Текст книги "Вечный бой"

Автор книги: Владимир Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Значит, я должен радоваться, что мне сейчас больно? – Шатров грустно усмехнулся.

– Ну радости в твоем положении и через микроскоп не найдешь. Но переживания вполне естественные. Нужно только не обижаться, а спокойно и трезво рассудить, как все это произошло. Я убежден – ты начинал с благими намерениями, цель была хорошая, но при осуществлении ее допустил просчеты. Хочешь, давай поразмышляем вместе?

Шатров рад был поговорить спокойно и откровенно. На собрании его попытка оправдаться прозвучала жалко и неубедительно. А Шатров все еще был уверен, если разобраться поглубже, вся эта затея с воздействием на Судакова выглядела бы иначе. Она обернулась бы в его пользу, показала бы, что он мыслящий, вдумчивый воспитатель.

– Я вам выскажу, товарищ подполковник, все мысли честно, без утайки, согласился Шатров. – Но сначала прошу вас ответить, только тоже на один вопрос.

Шатров знал, что в конце концов разговор подойдет к этому принципиальному, ключевому вопросу, и заранее хотел иметь в числе своих доказательств слова, от которых Ячменев уже не смог бы отказаться.

– Пожалуйста, спрашивай, – разрешил замполит.

– Скажите, имеет ли право командир взвода на эксперимент в воспитательных вопросах или он только исполнитель воли старших командиров? Могу сформулировать свой вопрос еще и так: я самостоятельный командир-единоначальник или я просто вентилятор, который крутится только тогда, когда кто-то воткнет вилку в розетку?

Подполковник не ожидал, что Шатров задаст такой вопрос и, главное, выразит его в такой необычной форме. Он улыбнулся и откровенно сказал:

– Это не вопрос, а тема для целой диссертации. Но постараюсь ответить коротко и, не в пример некоторым диссертациям, вполне определенно. Командир взвода – полновластный единоначальник и имеет право на эксперимент и вообще на все, что дано другим командирам в вопросах воспитания. Ты не вентилятор. Ты самостоятельный руководитель. Кроме того, что сам ведешь воспитательную работу, у тебя еще три командира отделения и комсомольская организация. Значит, ты должен еще воспитывать воспитателей. Объем твоей работы огромен, а круг вопросов неисчерпаем – ты и командир, и политработник, и штаб, и интендант в одном лице.

Стараясь довести до конца задуманное, Шатров решил подчеркнуть то, что считал для себя главным:

– Значит, командир взвода имеет право на эксперимент?

– Да, имеет, – подтвердил Ячменев.

Он догадывался, куда клонит лейтенант.

– Тогда за что же меня отхлестали? Я целый год присматривался к рядовому Судакову. Признаюсь вам честно, не знал, как к нему подступиться. Я даже побаивался его. Я презирал себя в душе за беспомощность. Но я не мог допустить, чтобы из армии ушел человек с пороками, которые в нем, несомненно, есть. Мне до сих пор не понятен этот солдат. Я должен, обязан его познать. Я хотел показать, к чему может привести его инертность. Надо же когда-то им заняться! Эксперимент обошелся мне дорого. Меня отстегали публично. А подумали вы, товарищ подполковник, о том, что теперь и я и другие взводные не станут заниматься рискованными опытами? Не кажеся вам, что сегодня на собрании вместе со мной подсекли инициативу?

Ячменев терпеливо ждал, пока лейтенант выскажет все. Когда Шатров замолчал, подполковник остановился и с любопытством посмотрел ему в лицо.

– Вон ты куда клонишь! А шелухи у тебя, брат, в голове, оказывается, еще много! – весело сказал подполковник.

Они стояли друг против друга на вершине бархана и со стороны были похожи на людей, готовящихся к драке.

– Высказался. Все сказал?

– Все.

