Текст книги "Искатель, 2010 № 10"

Автор книги: Владимир Лебедев

Соавторы: Александр Юдин,Сергей Юдин,Сергей Саканский,Владимир Соколов,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Annotation

«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.

В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах – ежемесячно.

ИСКАТЕЛЬ 2010

Содержание:

Александр и Сергей ЮДИНЫ

Часть третья

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцатая первая

Глава двадцатая вторая

Сергей САКАНСКИЙ

Владимир СОКОЛОВ

Владимир ЛЕБЕДЕВ

INFO

notes

1

2

ИСКАТЕЛЬ 2010

№ 10

*

© «Книги «Искателя»

Содержание:

Александр и Сергей ЮДИНЫ

ЖЕЗЛ АССУР. ЮДОЛЬ СКОРБИ

повесть

Сергей САКАНСКИЙ

ПУГАЛО

повесть

Владимир СОКОЛОВ

ЭТО БЫЛО ПОД ЕЛЬНЕЙ

рассказ

Владимир ЛЕБЕДЕВ

ГРАД НЕВИДИМЫЙ

историческое расследование

Александр и Сергей ЮДИНЫ

ЖЕЗЛ АССУР

ЮДОЛЬ СКОРБИ

Середина XXII века; после глобального потепления, Третьей мировой войны и прочих катаклизмов большая часть цивилизованного мира обрела наконец вожделенные покой, благополучие и даже добилась известного процветания под благодатной сенью вселенской теократии. Конечно, кое-где порой случаются мелкие неприятности. Так, с некоторых пор целый ряд монастырей, ешивов, медресе и иных общин, относящихся к ведению Всемирного Совета Монотеистических Церквей (ВСМЦ), ни с того ни с сего подверглись настоящему нашествию представителей «адова» и «небесного» воинств. Это создает нездоровый ажиотаж, а порой сеет настоящую панику среди добропорядочных мирян и усердного в вере клира. Для расследования упомянутых инфернальных явлений Священная Конгрегация Веры направляет едва ли не лучшего своего сыщика – нунция-дознавателя Ассура (в миру – Георгия аль Рашида).

В двух предыдущих частях Ассур уже побывал в аркадийской обители на Крите и в одном из монастырей Великоморавского княжества. Ныне путь его лежит в благословенные пределы Ичкерийского имамата.

Часть третья

ЮДОЛЬ СКОРБИ^[1]

Глава шестнадцатая

IN PARTIBUS BARBARORUM^[2]

Вот злонравия достойные плоды! Д. И. Фонвизин

По неширокой лесной дороге-просеке огромным бронированным удавом ползла танковая колонна. Чудовищные допотопные механизмы слепо перли вперед, куроча землю, дробя камни, рыча, лязгая и громыхая в клубах грязного сизого дыма. Впереди гусеничных монстров катилась волна невыносимого зловония из ядреной смеси смрадных выхлопов и густого чада от раскаленного металла.

Лишь спустя без малого час нескончаемая змея рыкающих боевых машин наконец оборвалась и хвост ее скрылся за дальним поворотом, а замерший от ужаса лес вновь стал наполняться жизнью: щебетом птиц, сухим стрекотом цикад, гудящим писком комариных полчищ и шелестом листвы.

Ассур выбрался из своего укрытия – пещероподобного дупла тысячелетнего чинара – и спустился на землю. Судя по тому, что техника двигалась на юго-восток, имам вновь решил призвать к порядку одно из вассальных ханств, шамхальств или кайтагств Закавказья. Скорее всего, Ширванское либо Щекинское. Потому как карабахские, Гянджинские и талышские владетели давно не доставляли никаких поводов для беспокойства властям Ичкерийского имамата, чему в немалой степени способствовало нахождение одной половины их ближайших родственников в качестве почетных аманатов при грозненском дворе и набальзамированных голов второй половины – на кольях вокруг личной резиденции наместника Аллаха, меча Пророка, великого Хаджи-Додыра Мойдова.

