Текст книги "Вечный бой"

Автор книги: Владимир Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

На следующий день перевезли вещи майора Лыкова в новую квартиру. А его домик в военном городке отвели под общежитие. Ячменев лично занялся оборудованием. Он приходил несколько раз в день, придирчиво наблюдал, как идет ремонт.

В один из дней Ячменев предпринял набег на склады и каптерки. Всюду реквизировал подходящее имущество. Прижимистые старшины и каптенармусы кряхтели. Слух о нашествии замполита летел впереди него. Слух, как всегда, обрастал враньем.

– Усе выметае начисто, – доверительно хрипел на ухо командиру роты пожилой сверхсрочник. – Просто подгоняе машину и грузить!

И уже бежали солдаты с узлами на плечах. Волокли какие-то тяжелые ящики. Уносили вырывающиеся на ветру листы фанеры. Прятали, маскировали, "ховали" старшинское добро.

Ячменев действительно продвигался вперед с грузовым автомобилем. Он брал немногое: только то, что было необходимо. Однако, обнаружив маневр старшин, замполит вскочил в кабину и помчался кружным путем на хозяйственный двор, куда тянулись солдаты с добром.

Этот двор был, как одесские катакомбы: все, что сюда попадало, найти было уже невозможно. Низенькие каптерки с плоскими крышами прилипали одна к другой. Между ними прятались горбатые землянки, они выглядывали из земли подслеповатыми окошечками и честно оберегали доверенные им тайны. Между домиками и землянками были свалены исковерканные кровати, безногие стулья, скамейки, табуретки. Разинув пасти, стояли без дверей шкафы, пирамиды для оружия, тумбочки. Весь этот лабиринт в обиходе назывался "Хозяйственный двор К.ЭЧ" (квартирно-эксплуатационной части), но в действительности он намного превосходил это скромное название. Остряки говорили: если здесь хорошо порыться, то можно найти и атомную бомбу.

Подполковник Ячменев въехал в распахнутые ворота и остановился в сторонке. Он опередил беглецов. Нагруженные солдаты под руководством старшин и каптенармусов только начали прибывать. Они входили во двор, воровато оглядываясь в сторону жилого городка. И как только входили в эти коварные ворота, их тут же встречал Ячменев и приглашал к машине.

– Прошу.

Смущенно улыбаясь, солдаты поглядывали на расстроенных старшин.

– Развязывай! – приказывал замполит.

Из узлов появлялись скатерти, портьеры, новые одеяла, занавески на окна, салфетки на тумбочки, ковровые и льняные дорожки – в общем, все то, что лежит до поры до времени под спудом и вводится в действие перед приездом большого начальства или проверяющих комиссий.

– Вот сознательный народ пошел, – шутил Ячменев, – не успели объявить о создании офицерского общежития, как сразу несут все самое лучшее, да бегом! Молодцы!

Он осматривал "добычу", сортировал, коротко приказывал старшинам:

– Это в машину. Это оставить.

Некоторые сверхсрочники пытались разжалобить Ячменева:

– Товарищ подполковник, то же для ленкомнаты скатерти запасные. Ну как солдату можно без уюта?

– А зачем ты с этим уютом сюда пришел?

– Так отбираете же.

– Раз сюда принес, значит, дело нечисто. Я еще расследование назначу.

Проситель умолкал. Ценности действительно были результатом ненужной экономии, ловкости старшинских рук или заработаны солдатами полка на "левых" работах.

– Прошу сюда! – покрикивал замполит, приглашая вновь прибывающих. Ячменев действовал по всем правилам военного искусства – не отпускал обысканных пленников. В городке о засаде ничего не знали. Хитрые старшины продолжали прибывать.

А те, кого уже потрясли, смирившись, встречали новичков дружным смехом. Через два часа все необходимое было собрано.

Ячменев объявил:

– Отобранное оформить и переписать на хозяйственный взвод. Можете быть свободны.

– Тю! А говорили, усе отбирать будуть. Панику подняли. Стоило бегать! Та вы б сказали, що нужно, мы б сами принесли! – весело сказал тот самый старшина, который шепнул командиру роты: "Усе выметае начисто!"