– Так вот, дорогой товарищ Шатров, суждения твои – самая настоящая абстракция. Вот ты говоришь: "Командир взвода имеет право на эксперимент" и ставишь на этом точку. А я с этим согласиться не могу и заявляю: каждый командир, в том числе и взводный, имеет право на эксперимент, риск, инициативу, но не вообще, а в конкретных, дозволенных ему масштабах. Если мы все начнем фантазировать и проводить опыты, позабыв о дисциплине и субординации, это будет, дорогой мой, настоящая анархия!

Шатров слушал подполковника, смотрел на его белобровое лицо и старался не только понять, но и запомнить, что он говорит.

– Эксперимент – это одно из проявлений инициативы, – продолжал Ячменев. – А главный закон инициативы в том, что она должна быть направлена в сторону наилучшего выполнения полученной задачи или своих повседневных обязанностей. Твоему взводу было приказано выйти на рубеж атаки в точно определенное время. А ты проявил "инициативу" и пришел позже. Дал возможность "противнику" на этом участке опомниться. Обнажил фланг батальона. И это, по-твоему, называется эксперимент? Поделом тебе всыпали за такое экспериментирование! Теперь ты надолго запомнишь, что все усилия и эксперименты должны быть направлены только в одну сторону – как лучше выполнить приказ. Дошло?

Шатров кивнул.

– Ну, может быть, и не совсем дошло, – сказал замполит. – Постарайся понять все это – правда на моей стороне. Ну пошли, где твои войска?

– Вон, около тех кустов саксаула.

Офицеры зашагали дальше. Шатров, глядя в сторону кустов, с опаской подумал: "Что-то никого не видно, траншеи не роют. Сейчас придем, а солдаты, наверное, спят. Достанется мне от замполита после высоких материй самая прозаическая вздрючка!"

– Теперь насчет этого Судакова, – сказал Ячменев. – Ты применил к нему сильнодействующее средство. Дорого это тебе обошлось. А уверен ли ты, что это на него подействует?

– Нет, – сознался Шатров.

– Ну вот, значит, даже своей цели не достиг. Что он за человек?

– Образование десять классов, грамотный парень, но какой-то опустошенный. Ничем не интересуется.

Ячменев помрачнел. Лейтенант видел, как на глазах портилось настроение замполита. Полагая, что причина этой перемены в его поверхностном докладе, Шатров заторопился, стараясь высказать все, что знал о Судакове, лишь бы побольше:

– Стреляет удовлетворительно. Физически не развит. Открыто в пререкания не вступает, но делает все без желания. За ним нужен постоянный контроль.

Шатрову показалось, что упоминание о необходимости постоянного контроля должно понравиться замполиту. Однако Ячменев шагал задумчивый и мрачный. Наконец он глубоко вздохнул и сказал:

– Слова, слова! Какие они терпеливые! Если бы они имели свойство возвращаться, как бумеранги, и щелкать нас по лбу, мы бы ими так не разбрасывались. Ты слыхал, есть такая наука – психология? – с явной иронией в голосе спросил подполковник.

– Даже изучал.

– И я слыхал и тоже изучал, – задумчиво продолжал Ячменев. – Зачеты и экзамены сдавали в училищах и академиях. Но знания эти мы доносили только до преподавателя. Получали отметки и выходили за дверь с пустой емкостью.

Ячменев постукал пальцем по голове.

– А психологией, как это ни странно, мы всю жизнь занимаемся. Кто работает с людьми, без психологии обойтись не может. И вот мы ошибаемся, одерживаем победы, с годами накапливаем опыт, и все это мучительно, кустарно. А в библиотеке лежит на полке запыленный учебник психологии, где даны отправные данные для познания и воспитания человека. Да что там учебник! Ученые социальной психологией начали заниматься. А мы бредем впотьмах и, не терзаясь угрызениями совести, беремся за улучшение характеров людей. Когда это у нас в полку кончится, товарищ Шатров?

Лейтенант пожал плечами, хотел пошутить: "Это не мои масштабы для экспериментов", но сдержался; подполковник ответил сам:

– А кончится это, когда вызовут меня на Военный совет, возьмут за шиворот и спросят: "А почему вы, товарищ Ячменев, так равнодушно взираете на эту психологическую немощь?"