Убедившись в том, что дорога совершенно безлюдна, Ассур быстро перемахнул на другую ее сторону и стал стремительно углубляться в чашу, петляя по едва приметной, поднимающейся в гору тропке промеж дубов, карагачей и буков, ныряя в густые заросли самшита и кизильника, ловко преодолевая древесные завалы и полосы колючих кустарников. Вскоре подъем стал заметно круче, слева и справа показались провалы узких и глубоких ущелий, а тропинка сделалась сперва едва различима, после же исчезла вовсе. Впереди виднелись скалы, лесистые гребни и зеленые травяные отроги Главного, или Водораздельного, хребта, между которыми мелькали, подобно серебристым лентам, Терек и впадающие в него реки и ручьи.

Солнце уже перешло далеко за полдень, когда Ассур добрался до небольшой гранитной скалы, очень похожей по своему виду на языческий жертвенник. Скала имела не более шестидесяти метров вышины; верхняя часть была плоской, но совершенно недоступной, нижняя спускалась к земле покатостью, по которой могла вскарабкаться разве обезьяна, а не человек. На половине ее высоты виднелось незначительное круглое отверстие и перед ним длинная горизонтальная скважина, открывавшая вход в обширную, но абсолютно неотличимую от подножия пещеру. Именно тут и находился его временный лагерь.

Место для тайной стоянки Ассур выбрал не случайно. Он знал, что здешние леса почти непроходимы для тех, кто незнаком с местностью и всеми проложенными в них воровскими тропами. Вековые неохватные стволы теснились здесь друг возле друга; корявые пни и корни деревьев, вырванных частыми в этих краях бурями, загораживали дорогу со всех сторон; колючие кусты и тысячи нитей от вьющихся растений, снабженных острыми, нередко ядовитыми шипами и широкими листьями, пересекали путь и составляли непроницаемую сеть, через которую можно было прорваться разве только с помощью топора и лазерного ножа.

Охотники тут показывались не часто: крупных зверей, вроде допотопных медведей, кабанов и диких коз, не говоря уже о позабытых зубрах или барсах, в кавказских лесах давно не водилось, а из мелкой живности попадались разве только лисы, куницы да шакалы. Последних, правда, было несметное количество.

И вообще, лучше этой самой природой устроенной крепости нельзя было и придумать для убежища. Продолговатая скважина защищалась натуральным бруствером, сверху ее прикрывал нависший широким козырьком уступ; отверстие можно было баррикадировать, в случае нужды, камнями, лежащими во множестве на дне пещеры, а самая скала едва виднелась среди непролазной чащи дремучего горного леса.

Ассур ловко преодолел неприступный на вид подъем и зашел в пещеру. В дальнем углу ее матово поблескивал обтекаемый серебристый корпус нового аэромоба-амфибии, предоставленного в его распоряжение Священной Конгрегацией. То был, по уверению Генерала-хранителя, аппарат наисовершеннейшей конструкции, вместивший в себя все последние достижения технической и дизайнерской мысли.

Действительно, аэромоб, или, правильнее, аэроморф, показал себя во время перелета сюда из Великой Моравии с самой хорошей стороны. В отличие от своих предшественников он имел повышенную безопасность эксплуатации в режимах вертикального взлета и посадки, а также – что немаловажно – исключительную экономичность подьемно-маршевой силовой установки. Это транспортное средство воистину нового поколения оказалось легким и стремительным, как самолет, и, при желании, экономичным, будто велосипед. Его композитный двигатель работал практически на любых видах топлива и даже на сжатом воздухе, а при необходимости легко переходил в реактивный режим. Но самое главное, его можно было использовать не только как летательный аппарат или авто, но и в качестве катера или подлодки, ибо он был приспособлен для форсирования значительных водных преград и погружения на небольшие глубины.

