Текст книги "Вечный бой"

Автор книги: Владимир Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Все захлопали, а Гриша с Аней перекинулись взглядами.

Когда настал вечер, решили всей компанией идти в парк. Только Ячменев, посмеиваясь, отказался:

– Я свое оттанцевал.

На танцплощадке, как и прежде, было тесно и душно. Молодежь в перерывах держалась стайками. Танцевали, как и раньше, только со своими. Алексей присматривался к окружающим: "Почему я считал, что большинство из них стиляги? Может быть, все они хорошие люди, пришли потанцевать, как и мы. Вообще как-то странно получается, тот же парк и танцы, те же ребята, Савицкий и Ланев, и выпивка вроде была – и все это уже не то, другое".

Здесь Алексей впервые после отпуска увидел Берга. Семен похудел, но по-прежнему был видный и красивый. Он держался надменно, компанию Шатрова не замечал, смотрел сквозь, будто ее вообще не существовало. Танцевал он с ярко накрашенной девицей.

В перерыве Ланев бросил свою коронную фразу:

– Наше место в буфете!

Аня тут же воспротивилась:

– Неужели мало?

– Девочки, милые, – взмолился Савицкий, – жарко ведь!

Девушки переглянулись.

– Ну ладно, по кружке пива разрешаем, – согласилась Аня.

– Ты умница, ты птичка райская, ты рыбка золотая! – шутливо заюлил около нее Гриша.

После танцев разошлись. Игорь пошел провожать Асю, Ланев – Аню. Ваганов, Антадзе и Анастасьев отправились в общежитие, Алексей и Надя – в свою новую квартиру, которую они еще не успели даже хорошенько рассмотреть.

Квартира была из двух небольших комнат, в первой – столовая, во второй – спальня с двумя солдатскими кроватями.

– Хорошие у тебя друзья. Я их в первый приезд как-то не разглядела, сказала Надя.

– Отличные ребята! – согласился Алексей.

– Мне здесь очень нравится. Напрасно ты пугал жарой и пустыней.

– Подожди, задует афганец – еще запищишь!

– Пусть дует сколько хочет. У меня есть ты. Мне с тобой нигде не страшно.

Утром Алексей помогал Наде убирать квартиру, носил воду, мыл посуду. У него оставалось еще три дня отпуска. Однако, когда все было приведено в порядок, он не выдержал. Стараясь не обидеть Надю, просительно сказал:

– Знаешь, дружочек, я схожу на минуточку в полк. Посмотрю, как там мой взвод. Молодое пополнение прибыло. Старики увольняются...

– Иди. Я уже заметила, что ты озабочен. Иди. Я здесь кое-что переставлю по-своему. Ты только мешать будешь.

Алексей вышел на улицу. Солнце набирало полный дневной накал. За домами лежали полосатые пески. У офицерских домов бегали дети, хлопотали женщины. Алексей посмотрел на белеющий вдали полковой городок – там шли занятия. Все трудятся. Все на работе: и Кандыбин, и Ячменев, и Зайнуллин, и Ниязбеков. И радостно было у Шатрова на душе, оттого что он скоро с ними встретится, будет смотреть в глаза прямо и разговаривать, как равный с равными...

Часть третья.

"Ч"

"...ровно в "Ч" стремительно врываются на передний край обороны "противника" и безостановочно продолжают движение вперед..."

Огненно-черный гриб "атомного взрыва" взметнулся от земли к небу. Вздыбившись, он разрастался плавно и медленно. Дым и огонь клубились в его круглой шапке. Толстая нога из копоти и пыли, подпиравшая шапку, клонилась набок и подламывалась.

Лейтенант Шатров смотрел на солдат своего взвода, и злость медленно, точно этот гриб, поднималась в нем.

Как большинство молодых офицеров, он был горяч и порывист, решения принимал быстро и, как ему казалось, всегда правильно. Вот и сейчас, увидев, что солдаты выглядывают из траншей и рассматривают имитацию атомного взрыва, Шатров разозлился. Им нужно лежать на дне окопа, закрыв глаза и лицо руками, чтоб не поразило вспышкой и ударной волной, а они высовываются! Сколько раз учил, рассказывал, предупреждал, и вот опять глазеют!