Ячменев погрозил пальцем:

– Знаю вашего брата!

Общежитие получилось хорошее. Первым в нем поселился Шатров. Ему негде было жить. Частной комнаты он не нашел, да настойчиво и не искал, зная, что готовят жилье для холостяков. Жил это время в гостинице, иногда оставался ночевать в роте. Солдаты взвода поглядывали на лейтенанта с любопытством: "Что случилось? То на работу не всегда приходил, а то вдруг даже на ночь остается!"

Когда комнаты общежития были приведены в порядок, Ячменев подъехал к расположению четвертой роты на машине. Вызвал Шатрова, улыбаясь, сказал:

– Где твои вещички? Грузи.

Лейтенант вынес чемодан.

– Все?

– Да.

– Не густо. Поехали.

Вместе выбрали удобный угол. Каждая комната была подготовлена на двоих. Кровати покрашены под слоновую кость, постельное белье новое, шелестящее. Стол накрыт скатертью. Книжный шкаф блестит вымытыми стеклами, у кроватей ковровые дорожки. Светло, чисто, пахнет свежей побелкой.

– Как? – спросил Ячменев.

– Жить можно! – с шутливой бодростью ответил Шатров.

– Подбери себе хорошего соседа. У нас есть отличные ребята. Вот, например, лейтенант Антадзе. Ты знаешь, что он служил в нашем полку солдатом? Когда призвали на срочную службу, ни одного слова по-русски не знал. За три года изучил язык. Поступил в военное училище, окончил его и попросился в родной полк. Вот какой парень! Ни пустыни, ни трудностей не испугался, так и сказал при распределении: "Из меня в этом полку сделали неплохого солдата, надеюсь, помогут стать и хорошим офицером". Присмотрись к нему. Он, хоть и молодой, жизнь прошел нелегкую. У него в один день отец и мать погибли при автомобильной аварии. Остался четырехлетним. Рос у дедушки. Потом работал в шахте. Учился в институте. В общем, человек интересный, крепкий. Или лейтенант Ваганов, тоже личность колоритная, бывший детдомовец, прошел огни и воды, а сейчас командир подразделения разведки, штангист-перворазрядник.

Общежитие заселялось быстро. В первый день все места были заняты. В комнате с Шатровым поселился Антадзе. В компании холостяков его считали человеком недалеким. "Плебей, рабочая лошадка", – говорил о нем Берг. А сейчас, после того, что рассказал замполит, Шатров с особым любопытством начал присматриваться к своему соседу.

– Здравствуй, кацо! Послушай, Алеша, давай пуд соли купим, – весело сказал, входя в комнату, Антадзе.

– Зачем?

– Съедим по-быстрому, хорошо узнаем друг друга.

После суда над Шатровым "капелла" распалась. Шатров с Бергом не разговаривал. Савицкий и Ланев тоже как-то охладели к Бергу, но и с ними Алексей старался не встречаться. Общежитие было очень кстати, "мушкетеров" самих втайне давно уже тяготила совместная взбалмошная, нечистоплотная жизнь. Здесь они поселились в разных комнатах.

Берг в общежитие не переехал. Он остался на прежней квартире. Это обрадовало его бывших друзей – без него они чувствовали себя свободнее, непринужденнее. Но командование было недовольно решением Берга. Оно хотело собрать всю молодежь в одном месте не только, чтобы она была на глазах, но и чтобы постоянно заботиться о ее быте.

Вахрамеев беседовал с Бергом, настаивал на переезде в общежитие.

– Я на днях женюсь, – заявил Берг.

"Пусть женится, – подумал секретарь партбюро. – Это многих остепеняло".

Берг, конечно, жениться не собирался, это был лишь предлог, чтобы не переезжать в общежитие. Его тоже тяготила близость бывших партнеров. Он хотел остаться один. Ходил по городку теперь тоже один. Смотрел на всех вызывающе. Вечера проводил в компании гражданских танцплощадочных завсегдатаев.