Аэроморф состоял из расположенной в передней части эллиптического складывающегося монокрыла закрытой кабины весьма рациональной формы, гарантирующей при сохранении комфорта наименьшее аэродинамическое сопротивление, и пары тяговых установок в виде компактных поворотных мотогондол. Шасси комплектовалось из двух убирающихся задних колес и тоже убирающихся вместе со стойкой спаренных передних колес; по воде аппарат мог передвигаться как за счет турбодвигателя, так и на воздушной подушке, а взлетать и садиться практически на любую поверхность с минимальным диаметром около пяти метров.

Короче говоря, это было вполне подходящее средство передвижения. А если прибавить к прочим характеристикам пуленепробиваемый корпус из усиленного волокнистого пластика, грузоподъемность до трехсот тридцати пяти кило, совершенный бортовой управляющий компьютер и максимальную скорость в восемьсот пятьдесят километров в час, при крейсерской – в шестьсот шестьдесят шесть, то можно понять, отчего нунций весьма трепетно отнесся к сему презенту и не решился явиться на нем прямо в столицу имамата. Он хорошо помнил, что воровство, в особенности же наиболее выгодный бизнес по угону аэромобов, считается у горцев отнюдь не за постыдное, но, напротив, за весьма почетное ремесло; стыдно только быть пойманным наделе.

Конечно, навряд ли кто осмелился бы посягнуть на служебный транспорт нунция СКВ, но Ассур намеревался явиться в столицу инкогнито, чтобы изначально получить некоторый простор для действий. Он вообще любил есть собственными зубами и не находил вкуса в пище, которую ему клали в рот уже разжеванной. Оттого-то и замыслил первоначально самостоятельно, без неизбежной – в случае официального визита – опеки ознакомиться с обстановкой и положением дел; разведать и разнюхать все, что возможно, а уж после представляться ко двору. Поэтому и с аэроморфом почел за благо не рисковать.

Нынешнюю ночь Ассур полагал провести в пещере, а это безусловно влекло необходимость заняться приготовлениями к более или менее комфортному ночлегу.

Ночи в горах обыкновенно довольно прохладны, и нунций загодя, еще перед тем как отправиться на разведку, запасся сухим валежником и хворостом. Теперь он частично заложил вход в пещеру камнями, чтобы огонь невозможно было увидеть из леса или с воздуха, и развел костер. О дыме он не беспокоился: по мере приближения сумерек над горами начинал куриться плотный белесый туман, совершенно скрывающий жидкую струйку от его импровизированного очага.

Затем нунций спустился со скалы и, не дожидаясь вечерней росы, живо накосил лазерным ножом несколько охапок свежей сочной травы, вымахавшей здесь много выше человеческого роста. Эти охапки он с некоторым трудом в два приема затащил в свое убежище и устроил из них вполне приличную лежанку.

Никакой посуды – ни котелка, ни чего-либо похожего – у Ассура с собой не было, поэтому он ограничился тем, что выгреб из кострища немного углей, уложил на них плоский камень и, когда тот достаточно накалился, принялся разогревать на его ребристой поверхности прихваченные в дорогу сэндвичи с телятиной; по мере приготовления он их с аппетитом поедал, запивая коньяком из дорожной фляжки. Чего-чего, а соблюдать пост в планы нунция не входило – он твердо верил, что всякие пессимистические умонастроения коренятся по преимуществу именно в пустом желудке.

Таким образом, он устроился в своем походном бивуаке совершенно по-домашнему.

Южная ночь завесила вход в пещеру пологом непроглядной тьмы. Снаружи доносились неясные шорохи и таинственные звуки, похожие на приглушенные стенания. Казалось, там бродят голодные лесные духи – алмасы. Те самые, что, по поверьям местных жителей, являются обыкновенно одиноким путникам в образе свирепых волосатых женщин с железными зубами и любят плясать лунными ночами на высокогорьях, подняв вверх руки и закинув за спину огромные черные груди.

Ассур подбросил в костер валежника и с удовольствием вытянулся на душистом травяном ложе. Блики огня плясали по низкому каменному своду, наполняли замкнутое пространство колеблющимся мерцающим светом и делали пристанище нунция совершенно похожим на сказочную пещеру Али-Бабы; не хватало только россыпи драгоценных каменьев и самоцветов да куч отборных динаров и полновесных дирхемов из белого серебра и желтого, чеканного золота.