Шатров не выдержал. Он пошел по траншее, с возмущением распекая подчиненных:

– Ну что вы смотрите? Чего не видели? Ложись! Всем лечь и укрыться!

Солдаты падали на дно траншеи, закрывали согнутыми руками лицо. Лейтенант шел дальше и громко говорил, чтобы слышали все:

– Один миг дается вам для защиты. Надо уметь им воспользоваться. Привыкнете глазеть, а в бою это любопытство будет стоить жизни!

Шатров обошел отделения. Он заметил: не выглядывал во время взрыва только рядовой Судаков. Но Шатров, увидев лежащего Судакова, разозлился еще больше. Лейтенант отлично знал, почему так ведет себя его подчиненный. Ох уж этот Судаков! Лучше бы он выглядывал из траншеи во время "атомного взрыва". Он не поднялся потому, что ему просто не хотелось смотреть на взрыв – не интересно. Ему все не интересно.

Этот длинный, худой юноша был тяжким бременем для командира взвода. Своим безразличием ко всему он просто изводил Шатрова. Лейтенант стремился хорошо научить своих солдат, сделать подразделение лучшим в батальоне, а Судаков – что ни кинь в него, все отскакивает. Были во взводе и нецепкие ребята, и тугодумы. Гранатометчик Колено, например, или водитель Нигматуллин. Но у Колено трудно сложилась жизнь, он окончил всего шесть классов. А Нигматуллин плоховато знает русский язык, он в голове сначала все переводит на татарский, а потом уже отвечает – поэтому и думает долго.

А Судаков – парень начитанный, у него отличные способности, Шатров не раз в этом убеждался. Судаков остроумен – иногда такое сказанет, просто подивишься. Но есть в этом человеке и какая-то пружина замедленного действия. Все он делает вяло, нехотя, даже говорит мало и слова растягивает. Судаков был во взводе инородным телом, выпадал из коллектива, не укладывался в нормы армейской уставной жизни. И что больше всего возмущало Шатрова – Судаков совершенно не тяготился таким положением. Ему все было безразлично. Лицо его всегда бесстрастно – никаких переживаний, кроме скуки.

Лейтенант вернулся на свое место и, наблюдая за районом взрыва и командным пунктом капитана Зайнуллина, ждал сигнала для дальнейших действий. За спиной у Шатрова был небольшой зеленый металлический ящичек радиостанции, а на голове под полевой фуражкой мягкая пластинка с наушниками.

Черный столб имитации атомного взрыва постепенно редел и рассеивался. Солнце светило и пекло вовсю. Где-то в вышине, невидимые, бились в воздушном бою реактивные самолеты. Песчаные барханы на всем до горизонта пространстве лежали ярко освещенные, над ними дрожал горячий воздух. Шатров смотрел на пустыню и думал: "Солдаты не представляют, что бы сейчас творилось, если бы произошел настоящий атомный удар. Песок и пыль подняло бы ввысь на несколько километров, вокруг стало бы темно, как в самую сильную песчаную бурю, нечем было бы дышать".

Над НП командира роты замелькал белый флажок. В небо взлетела зеленая ракета, в легком шипении наушника возник голос капитана Зайнуллина. Он говорил: "Гроза!" "Гроза!" Это сигнал – вперед!

Шатров, еще не остывший от поднявшейся в нем злости, вдруг подумал: "Если подходить без скидок, то Судаков сейчас самый боеспособный во втором отделении. Он находился в траншее, вспышка его не ослепила. Значит, ему пришлось бы в реальной боевой обстановке взять на себя командование отделением. Вот и пусть командует. Пусть убедится, к чему приведет его инертность и безразличие в бою; может быть, это подействует на его непробиваемую натуру. Надо же когда-то за него браться. Сколько я буду ходить вокруг него и приглядываться?! Надо что-то делать. В общем, попробую".

И Шатров крикнул:

– Во втором отделении ранен сержант Колотухин, отделением командовать рядовому Судакову. Взвод, к машинам!