Вздохнув, подполковник продолжил:

– Вернемся с учений, товарищ Шатров, поставим вопрос о психологии ребром, и не только для молодых офицеров, а в общеполковом масштабе. А пока вот тебе совет: при подходе к Судакову, да и к другим подчиненным уясни прежде всего две вещи: первая – в чем главные черты характера человека, что является направляющим в его жизни и в службе. И вторая – объясни себе выявленные в человеке черты, определи, как и почему они сформировались. Познав для начала хотя бы это, ты будешь браться за конкретные недостатки.

Офицеры подошли к участку взвода. Солдаты, к радости Шатрова, не спали, они рыли окопы. Сержанты догадывались, что командиру взвода жарко на собрании, и, желая хоть чем-то облегчить его положение, организовали инженерные работы по всем правилам.

Ячменев прошел вдоль траншей, перекинулся несколькими словами со знакомыми солдатами и попрощался с Шатровым:

– Поеду, меня, наверное, уже ищут. Желаю успеха.

Подполковник оглянулся и, как предполагал, увидел неподалеку зеленый газик, на котором приехал на собрание. Шофер все время, пока шли офицеры, потихоньку двигался на некотором удалении, чтоб не мешать разговору гулом мотора.

Замполит уехал. Он даже не подозревал, а узнал бы, так, наверное, от души посмеялся, что стал первым объектом анализа по той схеме, которую предложил лейтенанту. Шатров глядел на удаляющийся газик и думал: "Главная его черта – это, пожалуй, целеустремленность. Вот хотя бы несколько последних часов его работы – провести собрание в ходе учения очень трудно, а он провел. Нашел и обсудил главную причину неудачи батальона. Докопался до истины. Да и все последующие действия Ячменева – это продолжение намеченной им линии. Не случайно велел мне его дождаться. И со мной пешком пошел, а не подвез на машине, потому что поговорить хотел".

Шатров вдруг насторожился, внезапная догадка изменила ход его мыслей, Алексей даже улыбнулся: "А ведь Ячменев меня тоже изучал по той самой психологической схеме, которую рекомендовал! Конечно он обо мне многое знает, не первый день работаем вместе, но что-то ему не было известно. Вот он и завел разговор и вытащил из меня рассуждения об эксперименте. Черт возьми, как просто у него это получилось. Раззадорил, заставил высказать сокровенное! Теперь понятно, почему он оборону взвода не стал детально смотреть. Его другие заботы ждут".

"Ну а как обстоит дело в характере подполковника со второй задачей? спросил себя Шатров. – В чем объяснение ячменевской целеустремленности и уверенности? А тут, собственно, и голову ломать нечего: он весь на виду, ни от кого не скрыты партийная убежденность, политическая эрудиция, многолетний опыт, академическое образование, стремление к новому". Шатров улыбнулся: "Лихо я раскусил подполковника. Психолог! Посмотрим, как ты с солдатом справишься!" И лейтенант стал искать взглядом Судакова среди работающих: где он, что делает, пошел ли ему на пользу недавний урок?

4

В голове колонны слышался треск автоматов, гулко грохотали танковые пушки. Пыль, которая раньше тянулась длинным хвостом вдоль колонны, теперь встала желтой стеной поперек поля. Войска разворачивались в боевом порядке. Там, в этих желтых, похожих на дым облаках, уже встретились передовые подразделения. Небо зачертили белыми полосами истребители.

Разгорался встречный бой. Рота, в которую входил взвод лейтенанта Шатрова, получив задачу, мчалась по целине, спеша выйти на фланг "противника", скованного боем с фронта.

Бронетранспортер скрежетал и кряхтел, подпрыгивая на неровностях. Водитель Нигматуллин быстро и цепко схватывал бугорки и выемки, летевшие под колеса тяжелой машины. Он то придерживал ее, чтоб ослабить удар, то гнал вовсю, чтоб взлететь на косогор по инерции. Солдаты смотрели на Нигматуллина – сейчас он был главным героем, от него зависело многое.