Постепенно мысли его обратились к последним событиям в Великой Моравии.

Едва выбравшись из негостеприимных кутнагорских подземелий, Ассур тотчас поспешил навестить епископа Сапролегния, рассчитывая получить от того некоторые объяснения, прежде всего относительно Алимпты. Увы, когда он добрался до Градека, преосвященный профессор богословия оказался безнадежно и непоправимо мертв. Ассур обнаружил его в том же самом подвале со столь дорого обошедшимся покойному живительным источником, где они незадолго перед тем расстались. Разбухшее тело жизнелюбивого прелата грузно колыхалось в изумрудной влаге мраморного бассейна, и все свидетельствовало о том, что кто-то поспособствовал Сапролегнию принять кончину, достойную легендарного герцога Кларенса.

Проще говоря, епископа утопили в источнике с абсентом. В версию о возможном самоубийстве или несчастном случае совершенно не вписывались такие детали, как связанные за спиной руки, а равно – прикрученный к ногам утопленника кусок свинцовой трубы, хотя лицо старого пьяницы и после смерти хранило выражение совершенного покоя и умиротворения. Во всяком случае, в качестве эпитафии об ученом гедонисте вполне можно было сказать, что, беззаветно служа Господу, он сгубил и тело свое, и душу.

Из Градека нунций немедленно кинулся к мэру, но и там его ждало разочарование: Влашский двор был до отказа набит озабоченно снующими и деловитыми, будто мухи над падалью, полицейскими. На его расспросы кто-то из стражей порядка довольно уклончиво ответил, что на главу города совершено покушение, поэтому, дескать, посторонним в настоящее время вход в ратушу заказан. Пришлось предъявить «ксиву» эскувита; только после этого все двери перед нунцием немедля распахнулись и он смог беспрепятственно проникнуть на место преступления.

Там его взорам открылась натуральная «картина Дали»: пан Папелард висел над алтарем в надвратной княжеской часовне Тела Господня, распятый вниз головой и выпотрошенный, ровно жертвенный агнец, – брюшная полость несчастного была вскрыта, а кишки аккуратно развешаны по помещению и свисали буквально отовсюду – с паникадила, дароносицы, престола, кафедры, точно свежий ливер в лавке мясника.

Это был настоящий провал. Все нити, связывающие местную администрацию с таинственными потусторонними силами, оказались оборваны. Ассуру ничего не оставалось, кроме как вызвать бригаду остаповцев для оказания помощи в дознании и предотвращения возможных беспорядков, ну и доложить Генералу-хранителю о творящемся в епархии беспределе.

Как и следовало ожидать, отец Скимен не был приятно удивлен достигнутыми результатами, заявил, что нунций «облажался», что следовало прежде связаться с ОСТАПО, взять мэра и епископа под стражу, а уж после тешить свое тщеславие и лезть в треклятые катакомбы. Но при всем том не казался чрезмерно расстроенным постигшей Ассура неудачей. Причина этого стала понятна, когда глава Конгрегации с должной скорбной миной поведал нунцию, что Архипастырь Вселенской Церкви – Его Святейшество Пий-Нестор бен Хаттаб П-й – загремел в госпиталь с обширным инсультом, от какового в свои преклонные лета навряд ли сможет оправиться. При этом Генерал-хранитель позволил себе прозрачный намек на то, что, возможно, нунцию не придется выполнять свою основную миссию и осуществлять уготованное ему Конгрегацией предназначение, а все и так разрешится само собой, и даже наилучшим образом.

В заключение отец Скимен в весьма категоричной форме приказал Ассуру оставить все здешние дела на попечение остаповцев, самому же, нимало не медля, лететь в Ичкерийский имамат. По словам Генерала-хранителя выходило, что там события приняли вовсе уж неприемлемое и непредсказуемое развитие, донесения местной агентуры и провинциалов Конгрегации крайне противоречивы и туманны, потому присутствие человека, которому бы он, Скимен, мог всецело доверять, совершенно необходимо.