Савицкий поселился с лейтенантом Анастасьевым. Анастасьев натащил в комнату кипы журналов. Он читал военные журналы, извлекая из них немало полезного и нового. Иногда он забирался в дебри пока еще не столь нужной ему стратегии и, запутавшись, надоедал потом лекторам бесконечными вопросами. Это пристрастие стало даже традиционной шуткой. После окончания любой лекции, когда лектор спрашивал: "Есть ли вопросы?", из задних рядов кто-нибудь обязательно отвечал под общий смех: "Есть, у лейтенанта Анастасьева!"

Савицкий журналами не увлекался, он прикрепил к стене над кроватью портреты двух хорошеньких девочек, вырезанные из "Экрана". Кто они, Игорь не знал, просто понравились, взял и повесил.

А вот Ланев никак не мог жить без покровителя. Видимо, не окрепло собственное "я". Он обязательно должен был при ком-то состоять, подчиняться кому-то сильному.

Ланев сунулся было в комнату Ваганова. Но Захар оглушительно рявкнул:

– Куда?

Гриша Ланев обомлел, пролепетав:

– Так ведь все места заняты. Одно это осталось.

– Ну ладно, черт с тобой. Селись. Только предупреждаю, будешь в комнате курить, вышвырну. Припрешься пьяным и станешь безобразничать р-р-рас-плющу!

Ваганов так пророкотал последнее слово, что стекла задрожали. Ланев мягко прокрался к свободной кровати. Быстро и без шума разложил вещи в тумбочке. Сел на койку и уставился преданными глазами на Ваганова.

На Ваганова действительно стоило посмотреть. Широченный в плечах, тонкий в талии. Голова массивная, круглая, острижена под машинку, только над крутым лбом крошечный чубчик – называется коротко и броско – "бокс". Шея у Захара была такой же примерно толщины, как талия у Ланева. Лицо мясистое – полное отсутствие резких линий, глаза серые, навыкате, губы негритянские – большие и вывернутые. Он смотрел на Ланева угрожающе-весело.

Ланев с первых же минут почувствовал в Захаре Ваганове человека, которому он готов подчиняться безоговорочно.

3

Лейтенант Шатров начал работать по-настоящему. Это он сам так считал. Приходил в роту рано, к подъему, занятия проводил точно по расписанию, присутствовал на вечерних мероприятиях, предусмотренных распорядком дня.

Он стал требовательным до скрупулезности. Неисполнительность, лень, медлительность некоторых солдат бесили его. Шатров ругал нерадивых, свирепо лепил им взыскания на полную катушку. Алексей из кожи лез, объяснял, как ему казалось, все предельно ясно, разжевывал, только глотай. А они не понимали, не усваивали. Лейтенант думал, что люди притворяются, издеваются над ним.

– Ну чего же тут непонятного? – со злостью спрашивал Шатров.

На огневой подготовке хватал сам автомат и, дрожа от возмущения, показывал взаимодействие частей автомата при выстреле:

– Газы давят на поршень, поршень отводит пружину, автомат снова взведен, нажмешь спусковой крючок, а при автоматической стрельбе он уже нажат, – и пружина посылает затвор вперед, боевые упоры входят в пазы, ударник бьет в капсюль – происходит выстрел. Понятно?

– Понятно, – хмуро гудел солдат, а Шатрову казалось, ничего он не понял, сказал просто так, чтобы от него отстали.

Особенно злил Алексея рядовой Колено. Этот огромный, сделанный будто из ветоши парень был от природы медлителен. Он постоянно искал возможность полежать, и горизонтальное положение было для него самое желанное. Он выработал правило: занятия есть занятия, от них никуда не денешься, а вот после занятий поменьше попадайся на глаза начальству – и будешь жить спокойно. Колено постоянно искали. Он каждый день исчезал. Находили его всегда спящим или полеживающим в самых неожиданных местах: в клубе, на борцовских матах, на крыше умывальни, в кузове неисправной машины. Однажды его обнаружили в траве, у забора, на одном из охраняемых постов. Уж тут он выспался всласть: никто не беспокоил.

– Вас же могли застрелить, – возмущался Шатров.

– Не... Часовой ушел на другой край, когда я заполз.

– А если бы обнаружил?

– Ну-к что. Обнаружил бы – увидел: то я, Колено. Прогнал бы, да и все.

– Трое суток.

– Есть!