Выполняя маневр, задуманный командиром роты, лейтенант Шатров вел свой взвод в обход фланга. Он искал глазами "противника". Далеко впереди, в лощине, чернели машины, но солдат на них не было. Солдаты "противника" спешились и лежали на высотке. Судя по количеству бронетранспортеров, силы "противника" были невелики – наверное, головная походная застава. Командир батальона решил сковать ее с фронта ротой Дронова и, ударив ротой Зайнуллина во фланг, уничтожить. Шатрову казалось, что походная застава "противника" обречена – не устоять ей против батальона.

– Атака на бронетранспортерах, – приказал спокойно Зайнуллин. А лейтенант Шатров про себя комментировал это решение капитана: "Правильно, окопаться они не успели, мы пощелкаем их, как куропаток".

Однако радость Шатрова оказалась преждевременной – справа, нацеливаясь во фланг роты Зайнуллина, а может быть, и во фланг всего батальона, заходила, стремительно разрастаясь, густая туча пыли. Это мчалась колонна "противника". А далеко за ней появлялись все новые и новые землистые шлейфы. Они отделялись от центра и быстро растекались по всему полю.

Казалось, эта махина с ходу ударит сейчас по батальону, осмелившемуся преградить ей путь, протаранит боевой порядок в лоб прямыми, как пики, колоннами, сожмет, стиснет, раздавит.

Шатров оглянулся. Позади, закрывая горизонт, на всем пространстве, видимом глазом, тоже клубилась пыль. Это его родной полк, дробясь на колонны, стремительно выходил на свои направления.

До "противника" оставалось метров пятьсот. Но и колонна, нацелившаяся во фланг роты Зайнуллина, тоже приближалась стремительно. "Если успеем смять заставу, сразу целый батальон высвободится. Опередит "противник", ударит нам во фланг, тогда останется связанной рота Дронова, которая уже ведет бой с головной заставой. Мы тоже надолго увязнем. Да и резервную роту придется Углову двинуть нам на помощь – удар во фланг нелегко выдержать. Опять все решат секунды! Надо бы прикрыться частью сил от этой надвигающейся нам во фланг колонны – задержать ее", – подумал Шатров и услышал в наушниках приказ Зайнуллина:

– Третьему взводу развернуться влево. Не допустить контратаку во фланг роты! Шатров тут же скомандовал Нигматуллину и подал сигнал флажком двум другим отделениям.

Машины послушно вырвались из общего строя роты и понеслись навстречу "противнику". Шатрову предстояло самому определить боевой порядок, маневр и вообще самостоятельно решить – как выполнить приказ. Ударить с ходу в лоб, прямо на бронетранспортерах? Попытаться зайти с фланга? Спешиться и отражать контратаку с места? И как обычно в таких случаях – решать нужно было без промедления, а Шатров никак не мог остановиться ни на одном из пришедших в голову вариантов действий. Секунды летели. "Противник" приближался. У него тройное превосходство. Рота против взвода. К тому же усилена тремя танками.

"Вот это и было бы мое Волоколамское шоссе, – подумал Шатров. – Стоять пришлось бы насмерть!" И, вспомнив о панфиловцах, лейтенант сразу понял, как нужно действовать. Если ударить по "противнику" на бронетранспортерах танки подомнут машины, как консервные банки. А если спешиться, солдаты засядут в кустах саксаула и верблюжьей колючки, вгрызутся в землю, попробуй их оттуда выкорчевать! Тут еще вопрос, кто выйдет победителем в единоборстве – танки или человек! Иногда человек равен танку, а бывает и сильнее его!

И Шатров подал команду:

– Взвод, стой! К машинам!

И как только стихли, сбавив газ, моторы, приказал:

– Командирам отделений, первое – вправо, второе – в центре! Гранатометчики вперед! Пулеметчикам вести огонь! Всем приготовить противотанковые гранаты! Взвод, к бою!

В эти минуты Шатров забыл о схеме, по которой отдается приказ, – не до нее! Он умышленно не определил место третьему отделению – не было времени даже на эти несколько слов. Сержант Велик сам догадается. Лейтенант был уверен – сержанты поймут его так же, как он понял командира роты капитана Зайнуллина. Сейчас выиграть несколько секунд – значит выиграть бой!