Таким образом Ассур и очутился здесь, во владениях наместника Аллаха и меча Пророка имама Хаджи – Додыра Мойдова.

Перед отлетом из Великоморавского княжества он, как водится, прибег к совету Вёльвы и опять-таки, как водится, получил в ответ нечто маловразумительное:

Не ходи туда, куда сам знаешь,

А когда отправишься, не обессудь:

Либо там коня ты потеряешь,

Либо сам загнешься как-нибудь!

В общем, при всей туманной расплывчатости, прогноз все равно выглядел не слишком утешительно. Конечно, только в том случае, если Вёльва имела в виду именно предстоящую ему поездку, а не что-нибудь совершенно иное.

Теперь, сидя возле костра в скальной пещере у самого подножия Большого Кавказского хребта, Ассур предпочитал не думать о полученном предсказании. Завтра ему предстояло много работы, и разумнее всего было как следует отдохнуть.

Как бы то ни было, Ассур не был опечален тем, что покинул Кутну гору. Городок приглянулся ему, он стал даже привыкать к его диковатому средневековому декадансу, походящему на ожившие фантазии Брейгеля. И вот все это в один момент странно и резко изменилось.

Еще до прибытия остаповской сотни, едва лишь разнеслись неведомо откуда взявшиеся слухи о скором ее явлении, город как-то сразу приник, замер в тоскливом ожидании: закрылись бесчисленные лавки магов, гадателей, ворожей и чернокнижников, опустели всегда прежде оживленные улицы и площади, обезлюдели кабачки, трактиры и аустерии, стих гомон зазывал и торговцев «некошным» товаром, как-то разом поблекли, потускнели цвета пряничных домиков, даже и в самом воздухе стала явственно ощущаться тяжелая давящая духота, застой и спертость – верные предвестники близящейся грозы.

Казалось, будто незримый свинцовый полог навис над городом; всеми овладели смутный страх и тревожное предчувствие грядущих недобрых перемен; обыватели, как испуганные тараканы, попрятались по своим углам, не решаясь высунуть и носа на улицу.

И вот наконец на следующий день, ранним утром, город был разбужен мерным протяжным гулом – звонили колокола всех храмов, базилик и часовен Кутной горы. Собравшихся на площади перед Влашским двором кутногорцев ожидало невиданное ими доселе зрелище. Между папертью святого Якова и ратушей был сооружен высокий дощатый помост, обитый кроваво-алой материей с черной креповой оторочкой. В центре помоста, на небольшом, похожем на амвон или плаху возвышении, перед шеренгой дюжих оста-повцев, облаченных в единообразные черные рясы укороченного армейского образца, стоял сам прокуратор Зорова-вель Эбенизер Буксберг, обергекатонтарх правежной сотни, и вперял в толпу цепенящий взор...

Обыватели со страхом вглядывались в эту недвижную, исполненную мрачной суровости фигуру, гадая, какие сюрпризы и неожиданности готовит для них изменчивая судьба.

Впрочем, и одного взгляда на застывшие черты сего нового Инститориса или Шпренгера было достаточно, чтобы уразуметь: ничего хорошего ждать не стоит.

Обергекатонтарх был плотный мужчина пятидесяти с лишним лет, с широким, плоским и каким-то деревянным лицом, очевидно никогда не освещавшимся улыбкой. Черные, гладко зачесанные волосы, разделенные безукоризненным косым пробором, обрамляли покатый и такой же плоский, как и все лицо, лоб. Взгляд его серых водянистых глаз был холодно презрителен, замечательно непреклонен и чужд всякому колебанию; выдающиеся скулы и развитая нижняя челюсть с узким, словно ножом прорезанным, злым ртом довершали общее тягостное впечатление. Каждому наблюдавшему преподобного Буксберга становилось очевидно, что человек этот затаил лютую ненависть ко всякому более живому, нежели он, то есть способному на простые эмоции существу или страдает хроническим запором.