Капитан Зайнуллин, заметив изменения в поведении Шатрова, стал к нему внимательно приглядываться. У Зайнуллина вообще был такой стиль работы. Он приглядывался к человеку со всех сторон. Ходил мимо, вроде бы внимания не обращал, а сам постоянно держал в поле зрения интересующего его человека. Через подчиненных офицеров или сержантов ставил того, за кем наблюдал, в различные условия и опять смотрел, смотрел со стороны.

– Пошлите рядового Никитина на кухню мыть посуду, – говорил он, к примеру, старшине. – Лейтенанту Анастасьеву скажите, что я просил его зайти в канцелярию в пятнадцать двадцать.

Потом Зайнуллин побывает в посудомойке. Он не будет смотреть, как работает Никитин, появится будто случайно, по какому-то делу. Но одного взгляда капитана достаточно для того, чтобы сделать заключение еще о какой-то черточке в характере солдата Никитина. В пятнадцать ноль-ноль капитан непременно будет в канцелярии роты, и, если лейтенант Анастасьев придет в пятнадцать пятнадцать, он напомнит ему, что вызывал на пятнадцать двадцать, и попросит прийти через пять минут, так как сейчас занят. Если же вызванный придет на две-три минуты позже, Зайнуллин строго отчитает его, да еще расскажет пример, к чему может привести опоздание на одну минуту.

Некоторые офицеры считали это странностями. Но он не очень-то прислушивался к посторонним мнениям, упорно проводил свою линию.

Изучив человека всесторонне, он брал его мертвой, бульдожьей хваткой за слабое место, и уж потом, как бы тот ни крутился, у Зайнуллина не вывернешься!

– Ничего, еще спасибо скажет, – успокаивал Зайнуллин замкомбата по политчасти капитана Дыночкина, когда тот тревожился по поводу очередного зайнуллинского зажима.

И многие действительно благодарили капитана за суровую школу. Солдаты в его роте были крепкие, немногословные, серьезные, как сам Зайнуллин.

Бывали у капитана и неудачи. Вот с Шатровым, например, зайнуллинский метод не сработал.

Потерпев неудачу, Зайнуллин, однако, не отступил навсегда. Приметив изменения в работе Шатрова, ротный насторожился.

Капитан слышал, как Шатров ругал рядового Колено. Он не вмешался в действия лейтенанта. Но когда Колено отправили на гауптвахту, Зайнуллин вызвал Шатрова в канцелярию.

– Не так надо, – угрюмо сказал капитан, привычно глядя на свои руки, положенные на стол. – Люди могут озлобиться.

Шатров не верил своим ушам – Зайнуллин, который, не считаясь ни с кем и ни с чем, давил, гнул и ломал, вдруг опасается озлобления! "Тебе все не так – думал Алексей Шатров, – все, что я делаю, обязательно будет не так".

– Нужно сначала хорошо понять человека. Найти причину нарушений, а потом рубить. Что вы знаете о Колено? Докладывайте!

– Служит второй год. Разгильдяй и сачок, – начал Шатров и осекся говорить было нечего.

– Не густо. Даже то, что положено по уставу, не знаете о человеке. Где призывался? Что делал на гражданке?.. Не знаете. Слушайте. Колено, конечно, сачок закоренелый! Он жил до призыва в недружной семье. Родители разошлись, когда ему было шестнадцать лет. Он не стал жить ни с матерью, ни с отцом. В шестнадцать лет был здоровенным парнем, стал работать. В хороший коллектив не попал. Угодил к шабашникам. Бродил с ними из села в село, деньги за лето набирал не малые, а зимой на печке полеживал, спал как медведь в берлоге. Вот и обленился от жизни такой. Одичал. Ни газет не читал, ни радио не слушал, что на свете происходило, не знал. И сейчас у него мечта: вернуться туда же. Гауптвахтой дело здесь не поправишь. Такой человек труднее пьяницы, дебошира и хулигана. Работать с ним нужно постоянно и упорно. Следует ежедневно разъяснять ему, что происходит в стране, что на свете творится. Короче, надо добиться, чтобы он понял, зачем нужна армия, почему нужно служить вообще и служить честно каждому. Я давал советы командиру отделения, групкомсоргу вашего взвода и сержанту Ниязбекову. Они делают все возможное. А вы, если у вас появился вкус к работе, тоже подходите к Колено не наскоком, а с расчетом на длительность дела. И не горячитесь понапрасну. А наказали вы его, в сущности, правильно: нечего лезть сдуру на пост! Но все обстоит, как видите, гораздо сложнее.