Отделения выбежали на ближайший взгорок и залегли. Солдаты вели огонь, окапывались и выкладывали перед собой гранаты из сумок. Гранатометчики зарядили свои грозные трубы.

"Если попытаются нас раздавить с ходу – первым залпом гранатометчики собьют три машины". Шатров вдруг с сожалением вспомнил, как иногда он на стрельбище спокойно смотрел на гранатометчика, не поразившего цель с первого выстрела, думал: не поразил первой гранатой, попадет второй оценка будет "хорошо". Какое же это, к черту, "хорошо", если вот сейчас он промажет и второго выстрела сделать уже не успеет! Надо обязательно учить солдат, чтобы попадали с первого выстрела!

Бронетранспортеры и танки "противника" приближались. Шатров нашел взглядом Судакова. Тот лежал у куста колючки, упираясь локтем в песок, автомат он положил на руку. "Чтобы не пачкать и легче было потом чистить", – отметил Шатров. Лицо Судакова было, как всегда, скучное, он не чувствовал, да и не хотел поддаваться напряжению боя. "А в бою Судаков царапал бы сейчас ногтями землю, спасаясь от пуль. Лежал бы только потому, что все остаются на месте. А может быть, не выдержал бы – кинулся бежать? Если он трус и паникер – почему меня должна мучить совесть? Наверное, потому, что доля вины в его поведении лежала бы и на мне, – признался себе Шатров. – Да, и я виноват: в мирное время, в спокойной учебной обстановке знал о его пороках, но не принял решительных мер для их искоренения. И если я это не сделал, значит, тоже плохо выполнил свои обязанности, потому что это моя работа, мой служебный долг". Шатров взглянул еще раз на Судакова и, мысленно обращаясь к нему, сказал: "Ну подожди! Я из тебя сделаю человека! Чего бы это мне ни стоило!"

Бронетранспортеры и танки "противника" внезапно остановились всем развернутым строем и стояли, рокоча моторами, будто высматривали, кого давить. Из одной машины выпрыгнул посредник с белой повязкой. Это, конечно, он приказал остановиться, чтобы не произошло беды. Бой боем, но нельзя же без должной предосторожности пускать танки и бронетранспортеры на неокопавшихся людей.

Посредник, незнакомый Шатрову капитан, пыльный, как и все, выслушал доклад лейтенанта о принятом решении, оценил боевой порядок взвода, посмотрел на суровые лица солдат, приникших к оружию, и сказал Шатрову:

– Ваш взвод удержал занимаемую позицию, контр, атака приостановлена.

Офицер побежал назад, и Шатров слышал, как он на ходу крикнул командиру роты "противника":

– Два ваших бронетранспортера подбиты из гранатомета, по роте сильный пулеметный и автоматный огонь.

– Решил подавить "противника" огнем и продолжать атаку, – хриплым голосом тут же ответил посреднику офицер "противника" из бронетранспортера.

– Еще один бронетранспортер загорелся, – холодно сказал посредник.

– А, черт бы его побрал! – выругался командир и недовольно сообщил посреднику: – Организую обход этой высоты слева.

– Вы делайте, товарищ капитан, практически, или я вам выведу еще несколько машин из строя, – строго сказал посредник.

Дальнейший разговор Шатрову не был слышен. Посредник сел в машину.

Бронетранспортеры, рыча, принялись разворачиваться, направляясь для обхода слева.

Шатров оглянулся. Рота Зайнуллина успела ударить во фланг головной заставе "противника". Дело сделано! Шатров задачу выполнил – он добыл несколько секунд, которые были необходимы Зайнуллину. Теперь у всего батальона руки свободны!

5

Батальон майора Углова смял передовые подразделения "противника".

Шатров огляделся. За его спиной гудела армада главных сил полка, она огромной железной волной неслась во фланг "противнику".