Ассур отлично знал послужной список прокуратора Зо-ровавеля. Лет двадцать пять – тридцать тому назад тот был известен как влиятельный член Правящей Корпорации – мирового правительства «Общества Сторожевой башни», одной из последних апокалиптических сект, продолжавших рьяно отстаивать свою независимость от ВСМЦ. Удивительная свобода его разума от мыслей в сочетании с неколебимой решительностью характера, почти граничащие с идиотизмом, обеспечили юному Зоровавелю стремительный карьерный взлету «Свидетелей Иеговы», как иначе называли себя адепты «Сторожевой башни». Старейшины этой секты более всего ценили в аколитах именно послушание и не рассуждающую готовность служить вышестоящему начальству. А послушания и готовности у Зоровавеля Эбенизера имелось в избытке.

Первоначально карьера его развивалась в Солт-Лейк-Сити, куда после Потопа, поглотившего бруклинский «Вефиль» – прежнюю столицу «Сторожевой башни», – перебазировалась Правящая Корпорация, в свою очередь попутно поглотив пришедшую в упадок мормонскую церковь. Но очень скоро упомянутые похвальные качества привели Буксберга прямиком в Славянскую губернию, на пост одного из трех верховных старейшин местного Представительства иеговистов. Именно там Ассуру (тогда еще частному детективу Георгию аль Рашиду) и пришлось впервые с ним столкнуться.

Помнится, случилось это достопамятное событие около десяти лет тому назад в связи с расследованием им дела об убийстве некоего инженера-программиста Сюнькина. Незадачливый Сюнькин пал жертвой настырной пропаганды иеговистов, вступил в секту, сам принялся рьяно возвещать о близящемся кровавом Армагеддоне и в конце концов даже заделался диаконом и активным проповедником в каком-то «Зале Царства». Но однажды оказался неосторожен, выказал «дух противления». За что и понес заслуженное наказание: возмущенные «братья» решили его поучить в свойственной им остроумной, хотя и несколько старомодной манере – вспороли отступнику живот, прибили конец его кишок к колонне в своей «Зале Царства» и стали водить вокруг, покуда все кишки не намотались на колонну. От такого «поучения» несчастный не замедлил отдать Богу душу, удостоившись чести помереть точно так же, как и викинг-язычник Бродир, в свое время опрометчиво сунувшийся в Ирландию.

Аль Рашиду удалось тогда доказать, что убийство явилось делом рук сектантов – собратьев умерщвленного столь архаичным способом инженера-программиста. И хотя причастность старейшин губернского Представительства «Сторожевой Башни» установлена не была, дело получило широкую огласку. На волне общественного возмущения (впрочем, довольно вялого) Конгрегация Веры развернула масштабный крестовый поход против «Свидетелей Иеговы» – этого чирья на благородном седалище Вселенской Церкви. Кровавый казус явился желанным поводом для ВСМЦ расправиться наконец с изуверским культом и сокрушить проклятую «Сторожевую Башню». Что и было с успехом проделано в рекордно короткие сроки. Причем не только в Европейском Сообществе, но и по всему цивилизованному миру. Большинство «апостолов» и старейшин иеговистов сгинуло в застенках ОСТАПО, «Вефили» сровнены с землей, а массы сторонников, как и подобает «избранному народу», – рассеяны.

Зоровавель же уцелел. Священная Конгрегация вовремя заметила и по достоинству оценила его качества – похвальную свободу от блуждания мыслей и суждений вкупе с удивительной способностью беззаветно предаваться любой навязчивой идее, особенно – исходящей от лиц начальствующих. Бывший ярый адепт апокалиптического учения и верный аколит Правящей Корпорации, в свою очередь, с легким сердцем оставил разгромленные ряды прежних «братьев» и прильнул к живительному источнику истинной веры, вернувшись в широкое лоно Вселенской Церкви.