Шатров ушел от командира роты в некоторой растерянности. Его поразил не столько рассказ о Колено, сколько сам Зайнуллин. Прежде он представлялся прямолинейным, грубым и недалеким солдафоном, который не считается ни с усталостью людей, ни с их настроением, ни с какими-либо переживаниями и знает в службе одно – "давай-давай!" и "не рассуждать!".

Сегодня с Шатровым разговаривал другой Зайнуллин: умный, осторожный, гибкий. Конечно, он так не за последнее время изменился... Видимо, Алексею только теперь приоткрылась еще частица характера этого человека.

В работе с рядовым Колено лейтенанту очень помогли советы командира роты.

В беседах с Колено Шатров прежде всего старался заинтересовать солдата рассказами о многогранности жизни, обширности земных просторов, о природе. Колено воспринимал беседы командира довольно живо, с явным интересом, часто рассказ лейтенанта был для него настоящим открытием.

– Скажи, пожалуйста! Ну ежели в том пароходе десять этажей, почему ж они в воду не уходят?

– Не на земле ведь стоят, – рассуждал он, когда Шатров по какому-то поводу рассказал о Черном море и дизель-электроходе "Россия".

Шатров втайне уже торжествовал победу. Оказывается, можно и без скучного пережевывания прописных истин пробудить в человеке интерес. Колено заметно активизировался на занятиях, стал более внимательным.

Но однажды, придя в солдатскую чайную за сигаретами, Шатров случайно услышал такие слова, что у него уши загорелись от стыда.

Колено сидел с товарищами за столиком. Перед ними стояла раскрытая банка рыбных консервов, лежали кубики плавленого сыра в металлической бумаге и пачка печенья в цветистой обертке. Колено рассуждал:

– Жизнь, она что? Она интересная! Вот отслужу я в армии и подамся сначала, скажем, на... – Колено прочитал этикетку на консервах и добавил: На Курилы. Поступлю на рыбозавод. Поем икры, крабов всяких. А потом перееду... вот устроюсь хотя бы на Ставропольский молочный комбинат, солдат показал пальцем на этикетку сыра. – Молочка попью, сливками побалуюсь, сырку пожую. Ну а после можно и в Ригу... – Колено щелкнул по красивой пачке печенья. – На комбинат "Лайма", шоколаду отведаю, конфеточкой закушу!

Солдаты смеялись:

– Ну и Колено, до чего додумался!

– Не смейтесь, взаправду поеду. Мне ведь больших должностей не надо. Я чернорабочим. Чернорабочие везде требуются.

4

В субботу на чай прибыли все молодые офицеры. Пришел и Шатров. У него, как и у других, был пригласительный билет, напечатанный на хорошей глянцевой бумаге: "Уважаемый Алексей Иванович, приглашаю Вас на чашку чаю. Приходите в субботу к 7 часам вечера в читальный зал библиотеки. М. Кандыбин".

Алексею никогда не доводилось бывать на подобного рода "чаях", он не слышал, чтобы такое устраивали где-либо в других частях. Если бы не этот необычный билет, Шатров не пошел бы. Ему после всего случившегося было тяжело появляться на людях. Но неожиданно теплое "Уважаемый Алексей Иванович" так брало за душу!..

Прежде чем войти, Шатров отодвинул портьеру и заглянул в зал. Ярко-белая скатерть сияла на огромном, овальной формы, столе, сверкали подстаканники, пестрели конфеты, печенье.

"Интересно, – подумал Шатров, – это неспроста, тут какая-то скрыта затея. И стол! Хм... За круглым столом..."

Шатров, конечно, не знал, что овальный стол – без разделения на руководителей и аудиторию сделан по предложению Ваганова. Белую, тщательно отутюженную скатерть принес из дому Ячменев. Он вчера весь вечер надоедал Клавдии Сергеевне, которая и без него знала, что нужно делать:

– Ты накрахмаль ее, Клаша. Скатерть обязательно должна хрустеть. И чтоб ни единой складочки.