Словно эхо, отозвались голоса сержантов. Затопали по траншее бегущие солдаты. Все устремились к бронетранспортерам, которые были окопаны в лощине позади траншей. Во взводе Шатрова было три машины – по одной на отделение. Он недавно получил их взамен одной большой, старой.

Лейтенант обычно ездил со вторым отделением. Первым отделением командовал сержант Ниязбеков, он же, как и полагалось, был заместителем командира взвода. За его машину Алексей был спокоен.

Ниязбеков опытный сержант. Во втором отделении находился сам Шатров. В третьем – сержант Велик, тоже парень знающий, всегда все распоряжения выполняет точно, а когда есть возможность сделать больше и лучше, эту возможность не упустит, использует. Словом, Шатров был уверен в своем взводе и надеялся на этих учениях заслужить хорошую оценку. Первое, что увидел Шатров около бронетранспортера, – это вопрошающий взгляд Судакова: "Зачем вы это сделали? Может, вы ошиблись? Я же не смогу командовать отделением!" Но Шатров сделал вид, что не заметил этого взгляда, отвернулся и занялся своими делами. "Сам думай, – сердито решил лейтенант. – Хватит жить иждивенцем! В бою ты действительно мог оказаться в таком положении. Вот и смотри, на что ты способен!"

Через минуту торопливый топот, позвякиванье снаряжения и оружия прекратились – все заняли свои места.

– Первое отделение к движению готово! – крикнул сержант Ниязбеков.

– Третье отделение к движению готово! – доложил сержант Велик.

Шатров стоял в бронетранспортере на своем обычном месте – у переднего сиденья. Он ждал доклада командира второго отделения Судакова. За его спиной в кузове бронетранспортера что-то происходило – солдаты шептались; понизив голос, Колотухин сердито подсказывал Судакову. Но тот не докладывал о готовности, и лейтенант ждал.

Справа и слева уже поднимались и вытягивались серо-желтые шлейфы пыли. Это двинулись вперед соседние взводы лейтенантов Антадзе и Анастасьева. Рядом из урчащих моторами бронетранспортеров беспокойно поглядывали черные глаза Ниязбекова и голубые – Велика.

А Шатров все ждал. Он понимал – дорога каждая секунда. Нужно как можно быстрее навалиться на "противника", пока он не опомнился от "атомного удара". Успеешь в настоящем бою это сделать – атака пройдет без больших потерь, не успеешь – придется прогрызать оборону метр за метром, и многие сложат голову за допущенную нерасторопность.

В наушниках беспокойно прохрипел голос Зайнуллина:

– Двенадцатый! Почему не выполняете "Грозу"?

– Выполняю. Сейчас выполню, – ответил Шатров, а сам подумал: "По подсказкам или под взглядом офицера каждый сможет действовать.

Пусть Судаков сам пошевелит мозгами. Высшая оценка командиру в том, как ведет себя подчиненный, оставшись один; будет действовать энергично хорош командир, растеряется, опустит руки – плох, не подготовил подчиненного к современному бою. Вот и посмотрим, какую оценку даст мне Судаков". Лейтенант предвидел: ничего хорошего ждать от Судакова нельзя. Но сейчас Шатров уже злился не только на солдата, но и на себя, на свою нерешительность в обращении с Судаковым. "Будь что будет – сегодня я от него не отступлюсь!" – решил окончательно Шатров.

Голос капитана Зайнуллина уже не спрашивал, а свирепо царапал ухо Шатрова:

– Двенадцатый! Почему стоите? Почему стоите? Немедленно выполняйте "Грозу"!

По всему фронту, насколько видел глаз, поднимались и клубились длинные хвосты пыли, они разрастались и тянулись к небу. Кое-где эти длинные хвосты уже соединились и стояли, закрывая барханы и даль сплошным пылевым облаком.

Колотухин не выдержал, доложил:

– Товарищ лейтенант, на той стороне лощины гранатометчик Колено остался. Он, наверное, не слышал команды.

– Отделением командует Судаков, – холодно напомнил Шатров.