Более того, сочетание замечательных свойств ума и сердца, и так изначально присущих Зоровавелю, с объяснимым рвением неофита создало такую гремучую смесь из холодной ярости и служебного рвения, которая заставляла его отныне пребывать буквально в непрерывном пароксизме неизреченной ненависти ко всякому враждебному Церкви инакомыслию и превратила преподобного Буксберга в эдакого новейшего Савонаролу и Никола Реми единовременно. Он явился, таким образом, неоценимым приобретением для Священной Конгрегации и в особенности – для ее Тайного Правежного Отдела. Новая карьера Зоровавеля была еще стремительней прежней: очень быстро он получил звание прокуратора и дорос до должности обергекатонтарха, а ныне (по сведениям Ассура) его прочили аж в заместители шефа ОСТАПО – рейсхкомита Вольфа Бирюкова.

Таков был послужной список Зоровавеля Эбенизера Бук-сберга, представшего в тот день перед притихшей толпой обывателей Кутной Горы.

Речь прокуратора оказалась по-военному краткой, ибо Буксберг вообще отличался суровой скромностью и высокомерной сдержанностью – качествами, обыкновенно присущими лицам, облеченным властью. Он лишь слегка коснулся трагических причин, вызвавших его появление в городе, и без лишних предисловий и церемоний предложил мирянам поприветствовать их нового епископа и мэра.

Из-за шеренги чернорясников выступил не кто иной, как каноник Баллион Какаш, и с некоторой робостью занял на возвышении место прокуратора. Впрочем, оглядев замерших в испуге горожан, Какаш заметно осмелел, и, хотя огромные уши его пылали подобно факелам, а лунообразный лик был бледен, он постарался придать себе вид скорбной уверенности, даже как-то почти непринужденно подбоченился и обратился к согражданам с пространной увещевательной речью, которая по мере ее течения становилась все красноречивее.

Исполненная праведного негодования речь его вызвала живейший интерес у одной части собравшихся и мрачное молчание – у другой. Какаш говорил, будто не далее как вчера он открыл для себя, что буквально среди всех классов и разрядов населения его родного города поселился порок. Многие миряне крайне редко посещают храмы и по полгода и долее не были на исповеди; повсеместно укоренились пьянство, разгул и распутство, распространение каковых он приписывает именно такому отчаянному положению, когда миряне пренебрегают духовным окормлением и вынуждены искать замену в опьяняющих напитках и сугубом разврате. Он брался доказать перед Священной Конгрегацией и Его Светлостью Святополком IV существование в городе нечестивых союзов и общин, имеющих целью отвратить подданных от Церкви и обратить их к культу идоло– и дьяволопоклонства. Он докажет это, притянув к ответственности нечестивых шинкарей и шинкарок, таких как известный всем Соломон бен Ашмай или Сара Осборн, и докажет также, что эти и подобные им люди поддерживали между собой общение с помощью тайных знаков и слов вроде «Мой поклон Анчипке!», «Здоров ли Роберт Артиссон?» или «Какова погодка в четвертом росщепе Злых Щелей?» и многих других. Уже имеются не вызывающие никаких сомнений в их достоверности показания нескольких прославленных своей честностью мирян, засвидетельствовавших под присягой, что видели, как упомянутые Соломон и Сара изготавливали в безусловно преступных целях некие колдовские порошки и мази из внутренностей черных кур, неведомых ужасных червяков, дурманящих трав, ногтей и волос покойников, мозга некрещеных детей, совокупно сваренных в черепе загодя обезглавленной обезьяны на огне из дубовых листьев. Он и сам был невольным и негодующим очевидцем результатов гнусного ремесла этих людей. Ибо когда на днях одна из самых набожных и юных его прихожанок осмелилась неодобрительно отозваться о стряпне упомянутой шинкарки Осборн, то немедля ощутила сильные боли в желудке, урчание во всех полостях тела, и в конце концов несчастную девицу на глазах изумленной публики стошнило иголками, булавками, волосами, перьями, пучками ниток, кусками стекла, оконными гвоздями, деревянной втулкой, стальным ножом длиной примерно в пядь, яйцами, ватой, пряжей, двумя огромными пуговицами, тремя использованными кондомами, парой гигиенических прокладок и рыбьей чешуей. Именно такое печальное положение заставило вышестоящие власти возложить на одного человека (а именно, на него, Баллиона Какаша) оба бремени – и сан епископа, и должность градоначальника. И он не успокоится, покуда не изменит это печальное положение, во-первых, путем запрещения под угрозой наисуровейших кар всех видов торговли разными магическими предметами, атрибутами и принадлежностями ведовского ремесла, во-вторых, беспощадного закрытия большинства питейных заведений, особенно подозреваемых в распространении нечестия и разврата. В целях отвращения жителей от пагубы и греха винопития, оказывающего разрушительное воздействие не столько на здоровье, сколько на нравы, цены на абсент решено увеличить втрое, дабы каждый из кутнагорцев имел возможность трижды подумать, прежде чем обречь на разорение свое семейство, а обрекши, принес бы по крайней мере сугубую выгоду городской казне. Он же, со своей стороны, принимает на себя обязательство полностью искоренить во вверенной ему епархии не только всякие сношения с нечистым, колдовство и ересь, но и само воспоминание об оных. С этой целью он уже внес соответствующий законопроект в канцелярию Его Светлости, который безусловно доставит городу неувядаемые блеск и славу.