Шатров просто ахнул: "Когда они успели развернуться и построиться в такой боевой порядок! Совсем недавно главные силы были где-то далеко позади. И вот они тут как тут! Это Кандыбин сделал". Алексей представил себе лицо полковника: коричневое от загара, лучики острых морщин у глаз, резко выделяющаяся седина на фоне темно-зеленой полевой фуражки, сосредоточенные, строгие глаза. Суров и строг полковник. Алексей понимал: без суровости и требовательности нельзя. Иначе не будет вот этой быстроты исполнительности и монолитности. В том, что главные силы упредили в развертывании "противника" и ударят во фланг, была, конечно, заслуга и его – Шатрова. Но все это происходило в жаркой пыльной суматохе, и командир полка даже, наверное, не знает, чей взвод отличился.

Встречный бой длился недолго. Руководитель учений оценил быстроту и напористость действий полка Кандыбина – дал ему успех. "Противник" вынужден был отходить. А полк Кандыбина кинулся в преследование.

Опять мчатся колонны. Клубится густая горячая пыль. Отяжелела голова от бессонницы, нервного напряжения и постоянного стука металлического кузова бронетранспортера. Ноет тело от многодневной тряски. Болят кости. Затекли, окаменели мышцы. Но расслабляться, поддаваться усталости нельзя!

Есть у командира тайники, где энергия хранится до поры до времени даже при самой крайней усталости. И приводит эту энергию в действие чувство ответственности. У каждого человека имеется такой запас сил, но не всякий обладает искрой, которая его зажигает. Поэтому, наверное, и на подвиг не каждый способен. Право его совершить у всех одинаковое, а под силу он, видно, только тем, у кого постоянно теплится этот драгоценный огонь чувство ответственности.

Некоторое время было слышно только гудение мотора да шелест шин в песке. Мимо проносились однообразные барханы, скованные саксаулом и колючкой. Солнце сияло ярко, но не жгло. К вечеру оно истощило свой накал. По радио зазвучал тревожный голос командира роты:

– Всем внимание – газы! Дорога заражена "радиоактивными веществами", уровень радиации...

Капитан еще говорил, когда Шатров скомандовал: "Газы!" – и передал флажками сигнал на другие машины.

Одним взмахом Шатров натянул на лицо противогаз и набросил на плечи хрустящую на ветру защитную накидку. Запахло резиной. Дыхание стало затрудненным.

Проезжая мимо желтой таблички, оставленной химразведчиками, Шатров прочитал на ней те же данные, которые передавал по радио Зайнуллин.

В противогазах и накидках все солдаты стали абсолютно одинаковыми. Они были похожи на пришельцев с другой планеты: огромные, стеклянные глаза, длинные гофрированные хоботы, безротые резиновые лица.

Бронетранспортеры, увеличивая дистанции, удалялись друг от друга, чтоб не попадать в смертоносную пыль, которую поднимают в движении колеса.

Шатров подумал: "Радиоактивное заражение, пожалуй, единственный вид оружия, который не нужно имитировать. И на учениях и в бою оно невидимо, не имеет ни цвета, ни запаха. Воздух как воздух. Если бы не специальные приборы – подышал бы, ничего не подозревая, и готов. До чего же велика ответственность каждого человека в современном бою! У нас часто говорят о революции в военном деле и любят приводить в пример только ракетчиков. А вот здесь, в этой пыли, едет в машине простой солдат или сержант, в руках у него рентгенометр, и если этот солдат зазевается или ошибется – погибнет взвод, а то и рота... А наша непрестанная борьба за секунды? Когда и в какой войне такое было, чтоб от одного солдата зависел исход боя? Разве это не признаки тех же революционных изменений?"

Занятый размышлениями, Алексей не вел пристального наблюдения. Местность впереди была открытая – насколько видел глаз, тянулись желтые барханчики, освещенные солнцем. Справа пылила колонна – это осуществлял преследование по параллельному маршруту соседний батальон. Впереди ничего подозрительного не было. Может быть, усталый Шатров даже задремал на минуту. Хлесткие автоматные очереди были для него полной неожиданностью. Они трещали совсем рядом. С двух сторон.