Переживая за отделение и за весь взвод, Колотухин раздраженно бросил Судакову:

– Ну пошли кого-нибудь за ним или сам беги на край лощины – крикни.

– Вот ты и сходи, если знаешь, что нужно делать! – огрызнулся Судаков.

– Есть, сходить! – тут же подхватил Колотухин.

В его голосе его было негодование, но ради общего дела он готов был и унизиться и схитрить. Сержант мигом выпрыгнул из бронетранспортера и хотел бежать. Но Шатров намеревался быть до конца последовательным:

Товарищ Колотухин, вы ранены!

Растерянный Колотухин умоляюще посмотрел на командира:

– Товарищ лейтенант, так я же в руку или в плечо ранен. Я бежать могу!

Шатров улыбнулся. Не стоять же здесь бесконечно.

– Ну ладно, давай, – согласился он.

И Колотухин во весь дух помчался по ускользающему из-под ног песку. Шатров глядел ему вслед. "Да, этот парень побежал бы и раненый. Для общего дела он жизни не пожалеет".

Колено и Колотухин прибежали красные, взмокшие. Они влезли в бронетранспортер. От них пахнуло потом и жаром. Колено оглядел товарищей, стараясь понять, что случилось, не виноват ли он в чем. Его огневая позиция была за лощинкой, для обеспечения стыка с соседним подразделением. Он не слышал команду Судакова, да тот, собственно, и не командовал. Колено видел движение, которое началось на поле, но не решился без команды оставить свое место. Колотухин, видно, дорожил секундой, он не успел сказать Колено, что произошло, позвал его и сразу побежал назад.

Шатров видел, пыль, поднятая колоннами, отодвинулась уже довольно далеко. В общем ее потоке потерялся короткий хвостик, который тянулся за ротой.

Конечно, ему влетит за эту задержку на несколько минут, но надо же браться когда-то за Судакова. К тому же Шатров надеялся догнать роту. Он подал команду, и машины помчались вперед. Пыль сразу же скрыла бронетранспортеры первого и третьего отделений, но Шатров был уверен, они не отстанут и не потеряются. И действительно, когда слабый ветерок сносил в сторону клубящееся позади облако пыли, бронетранспортеры были видны – они шли за командирской машиной как привязанные.

Однако взводу Шатрова не удалось сразу догнать роту. Дороги, наезженные ушедшими вперед войсками, оказались забиты. Вслед за мотострелковыми подразделениями хлынул поток средств усиления и поддержки. Сначала машины Шатрова уперлись в хвост колонны минометной батареи. Обгоняя ее по вязкому песку, чуть не столкнулись с большими, похожими на экскаваторы зенитными установками. Объезжая всех по подъемам и скатам барханов, бронетранспортер бухал и лязгал металлом, мотор выл от перенапряжения, готовый разорваться. Шатров посматривал на сжатые скулы водителя Нигматуллина, на его устремленные вперед глаза и понимал – сейчас не нужно ни торопить его, ни напоминать об осторожности: солдат все видит и понимает сам. Да, порой бывает и так: умение молчать, не мешать подчиненному – тоже значит командовать!

Обогнав зенитчиков и минометчиков, Шатров увидел впереди черные точки машин. Занавес пыли теперь вновь распался на отдельные хвостики: войска, не снижая скорости, развертывались в линию. Над ними низко носились поддерживающие атаку самолеты. Снижаясь, они, будто бичами, хлестали по земле резким свистом реактивных моторов. Напрягая зрение, лейтенант старался найти свою роту. Она должна была двигаться на левом фланге. Вскоре Шатров увидел ее. Ротная линия была короче других – будто обломана. Место, которое должен был занимать взвод Шатрова, пустовало. Капитан Зайнуллин, конечно, не мог ждать отставших и развернулся для атаки с теми подразделениями, которые были при нем.

Командир роты, занятый другими делами, коротко уточнил Шатрову задачу:

– Выходите на мой левый фланг. Скорее!

Голос ротного был спокойный, даже какой-то безразличный. Но Шатров понимал – за этой напускной сдержанностью скрыта неизбежная головомойка в будущем, а сейчас смысл ее таков: "Не буду тратить на тебя нервы и время презираю тебя, растяпу!"