Красивые восточные чайники для заварки собрали в домах, где жили семейные офицеры. Около каждого стакана лежал небольшой блокнотик. На окнах висели легкие занавески салатного цвета. Пол вымыли, в комнате было прохладно. Даже люстру под потолком тщательно протерли и надраили до лунного сияния.

Лейтенанты входили в зал несмело, но глаза их поблескивали любопытством. Ваганов, Ланев и Савицкий появились в зале одновременно.

– Ух ты! – восхищенно воскликнул Гриша Ланев. – Хоть совещание министров иностранных дел проводи! – И, обращаясь к Савицкому, добавил: Посмотри, под столом коньяку нет?

Ваганов повел бровью, и Ланев виновато улыбнулся:

– Я в смысле к чаю. Дипломаты всегда пьют чай с коньяком или с лимоном.

– Бывал на приемах? – спросил Ваганов.

– Нет. Об этом все знают. Так принято. Сидят, ложечками помешивают, улыбаются, говорят приятные вещи – пардон, мерси, и каждый гнет свою линию, аж кости под фраком трещат. Без коньяка в таком напряжении никак нельзя. Коньяк тонус поддерживает.

Ваганов усмехнулся:

– Оригинал ты, Гриша.

Ланев теперь не отставал от Захара ни на шаг. Он даже не взглянул в сторону своего прежнего владыки – Берга, который тоже пришел на чай и беседовал сейчас с офицерами у окна, как обычно независимо задирая голову.

Полковник Кандыбин, замполит Ячменев и майор Вахрамеев пришли торжественные, до глянца выбритые, надушенные.

– Садитесь, товарищи офицеры! – пригласил Кандыбин. – Принесите, пожалуйста, чайку.

Появились горячие, фыркающие паром большие солдатские чайники. Ячменев тихо сказал:

– Надо бы самовары зеркальные.

– Разбогатеем – заведем, – отозвался Кандыбин.

Ланев потянулся к уху Ваганова, зашептал:

– Я видел в одном американском фильме, как русские офицеры водку из самоваров дуют...

Ваганов с уничтожающим сожалением посмотрел на Ланева:

– Кто про что, а коза все про капусту.

Заваркой занимался Ячменев. Он ополоснул чайнички горячей водой, пояснил:

– Чтобы нагрелись.

Потом насыпал сухой чай, залил его кипятком. Подождав немного, отлил полстакана густой, как йод, заварки и, приподняв крышку, вылил ее обратно в чайник.

– Не могу объяснить смысл происходящего при этой операции, но знаю точно, после того как вернешь заварку в чайник, она приобретает особый вкус и аромат.

Ячменев, продолжая возиться с чайником, рассказывал:

– Приехал один иностранный журналист в Туркмению. Ну туркмены его, конечно, на обеде и чайком угостили. Увидел иностранец, как заварку в пиалу налили и, покрутив, опять в чайник опрокинули, – очень поразился. Возвратясь в свою страну, корреспондент всем рассказывал: в Туркмении так мало воды, что даже воду, которой моют посуду, не выплескивают, а пьют...

Все рассмеялись.

Когда чай был разлит, заговорил Кандыбин:

– Так вот, друзья, не кажется ли вам, что любой из вас пытается открыть Америку заново?

Такая постановка вопроса сразу же заинтересовала офицеров. А Кандыбин стал развивать эту мысль:

– Каждый молодой офицер проделывает тот же путь, которым в свое время шли к зрелости мы. Спотыкаясь о те же кочки, повторяя порой те же ошибки, вы набираетесь опыта и лет через пять наконец становитесь настоящими офицерами. А нельзя ли ускорить этот процесс? Зачем ждать так долго? Воспользуйтесь нашим опытом. Мы, не таясь, все вам передадим с превеликим удовольствием. Берите! Освойте и двигайтесь дальше. Как наше поколение оказалось по своей подготовке грамотнее командиров периода гражданской войны, так и вы должны быть на две головы выше нас.