Закончив говорить, Баллион Какаш молитвенно воздел длани к небесам, как бы призывая самого Господа помочь слуге своему в нелегком деле исправления нравов заблудшей паствы. Наружность прелата выражала при этом величайшее смирение и святость, так что даже казалось, будто в тот момент в жилах его струилась отнюдь не кровь, но елей.

Та меньшая часть собравшихся, что благосклонно слушала речь нового мэра-епископа, выразила свое одобрение шумными рукоплесканиями и возгласами, большинство же безмолвствовало. Только один человек в толпе выкрикнул нечто протестующее, но его быстро арестовали выросшие будто из-под земли остаповцы и тотчас увели.

Глава семнадцатая

О ФИДЕИЗМЕ И ДРАКОНАХ

Я спал – и гнетущего страха

Волненье хотел превозмочь –

И видел я сон – будто светит

Какая-то странная ночь.

Дымясь, неподвижные звезды

В эфире горят, как смола,

И запахом ладана сильно

Ночная пропитана мгла. Я. П. Полонский

Нунций снова подбросил в затухающий костер сухого хвороста и откинулся на травяное ложе. Неожиданно внимание его привлекло нагромождение камней у задней стены пещеры. До сих пор он принимал эти кучи за бесформенные базальтовые валуны или объемистые глыбы глины. Теперь же причудливая игра света и тени заставила его приглядеться к ним внимательнее. Ассур поднялся с лежанки и подошел ближе. Действительно, то, что раньше представлялось ему лишь частью естественной осыпи, оказалось фрагментами полуразрушенных глиняных скульптур, выстроившихся в ряд вдоль торцевой части его горного логова.

Шесть изваяний изображали людей, причем каждая тройка стояла гуськом, в затылок друг другу, а все вместе они были повернуты лицом к массивной безголовой статуе какого-то мифического зверя – змееподобной твари, смахивающей на дракона. Антропоморфные изваяния сильно пострадали от времени и сырости, но дракон сохранился весьма прилично. Мощный зверь был вылеплен лежащим в позе Большого Сфинкса из Гизы, имел около полутора метров в высоту и трех в длину, не считая шипастого хвоста, дважды обвившегося вокруг грузного тулова. Отсутствие же головы объяснялось достаточно просто: между вытянутыми передними лапами статуи лежал огромный череп, похожий на медвежий и вполне пропорциональный размерам самого изваяния. Было очевидно, что череп, а может быть, окровавленная голова настоящего медведя, первоначально крепился на шее глиняного истукана чем-то вроде деревянного шпенька, но потом отвалился от нее под разрушающим воздействием неумолимого времени. Чтобы понять смысл этого необычного и устрашающего соединения, нужно было бы представить себе те мрачные и жестокие обряды, что, возможно, творились в отдаленные времена здесь, глубоко в недрах похожего на алтарь утеса.