"Засада!" – успел подумать Алексей и скомандовал:

– Пулеметчики, огонь! Взвод, назад!

Но "противник" предвидел эту попытку. Как только бронетранспортеры Алексея развернулись, чтобы удрать из-под огня "противника", в них снова хлестнули огнем автоматы и пулеметы с тех барханов, мимо которых, ничего не замечая, взвод проехал минуту назад.

"Окружен! Хана! Через несколько минут нас уничтожат!" – мысли у Алексея были короткие и быстрые, как автоматные очереди, которые рокотали из всех бойниц его бронетранспортеров.

Алексей не успел за эти секунды решить, что же делать. Он уже видел, как из-за ближнего бархана поднялся офицер с белой повязкой на рукаве. Сейчас он подойдет и скажет: "Ваш взвод уничтожен!"

Посредник приближался. Бронетранспортеры брызгали во все стороны огнем. Солдаты поднимались в машинах и пытались добросить гранаты до барханов, с которых вели огонь автоматчики "противника". Но гранаты не долетали до них.

"За броней мы, пожалуй, вне опасности от огня автоматчиков. Но надо побыстрее вырываться из засады. Они могут подбить машины из гранатометов".

– Ваше решение, товарищ лейтенант? – спросил посредник, подойдя к машине. Он явно иронически поглядывал на Шатрова снизу вверх.

– Лейтенант Шатров, – представился Алексей, стараясь придать своему голосу бодрость и уверенность.

– Решил!.. – еще громче сказал Алексей и огляделся, будто хотел окончательно объявить свое решение.

Оглянувшись, лейтенант вдруг оторопел. В их сторону мчались развернутым строем три бронетранспортера. Глядя только на приближающегося посредника, как на неотвратимую силу, которая одним махом готова объявить взвод уничтоженным, Шатров не видел, как от соседа справа ему на выручку были брошены три бронетранспортера. В первом батальоне заметили, что головной дозор соседа попал в беду, и спешили помочь.

– Решил подавить противника огнем и во взаимодействии с соседом справа уничтожить засаду! – счастливым, звонким голосом крикнул Шатров.

– С каким соседом? – недовольно спросил посредник. Он стоял внизу, и ему из-за барханов не были видны подходящие машины.

– С нашим соседом, вот он уже рядом, – показал Шатров.

Посредник поставил ногу на колесо и, ухватившись за борт, поднялся вверх. Он увидел мчащиеся машины, спрыгнул на землю и, отряхивая с рук пыль, весело сказал:

– Ваше счастье, лейтенант! Вы были без двух минут покойник! Скажите спасибо тому, кто вас выручил!

Обязательно скажу, товарищ капитан! – радостно ответил Шатров.

Алексей видел, как из подкативших бронетранспортеров первого батальона выпрыгнули солдаты и, Рассыпаясь в цепь, пошли на сближение с "противником".

Только пулеметчики остались на машинах и поддерживали наступающих огнем.

– Взвод, в атаку, за мной, вперед! – крикнул Шатров и перемахнул через борт. Он бежал навстречу своим спасителям. Теперь их было вдвое больше. В рукопашной они навалятся с двух сторон, за несколько секунд разделаются с этой чертовой засадой!

Еще на бегу Шатров разглядел офицера, который вел в атаку подоспевший взвод.

"Кто это может быть? Ваганов? Нет, Ваганов крупнее!"

Алексей вглядывался в фигуру бегущего офицера и не мог узнать его. Лицо его было покрыто сплошной маской пыли.

Наконец они, счастливые и радостные, оба крича "Ура!", сошлись на вершине бархана. Алексей порывисто обнял своего спасителя. И только тут узнал его: "Мать честная! Да это же Берг!"

Они несколько мгновений стояли, держась за руки. Все еще улыбающиеся. Но мысли их стремительно и растерянно метались. Как поступить? Что делать?

Они ни разу не заговорили с той минуты, когда Шатров во время перерыва на суде сказал Бергу: "Уйди или я при всех дам тебе в морду!"