Готовясь к сегодняшнему разговору, командир полка вспомнил свои размышления, беседы с Ячменевым и рекомендации партбюро, касающиеся молодых офицеров.

– Я вспоминаю себя. Окончил училище. Экзамены сдал прилично. Казалось, все знаю. Думал: приеду в полк, скомандую – взвод туда, взвод сюда, и готово... Но когда стал я первый раз перед строем взвода, когда посмотрел на подчиненных, что-то задрожало в груди, ослабли поджилки в коленях. Страшно сделалось, вдруг подам команду, а голос сорвется на петушиную фистулу. Бывало у вас такое ощущение?

– Было, товарищ полковник! – весело ответили с разных сторон.

– Ну а задумывались вы, отчего это происходит?

– Уверенности нет. Не привыкли к офицерскому званию, – сказал Золотницкий.

– Фитилей от начальства еще не получали. Когда вставят, злей будешь, сказал Ланев.

Многие засмеялись.

– А по-моему, дело вот в чем, – продолжал командир полка. – Кроме звания и должности, нужно еще и такое качество, которое называется официальным, строгим словом – авторитет. Бывает в жизни так – одного слушаются с первого слова, за ним люди готовы идти куда угодно, а другого не уважают, подчиняются только потому, что дисциплина велит. Значит, у одного есть авторитет, а у другого нет. Что же делать – угождать подчиненным, быть добрым дядей, чтобы тебя любили?

– Угождать нельзя, – сказал Ваганов, – это поведет к панибратству.

– Но и прислушиваться к настроению людей тоже нужно, – быстро вставил Анастасьев и покраснел, потому что все посмотрели в его сторону.

– Для того чтобы дать исчерпывающий ответ, я расскажу вам о моем первом командире взвода, – предложил Кандыбин. – Вы послушайте и постарайтесь сделать вывод сами. Поступил я в училище. Служба казалась интересной. Но прошло два-три месяца, юношеское любопытство насытилось. Начались повторения, одни и те же строевые приемы, марш-броски, физзарядки. Жизнь сделалась скучной, однообразной... Я да и другие курсанты загрустили. Трудности давали себя чувствовать все больше и больше.

А наш командир как будто этого и не замечал, с каждым днем становился все придирчивее. Его фамилия была Кобец, а мы прозвали его Кобчик. Он ни в чем не давал спуску. Бывало, на занятиях по тактике целый день окапывание, перебежки, атаки; жара, пыль, обмундирование пропиталось потом. Построимся для возвращения домой, а Кобчик прижимает: "Вяло оружие взяли на плечо! Повторим!" "Ну зачем здесь четкость ружейного приема? Будет строевая, тогда и требуй!" – думал я. А он так во всем. Гнет свое и будто не замечает, что мы живые люди, а не автоматы.

Трудно складывались наши отношения с командиром. Порой казалось, предел нашей покорности наступил, вот-вот порвется последняя нить и кто-нибудь откажется повиноваться. Если бы в это время спросили, пользуется ли наш командир авторитетом, ответ был бы отрицательный. Скажу прямо, недолюбливали мы лейтенанта. И все же окончательно невзлюбить не могли. Недоставало чего-то для этого. Чего именно, я понял гораздо позже. Дело оказалось вот в чем. Все, что требовал от нас Кобец, не выходило за рамки положенного. И сам он эти требования соблюдал образцово. Ну как на него обижаться, если он выйдет к спортивному снаряду и работает безукоризненно?! На занятиях по рукопашному бою залюбуешься его ловкостью. На марш-броске всегда впереди, и нет на лице признаков усталости. Посмотришь на него, внешний вид блестящий – красавец наш Кобчик, да и только! На плакате картинка выглядит хуже. Вот если бы он был чуточку помягче... Причем каждому из нас казалось, что именно к нему Кобеи особенно придирчив.

Требовательность нашего лейтенанта скоро принесла плоды: взвод стал лучшим в училище, мы уверенно сдавали экзамены и зачеты. К нам все относились с уважением. Взводу выделили лучший ряд в клубе. Курсанты из других подразделений, которые прежде над нами подтрунивали: "Дает вам Кобчик жизни!", теперь смотрели с завистью. Они стали понимать, что Кобец делает из нас настоящих командиров.