Шатров еще вчера, во время занятий на ящике с песчаным макетом местности, усвоил свою задачу – он должен действовать на левом фланге батальона. Сейчас он видел: войска подошли к полевой дороге, с линии которой начиналась атака и считалось осуществленным заветное "Ч", которое теперь у всех, кроме взвода Шатрова, практически получилось.

Большое это искусство вести подразделения из разных мест сосредоточения, по разным дорогам, под Различным воздействием артиллерии и авиации противника и все же привести их все одновременно – секунда в секунду к "Ч" – на передний край противника. "Ч" – это святая святых, его никто не имеет права нарушать – ни солдат, ни маршал!

Выдвигаясь на фланг, Шатров еще надеялся: может быть, начальство не заметит его оплошность, может быть, все обойдется разносом одного Зайнуллина. Командир батальона, полковой командный пункт и руководитель учения находятся где-то далеко справа. В стремительно несущейся массе войск один взвод может остаться незамеченным. Сейчас батальон ударит по "противнику", все смешается в общей свалке боя, кто-то отстанет, другие вырвутся вперед, и Шатров незаметно пристроится на свое место.

Так думал Шатров. Но неумолимый закон боя был против него: отстал, опоздал – значит, будешь бит!

И Шатров, холодея от сознания обреченности и невозможности исправить случившееся, уже видел, как в том месте боевого порядка, где он должен был находиться со своим взводом, замелькали темные кубики и точки. Это был "противник" – бронетранспортеры и солдаты. Они занимали удобный скат бархана. И если бы все происходило не на учениях, а в настоящем бою, сейчас так влили бы огонька во фланг роте, что атака могла бы застопориться. И называлось все это: противник упредил – он выдвинул свежие подразделения в брешь, пробитую атомным ударом, раньше, чем подошли атакующие.

А по всем расчетам, которые вчера сделал командир батальона при отработке взаимодействия, времени хватало для успешной атаки. И все успели. Отстал только взвод Шатрова. Оплошал даже не лейтенант, не сержант Колотухин – плохо действовал один солдат – рядовой Судаков. И вот результат – не хватает нескольких секунд! Нескольких сот метров – и задача не выполнена. К тому же беда не ограничится одним взводом, другой закон боя неминуемо проявит себя – неудача одного подразделения или солдата отразится на действиях другого.

Шатров еще не успел определить все последствия опоздания своего взвода – у него еще таилась слабая надежда, что все обойдется, – как вдруг перед его машиной появился офицер с белой повязкой на руке – это был посредник.

– По вашему взводу сильный пулеметный и минометный огонь. Один бронетранспортер подбит, – сказал посредник.

"Началось! Надо спешиться!" – мелькнуло у Шатрова. А посредник, махая флажком капитану Зайиул-лину, бежал к нему и издали кричал:

– Стой! Рота попала под сильный огонь с фланга...

Что он говорил, подойдя ближе к командиру роты, лейтенант уже не слышал. Но Шатрову хорошо было видно, как остановилась рота, как изогнулся, как будто зацепился за что-то непроходимое, весь левый фланг батальона. А вдоль фронта все бегали и бегали посредники, махая белыми флажками, и останавливали рвущиеся вперед подразделения. У "противника" силы все прибывали. Уже выставили из-за высоток свои длинные пушки танки, появились орудия прямой наводки. А это означало – вся земля кипела бы сейчас там, где шли атакующие, бронетранспортеры разлетались бы вдребезги, как деревянные шкатулки, потому что танки били бы их по бортам с фланга, люди падали бы под ливнем пуль, мин и снарядов.

"И все это из-за нас", – с тоской думал Шатров. Он озирался, искал хоть какую-нибудь возможность выправить положение. Лейтенант готов был ценою своей жизни спасти атаку роты, но было поздно, он ничего не мог сделать, потерянных секунд не вернешь. На войне это могло кончиться очень печально...

2

Когда полк остановился для закрепления достигнутого рубежа, подполковник Ячменев подошел к командиру полка и сказал:

– Матвей Степанович, я хочу во второй батальон съездить, разобраться, что у них там произошло. Может быть, даже собрание партийное проведу.