И вот такая встреча.

Лейтенанты смотрели друг другу в глаза. Чего-то ждали. И вдруг это что-то сработало в их сердцах. Они крепко обнялись и так стояли некоторое время, боясь, что если отпрянут и вновь поглядят в глаза друг другу, то могут расплакаться.

Посредник снисходительно смотрел на молодых офицеров. Он думал, что они радуются удачному выходу из затруднительного положения...

6

В пустыне осенью сразу после жаркого дня наступает холод. Тени от саксаула и колючек становятся длинными, темно-серыми. Кажется, именно от этих густых теней и растекается прохлада приближающейся ночи.

Шатров, отдавая приказ командирам отделений, умышленно говорил громче, чтобы слышали и солдаты, – лучше поймут и запомнят задачу взвода. Изложив все пункты приказа, лейтенант добавил:

– Доведите до сознания солдат: чем быстрее и глубже мы зароемся, тем лучше для нас. Атомный удар может последовать в любой момент; каждая минута, использованная для окапывания, – это наш выигрыш.

Солдаты работали, никто не бездельничал, а Шатрову хотелось, чтобы копали еще быстрее.

И вот в этот момент в лощине, которая тянулась позади опорного пункта, появилась грузовая машина с кухней на прицепе.

Потянуло приятным запахом дыма и вкусной пищи. Хозяйственный взвод, словно боевой расчет у ракетной установки, мигом высыпал из кузова автомобиля, и через несколько минут все было готово для раздачи пищи. Кухню обтерли. Повара вымыли руки, надели белые халаты. Достали из ящиков хлеб, сахар, масло. Каждый хозвзводовец занял свое место и был готов к работе.

"Молодцы, – отметил наблюдавший за ними Шатров, – тоже знают цену минутам. Только не вовремя вы подъехали, ребята!"

Солдаты выжидательно поглядывали на лейтенанта. Некоторые перестали копать. Судаков уже рылся в вещевом мешке, гремя котелком и ложкой.

– Командирам отделений! – крикнул Шатров. – Продолжать работу! Ужинать пойдем, когда будут готовы окопы для стрельбы с колена.

Шатров ждал, какая будет реакция. По команде сержантов солдаты снова взялись за лопаты. Но Шатров видел – делают они это медленно. А Судаков со злостью швырнул вещевой мешок на землю и что-то забормотал себе под нос наверное, ругался.

Шатров остановился неподалеку от того места, где работал Судаков, и, обращаясь не к нему, а ко всем, кто находился поблизости, сказал:

– Лучше быть голодным и живым, чем сытым, но мертвым. Обстановка требует, чтобы мы сделали для себя хотя бы минимальные укрытия.

Шатров знал истину: у солдат не возникает внутреннего сопротивления приказу, если они осознали его необходимость и важность. Поэтому он хотел, чтобы его приказ был воспринят не как самодурство или упрямство. Но знал Шатров и пословицу: "С голодным говорить – все равно что показывать слепому или шептать глухому".

Шатров дождался, когда были вырыты окопы. Разрешил взводу поужинать. Поел сам. И только после этого решил продолжить разговор.

Совсем стемнело... Солдаты – кто сидел, кто полулежал. Колотухин и Ниязбеков курили. Розовый отсвет падал на их лица, когда ребята затягивались папиросами. Судаков и Ахтиев мыли котелки чаем.

Чтобы привлечь внимание солдат, Шатров, не обращаясь ни к кому, громко сказал:

– Помните, мы заговорили о бдительности, но начался встречный бой, и разговор не состоялся. Мы часто говорим – бдительность, бдительность. А как ее проявить конкретно вам, солдатам?

Первым отозвался Нигматуллин:

– Когда город ходишь, не болтай военный тайна. В письмо тоже не пиши.

– Правильно, – одобрил лейтенант.

– Задерживать подозрительных, кто суется к тебе с хитрыми расспросами, – сказал Колено.

– И это правильно, – сказал Шатров. – Только я имею в виду бдительность в более широком понимании.