнадцать метров!

– Огонь! – скомандовал Вася.

Застрекотали, затакали наши пулеметы. Полетели в немецкие танки гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Немецкая пехота открыла по оборонявшимся огонь из автоматов. От удушливого черного дыма нечем было дышать, от разрывов снарядов лопались перепонки в ушах, серой пылью забивало глаза и уши. Гром, вой, пальба, стоны раненых – все смешалось в сплошной кромешный ад. Гарь, копоть, треск земли, снопы пламени. Казалось, что небеса рушатся на тебя. Вот загорелся и остановился один танк, потом другой... Третьей машине граната попала в гусеницу, и танк крутился на месте. Вспыхнула горючая смесь на четвертом танке, и он тоже остановился, слепо поводя стволом пушки по сторонам. Падали скошенные кинжальным огнем пулеметов немецкие солдаты. Десятками вражеских трупов было усеяно ржаное поле. Раненые по-волчьи выли, отползали назад.

Гвоздю пуля угодила в самое сердце. Умер он мгновенно. От пуль и осколков погибли еще четыре лейтенанта. Гавке осколком от снаряда снесло полчерепа. Он, смертельно раненный, весь в крови, лежал в траншее, а рядом с ним валялся разбитый пулемет. Еще два пулемета были повреждены прямым попаданием. В живых оставались Василий, Кваша и еще пятеро ребят, двое из которых были ранены: один в руку, другой в живот. В траншею с выпученными от ужаса глазами спрыгнул майор Нестеренко:

– Держитесь, ребята! – Он прильнул к осиротевшему пулемету и стал поливать из него немцев огнем.

Раненые бойцы подавали ему ленты. Оставшиеся в живых русские парни продолжали бросать гранаты до тех пор, пока они не закончились. Подбили еще три танка, которые факелами горели в трех метрах от окопов. Из них выскакивали обезумевшие танкисты. Одежда на них горела. Они валялись по земле, дико крича «майн гот!», сгорая заживо. Один танкист в горящем комбинезоне свалился в траншею, и Кваша заколол его ножом. Несколько немцев добрались до наших окопов. Схватились в рукопашной. На Васю навалился толстый рыжий немец, схватил за горло и стал душить. Василий был не из слабаков, вырвался и ударил немца пистолетом по голове. Фриц упал, и Василий выстрелил из пистолета ему в голову.

Кваша сцепился с долговязым фрицем. Немец был жилист и силен. Он ударил Квашу прикладом по голове, а потом выстрелил ему в грудь из автомата. Вася не успел помочь товарищу, так как боролся с толстым немцем и уже потом выстрелил из пистолета долговязому в живот. Тот рухнул как подкошенный, но Квашу было уже не спасти. В этой схватке погибли не только все немцы, но и наши пятеро ребят. В живых остались лишь седой майор Нестеренко и Василий. Недобитые немецкие танки повернули назад и, зло рыча моторами, скрылись там, откуда пришли. От наступавшего немецкого батальона в живых почти никого не осталось.

Поле было густо усеяно убитыми русскими и немецкими солдатами. Одни нашли смерть, придя на чужую землю, другие защищали свою Родину и тоже погибли.

Снова ухнули немецкие минометы, потом разрыв, удар, и оглушенный Вася упал в траншею. Когда спустя некоторое время он пришел в себя, то увидел лежащего рядом майора Нестеренко, по виску которого струйкой текла алая кровь. И еще... О чудо! Это невероятно! Во ржи, исполосованной гусеницами танков, под кустом, Вася увидел живую нахохлившуюся серую куропатку. А под ее брюшком копошились пушистые серые комочки, ее птенцы, ее дети куропатята. Как они смогли выжить в этом аду? Непонятно.

Под Ельней погибли все пятнадцать танкистов, молодых лейтенантов, кроме моего отца. Он остался жив, всю жизнь скрипел зубами, переживал, что не погиб вместе со своими товарищами.