Наряду с требовательностью лейтенант очень ревностно заботился о нас. Выяснилось, что он знал о каждом абсолютно все. Попадешь иногда на "душеспасительную" беседу и просто поражаешься, откуда ему известны имена родителей, чем ты увлекался в школе, с какой девушкой дружишь, какие читаешь книги.

Когда мы повзрослели – а в армии это происходит не за годы, а за месяцы, – стали присматриваться к стилю работы командира взвода. И тут обнаружилось, что у него строгая система и пунктуальность в работе. Он каждый день очень тщательно готовился к занятиям. Он любил свою профессию. Он любил нас. Ну как не уважать такого офицера!

На втором курсе, когда все мы поняли, какой замечательный у нас командир, служба шла настолько ритмично, что лейтенанту почти не приходилось повышать тон. Мы выполняли все его требования безоговорочно, старались делать все быстро и сноровисто. Огорчить командира взвода какой-нибудь оплошностью считалось теперь предосудительным. Если такое случалось, виновник сам глубоко переживал и от товарищей влетало. Вот если бы теперь спросили, пользуется ли авторитетом наш командир, то каждый, не задумываясь, ответил бы: да-да, и неограниченным! Достаточно было одного его слова, и любой из нас пошел бы, как говорится, в огонь и в воду.

Я не хочу идеализировать того командира. Может быть, у него были, как у каждого, свои недостатки. Но мы их никогда не видели. Для меня он остался на всю жизнь образцом.

И вот когда я заволновался, впервые встав перед строем подчиненных, я вспомнил лейтенанта. Тогда я полностью осознал, как мне повезло, что попал к такому командиру.

Всю жизнь с благодарностью я вспоминаю его! Признаюсь вам, товарищи офицеры, даже став полковником, я стараюсь работать, как Кобец. Его стиль очень полезно было бы и вам перенять...

Откровенность командира полка как-то сразу всех сблизила. Лейтенанты смотрели на полковника очень дружелюбно. Полковник говорил о лейтенанте Кобеце, а молодые офицеры видели перед собой Кандыбина. Кое-кто только сейчас стал понимать его и прощал теперь в душе пожилому офицеру его крутость.

Ланева рассказ полковника очень растрогал: Гриша был человек настроения.

– Закурить бы, – несмело простонал Ланев, томимый нахлынувшими чувствами.

– Курите, пожалуйста, – разрешил командир полка, – и вообще, будьте как дома. Отдыхайте.

Лейтенанты защелкали портсигарами, зачиркали спичками. С удовольствием задымили.

Подполковник Ячменев внимательно наблюдал за лицами офицеров. Ему хотелось втянуть в разговор всех присутствующих, вызвать их на спор. Ячменев умышленно дискуссионно поставил вопрос:

– А почему командиру необходим авторитет? Может быть, можно без него? Какая разница, любят тебя или нет. Требуй, что написано в уставах, и баста!

Лейтенанты зашумели:

– Без авторитета нельзя.

– Без авторитета нет командира!

Ячменев улыбался:

– А все же в чем главный смысл?..

Никто не мог сказать точно, в чем этот смысл, и Ячменев ответил сам:

– Главное в том, что авторитет офицера – широкое понятие. Это очень узко – "любят – не любят", "приятно – неприятно"... Авторитет офицера способствует укреплению дисциплины, повышению качества боевой и политической подготовки.

– Товарищ полковник, – обратился к Кандыбину Антадзе, – большинство наших офицеров имеет авторитет, но почему-то он у всех разный.

Кандыбин отпил чаю, подумал. Он иногда делал такие затяжные паузы с целью привлечь внимание. Молодые офицеры расшумелись, говорили между собой, что-то доказывали и опровергали, разделившись на группы. Когда наступила тишина, полковник ответил:

– Сила авторитета зависит, по-моему, прежде всего от знаний, от порядочности, от личной честности и нравственной чистоты. Это создает нормальный, здоровый авторитет. Однако как в любом, так и в этом вопросе встречаются отклонения. Вы слышали выражения "ложный авторитет", "дешевый авторитет"?..