– Стоит ли? До конца учения будут еще недостатки. После отбоя все обсудим и поговорим, – предложил Кандыбин.

– Такое дело откладывать нельзя, – возразил Ячменев. – Рота не выполнила задачу! Шутка ли!

– Вы знаете – я не сторонник проводить собрания на учениях только ради того, чтобы проверяющие зафиксировали их и отметили как положительное мероприятие в динамике боя. Но сегодняшний случай требует именно такой формы – надо разобраться с зайнуллинской ротой.

– Смотри, Афиноген Петрович, тебе виднее, – согласился полковник.

– Мы быстро, по-фронтовому. Пока батальон во втором эшелоне.

Приехав в батальон, Ячменев коротко поговорил с Угловым, с Дыночкиным, с Зайнуллиным. Выяснив, что главным виновником является беспартийный Шатров, замполит предложил провести открытое собрание, пригласив на него и беспартийных офицеров, для большей поучительности.

Собрание проходило недалеко от штаба батальона. Коммунисты расположились на песчаном скате бархана. Внизу, у подножия, стоял фанерный стол, покрашенный зеленой краской. У стола на раскладных стульях сидел президиум. Коммунисты пришли мрачные, пыльные, обожженные солнцем, – какими застал вызов, такими и пришли.

Невеселый, Шатров сидел на песке в заднем ряду.

Рядом опустился лейтенант Антадзе:

– Как у тебя случилось, Алеша?

– Сейчас услышишь. Все изложат и оценку дадут, – угрюмо сказал Шатров. Он был уверен – его оплошность будет расценена как продолжение прежнего плохого отношения к службе.

Короткую информацию сделал майор Углов.

– Товарищи, наш батальон несвоевременно выполнил поставленную боевую задачу. Это произошло из-за отставания четвертой роты коммуниста Зайнуллина. Она попала под фланговый огонь потому, что взвод лейтенанта Шатрова не выполнил задачу по обеспечению фланга. В современном бою счет времени ведется секундами. А товарищ Шатров топтался на месте, как в средневековой баталии. Техники проверили – машины в его взводе исправные. Значит, задержка произошла только по его нераспорядительности, из-за непонимания природы современного боя.

Шатров слушал командира батальона и мысленно возражал ему: "Нет, я понимаю особенности современного боя. В нем успех взвода зависит не только от секунд, но и от правильных действий каждого солдата. Поэтому я и хочу переломить этого Судакова. Меня постигла неудача. Но она подтверждает то, что судьба боя зависит от каждого солдата. И я обязан показать Судакову, к чему может привести его безразличие".

Ругал Шатрова и замполит Дыночкин. Он, как и предполагал Алексей, вспомнил ему все: и пьянки, и опоздания на службу, и гауптвахту, и ЧП, и суд чести.

– Сколько же можно, товарищ Шатров? – возмущенно спросил он в заключение. – Когда-то надо же кончать с этим! Вы всю роту, весь батальон подводите. Особенно тяжело Шатрову было слушать выступление коммуниста Глебова. Пыльный и потный, солдат был обвешан снаряжением: противогаз, лопата, запасные магазины, гранаты, фляга; в руках он держал автомат. На груди его поблескивал институтский ромбик.

– Солдаты – это рабочие, которые планы командира и штаба практически превращают в победу. Мы очень много потрудились при подготовке к учениям. Мы отдавали все силы, чтобы заслужить высокую оценку и в поле. Обидно, что эти усилия идут впустую. Не совсем, конечно, они пропали – солдаты повысили знания, потренировались в выполнении своих обязанностей, польза от этого будет. Но приятнее было бы возвратиться домой с победой. Солдаты нашей роты просили меня передать – они приложат все силы и помогут исправить ошибку, чтобы наш батальон закончил учения с высокой оценкой.

Шатров сидел опустив глаза. Лицо его пылало – под густым загаром этого не было видно, просто лицо стало еще темнее.