За этот бой отец был награжден медалью «За отвагу», а позже получил и орден Отечественной войны. В октябре сорок первого, в битве за Москву, в одном из боев ему оторвало левую руку и ранило в голову. На этом война для него была закончена. Полгода он провалялся в госпитале, стал инвалидом.

Во время войны, по приказу Сталина, инвалидов из армии не увольняли, находили им работу. Отец работал в военкоматах Харькова, потом Омска, где в сорок третьем году родился я. Девушка Валя с длинной косой дождалась своего Василия, стала моей матерью и матерью еще двоих детей. Для любви инвалидность отца помехой не оказалась. Отец заочно окончил Московский юридический институт. В пятидесятых годах его восстановили на работе в прокуратуре. Он работал следователем, юрисконсультом до конца своей жизни. Отец был чутким, веселым и образованным человеком, на работе и в семье его очень любили. Но война, ранения, потрепанные нервы давали о себе знать. Нечего греха таить – отец любил выпить. Но, заложив за воротник, становился добрее, любил потолковать о жизни, о науке, фантазировал. Верил в антимир, параллельные миры, в разумную жизнь на других планетах.

Умер отец в 1981 году в возрасте шестидесяти одного года от инфаркта. Ускорили смерть ранения, полученные им на фронте. В то время я работал следователем на Камчатке. Помню, что летом жена с детьми уехали в отпуск на море. В один из дней на душе у меня заскребли кошки, заболело сердце, было не по себе. Я почувствовал, что случилось что-то непоправимое. Вечером на меня набросилась большая собака и сильно покусала руку. Утром я получил телеграмму из Волгограда о том, что умер папа. Я очень любил и боготворил своего отца, подражал ему во всем, гордился им. Буквально за сутки тремя самолетами я добрался до Волгограда и успел похоронить отца. Хоронили его с почестями, с военным оркестром. Мама пережила отца на двадцать лет, и ее похоронили в могиле рядом с мужем. Каждый год я прихожу на эти могилы, убираю их и кладу цветы.

Вечный покой вам, мои дорогие родители. Пусть земля, которую вы защищали, будет вам пухом!

Владимир ЛЕБЕДЕВ

ГРАД НЕВИДИМЫЙ

«И сей град Большой Китеж невидим стал и оберегаем рукою божиею, – так под конец века нашего многомятежного и слез достойного покрыл Господь тот град дланию своею». «Повесть и взыскание о граде сокровенном Китеже»

Что скрывает Светлояр

Невидимый град Китеж. О нем написаны стихи, рассказы, романы, Римский-Корсаков сочинил даже оперу, а живописцы Нестеров, Рерих и Илья Глазунов писали на берегах озера Светлояр картины.

Какая же тайна притягивает сюда православных со всей Руси уже много веков?

И вырос град святой...

Озеро Светлояр расположено в Нижегородской области, близ села Владимирского Воскресенского района, в бассейне Люнды, притока реки Ветлуги. Длина озера – 210 метров, ширина – 175 метров, а общая площадь водного зеркала – около 12 гектаров. До сих пор нет единого мнения, как возникло озеро. Кто-то настаивает на ледниковой теории происхождения, кто-то отстаивает карстовую гипотезу. Есть версия, что озеро возникло после падения метеорита.

Само слово «Светлояр» можно перевести как «Светлое озеро» или «Озеро Солнца», если считать что частица «ра» происходит от Ярила – языческого бога солнца.

Согласно легенде, князь Юрий Всеволодович, сын Всеволода Большое гнездо, «пристал к берегу у Малого Китежа, что стоит на берегу Волги, и отстроил его». Позднее князь нашел красивое место на берегах озера Светлояра, где он решил построить город Большой Китеж. В книге XVII века «Китежский летописец» сообщается, что князь «приехал к озеру, именем Светлояру. И увидел место то, необычайно прекрасное и многолюдное. И по умолению его жителей повелел благоверный князь строить на берегу озера того Светлояра город, именем Большой Китеж, ибо место то было необычайно прекрасно, а на другом берегу озера того была дубовая роща».