Если бы не Глебов, Алексей просидел бы на собрании молча. Пережил бы. Перестрадал в душе. Но после выступления солдата Шатров молчать не мог, попросил слова.

– Я понимаю, что виноват. Особенно перед солдатами, товарищ Глебов. Правильно меня критикуют. Но именно для того, чтобы такая задержка не произошла в боевой обстановке, я хотел поучить подчиненных. И особенно одного из них – рядового Судакова. Для чего мы вышли на учения? Учиться, как действовать на войне. Кроме больших задач, которые решает командование, я тоже наметил свои учебные цели. В ходе обычных плановых занятий не всегда есть возможность отработать некоторые вопросы. Я их записывал в блокнот, хотел доработать на больших учениях – здесь противник, темп, масштаб – все более реальное. Рядовой Судаков – это человек, не понимающий современного боя. Вот я и хотел показать ему, к чему это может привести.

Шатрову казалось, что он говорил убедительно и некоторые обвинения, высказанные ему, покажутся теперь коммунистам напрасными и отпадут. Как вдруг капитан Дыночкин, сидевший в президиуме, бросил реплику:

– В общем, получается так – весь батальон не в ногу, один Шатров в ногу. Вы решали свою задачу и забыли о том, что находитесь в общем строю, в коллективе.

Дыночкина поддержал майор Углов:

– Послушать вас – вы не виноваты. Занимались полезным делом! А как же с приказом, который вы получили? Вы должны были обеспечивать фланг. Но своевременно на указанное направление не вышли. А мы надеялись, что фланг у нас прикрыт, и тоже поплатились за эту доверчивость.

– Я стремился выполнить приказ, но меня затерли на маршруте спецподразделения, – несмело, сам понимая, что это не оправдание, сказал Шатров.

– С больной головы на здоровую! – возмутился Углов. – Это вы мешали артиллеристам и минометчикам на дороге, потому что не прошли по ней в установленное для вас время.

Шатров молчал. Он всем своим нутром понимал раздражение Углова и других офицеров. Перед учением проводилась большая подготовительная работа: тактико-строевые занятия, беседы, собрания, готовили технику, экипировку, оружие, настраивали людей, заключали договоры о социалистическом соревновании. И все это теперь шло прахом. И дело не кончится одним этим неприятным разговором, еще долго на разборах, собраниях и совещаниях будут напоминать об этой неудаче.

Когда к столу президиума вышел Зайнуллии, сердце Шатрова замерло, насторожилось. Что скажет капитан? Последнее время Зайнуллин относился к Шатрову, как и к остальным офицерам, строго, но доброжелательно: учил, воспитывал, растил как самостоятельного командира. Неужели после случившегося капитан опять станет свирепствовать? Он может. Когда дело касается чести роты – а Шатров подвел всю роту, – Зайнуллин становится беспощадным.

– Товарищи, я не согласен с коммунистами Дыночкиным и Угловым, – без предисловий и не пытаясь как-то смягчить свое возражение старшим начальникам заявил капитан. – Нельзя все валить в кучу. Пьянки и суд никакого отношения к случаю на этих учениях не имеют. Лейтенант Шатров уже не тот.

Сердце Алексея будто оторвалось и полетело ввысь, замирая от приятного ощущения этой высоты. Но радость была преждевременной, Зайнуллин быстро приземлил Шатрова:

– То, что лейтенант Шатров подвел роту, имеет другие корни, отругать его нужно. Он должен понять, что из-за легкомысленного поступка поставил под удар всех. Он ошибся, страдают многие. И по отношению к Судакову неправильно поступил. Мы с вами, товарищ Шатров, уже говорили на эту тему. Помните, о рядовом Колено был разговор? Чтобы человека воспитывать всесторонне, его надо сначала изучить всесторонне. А вы действовали наскоком.

После Зайнуллина выступил Ячменев. Шатров опять напрягся в ожидании. Мнение и отношение к нему замполита были для Алексея очень важны. Когда ругает или одобряет близкий человек, ему больше веришь. Ячменев был теперь для Шатрова не только близким человеком, но и безусловным авторитетом, эталоном совести и честности. Что же он скажет? Как оценит действия Шатрова?

– Товарищи коммунисты, мне кажется, мы слишком много внимания уделяем оплошности лейтенанта Шатрова, – спокойно начал замполит. – Как ни велика его вина – все равно не стоило бы собирать из-за этого собрание. Не следует превращать наш разговор в персональное дело. Все обстоит гораздо серьезнее. Я не согласен с вами, товарищи Углов и Дыночкин, – нельзя неудачи батальона объяснять только ошибкой лейтенанта Шатрова.

Ячменев, как обычно, разгорался в ходе выступления. Дойдя до этих слов, он вдруг повернулся к командованию батальона и в упор спросил:

– А вы где были? Война есть война. Мог выйти из строя не только взвод Шатрова, а и другие подразделения. Почему же вы не приняли своевременные меры по обеспечению фланга? Вот вы говорили о природе современного боя, а где у вас маневр? А у вас, товарищ начальник штаба, где наблюдение, где информация? Вы все собрались пройти оборону "противника" в одном построении боевого порядка? Почему не реагировали на изменение в обстановке? Действовали не как в бою, а как на учении. Вот о чем говорить надо. Вот почему рота не выполнила задачу, а батальон пришлось командиру полка выводить во второй эшелон...

Шатров слушал Ячменева, и на душе становилось легче. Замполит повернул ход собрания в новом направлении не потому, что хотел отвести удар от Шатрова. Подполковник никогда на такое не пошел бы. Просто Ячменев, как всегда, видел лучше и вникал в суть дела более принципиально...

3

Когда собрание объявили закрытым, Ячменев сказал Шатрову:

– Подождите меня, пойдем к вам вместе.

Подполковник отошел с капитаном Дыночкиным

и несколько минут сердито его отчитывал. Маленький в запыленной гимнастерке, он ходил из стороны в сторону, а капитан Дыночкин стоял на месте, тянул руки по швам и, поворачиваясь к Ячменеву, односложно отвечал:

– Есть... Есть... Будет сделано.

Шатров терпеливо ждал. Коммунисты расходились по своим подразделениям.

– Поехали, Шатров, – позвал капитан Зайнуллин.

– Мне велел остаться замполит, – сказал Шатров и кивнул в сторону разговаривающих Дыночкина и Ячменева.

– Ну ладно, жди. Как добираться будешь?

– Приду пешком, тут рядом.

Зайнуллин и другие коммунисты роты уехали на одном бронетранспортере. Через несколько минут подошел Ячменев и, не останавливаясь, сказал:

– Пошли. Веди в расположение своего взвода.

Ячменев еще не остыл после надира, который сделал Дыночкину. Он понимал, с лейтенантом нужно говорить совсем в другом тоне. Шатрову на собрании устроили жаркую баню. Хорошо бы поддержать молодого офицера, чтоб не замкнулся, не окаменел в своей обиженности, а правильно понял вину, пусть разозлился бы. Ничего! Злость, как и энтузиазм, вызывает сильный прилив энергии. Беда, если этот порыв неуправляем, если муть обиды заволокла сознание – много дров может наломать человек, оказавшийся во власти этой мути! Но если человеку хорошо просветлить сознание сначала прямой, честной критикой, а потом поговорить с ним по-хорошему, дать ему понять, что он не отверженный, что оплошность его – явление временное, что товарищи верят в него и желают добра, тогда злость превратится в здоровую, крепкую силу, и, направляемая ясным рассудком, сила эта может горы свернуть.

– Больно? – спросил замполит Шатрова.

– Да, – сказал Алексей.

– А как, по-твоему, боль – это хорошо или плохо?

– Чего же в ней хорошего? Боль есть боль, кому приятна.

– А вот мой любимый поэт Михаил Светлов сказал: боль – полезное для человека ощущение. Она делает доброе дело. Она – предупредительный сигнал: как только начинает что-нибудь разлаживаться в организме – боль тут же бьет тревогу. Представь себе, простудился человек или аппендицит у него, лечение начинается после первого сигнала боли, когда боль можно легко побороть. А если бы не было боли, люди падали бы и умирали на ходу.