Текст книги "Вечный бой"

Автор книги: Владимир Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Товарищи, спасибо, шо вы пригласили меня и захотели послушать, сказал старшина.

Солдаты отозвались на "шо" и украинский акцент старшины веселым оживленным гулом.

Шатров посмотрел на солдат своего взвода, они сидели неподалеку. Все ребята были добродушно-веселы. Только Судаков не понравился Шатрову: он улыбался криво, с явным пренебрежением, его лицо так и говорило: "Тоже мне, лектора нашли!" "Ох и тип! – думал Шатров, глядя на Судакова. – Доберусь я до тебя когда-нибудь!" Шатров давно понял: есть в Судакове что-то нехорошее, даже опасное. В его иронии постоянно сквозит высокомерие и презрение к окружающим. Этот солдат был чем-то очень похож на Берга. Смышленый, развитой, но постоянно себе на уме. Что-то затаил, живет, не раскрываясь людям, считая их просто недостойными своих "оригинальных дум". Лейтенант понимал: нельзя допустить, чтобы Судаков ушел из армии таким же, каким пришел в нее. Но Шатров не знал, как к нему подступиться. Он пока присматривался к солдату, старался его получше изучить.

Тимченко рассказывал о себе. Он давно оторвался от родных украинских земель, и поэтому речь его была русской, но он произносил некоторые слова, переделывая их на украинский манер.

– До войны я работал на заводе в Ново-Краматорске. Прийшов однажды после ночной смены домой. Тихо прийшов, щоб не будить родителей. Поел. Спать лег. И только заснул, будто сон нехороший снится. Стоит надо мной отец и говорит: "Война, сынку, вставай". Долго мне потом так и казалось, шо все происходит во сне. Беженцы идут, как реки людские текут. Завод наш от бомбежки развалился. А там и фронт к городу подошел.

Побиг я в военкомат. Год прибавил, чтобы призвали. Направили меня в Куйбышев. Вот тут как раз и формировался наш полк. Так и получилось, что я с первых дней в нем оказался. Вы не думайте, я не все время возле кухни воевал, – сказал Тимченко, а солдаты опять откликнулись на его слова веселым оживлением. – Я сперва в пехоте был, простым красноармейцем. Но получил ранение под Запорожьем, а потом еще на реке Молочной. Подлечили меня, и доктор сказал: "Обе ноги повреждены, не годен ты для пехоты". Потом спросил: "Пойдешь, солдат, в артиллерию? Там все же кони, глядишь, между боями на лошадке подъедешь. Или в тыловики тебя списать?" "Нет, – говорю, товарищ военврач, в тыл мне рано. Я еще повоюю. Пошлите меня в артиллерию". Вот так я в свой же полк, в батарею сорокапятимиллиметровых пушек попал. Наводчик у нас был пожилой усатый дядько – Гущин. Оглядел он меня, когда я прибыл, и говорит: "Дуже тощий ты, брат, снаряд не подымешь". Я молчал, думал: сейчас прогонит меня с артиллерии. "А скажи, Тимченко, ты когда кашу ешь, остаток бывает или добавку просишь?" – говорит дальше дядько Гущин. "После ранения приходится добавки просить", – честно говорю я и опять тайком думаю: ой, прогонит он меня, подумает, шо я дуже прожорливый. А наводчик вдруг засмеялся и сказал: "Молодец! Я сразу определил, способный ты малый. Ничего, кости мясом обрастут, добрым артиллеристом станешь".

Учил нас дядько Гущин между боями, щоб друг друга в расчете заменить могли. Так объяснял это положение: "На войне продвижение по службе можно быстро получить. Сейчас ты орудийный номер, а через час, глядишь, уже наводчик. Поэтому воспринимайте науку мою, она пригодится". И как в воду глядел наш дядько Гущин. Ранило его вскоре. Отбивали мы сильную атаку пехоты и танков, вот тут его и ударило осколком. Зажал он рану рукой и повалился на землю. Мы кинулись было к нему, а он ругает нас: "Куда с бинтами лезете! Заряжающий, вставай на место наводчика, целься вон тому танку прямо в крест". Заряжающий выстрелил два раза и промазал. Танк идет прямо на нашу огневую позицию. Земля вскидывается от разрывов то сзади, то сбоку. "Эх, плохо я вас учил", – сказал Гущин. Попробовал сам к пушке встать, но заскрипел от боли зубами и опять повалился. Но тут я к прицелу кинулся. Поймал танк в перекрестие – выстрелил. Гляжу и глазам не верю. Танк дрогнул, будто на шо налетел, из щелей слабый дымок пустил, а потом как задымит черной гарью! "Я же говорил, что ты парень способный, похвалил меня Гущин. – Ну-ка, цель вон в этот". Подбил я и другой танк.

"Как это у тебя так ловко получается?" – спрашивали меня наши ребята после боя. А я им говорю: "Я когда по танку бью, думаю, шо в нем тот самый фашист сидит, который Гущина нашего срезал". Говорю, а у самого ком глотку забивает... Могила-то дядьки Гущина здесь, рядом с огневой. Еще и земля на ней не обсохла...

Вот так отдал жизнь за Родину один наш однополчанин, артиллерист товарищ Гущин.

В зале стало очень тихо. Шатров почувствовал, как у него запершило в горле. "Живешь и не знаешь, какие люди рядом с тобой, – думал Алексей. – Я на этого Тимченко раньше внимания не обращал. Проходил мимо и не подозревал, какой он хороший человек. Оказывается, не только борщи, каши да мытье посуды у старшины за плечами". Алексей вспомнил, как Савицкий не хотел идти на встречу. Отыскал глазами Игоря. Савицкий сидел немного бледный, он подался вперед, увлеченный рассказом старшины.

После недолгой паузы Тимченко продолжил свой Рассказ.

– Однажды, уже в Восточной Пруссии, под городом Пилькален, передовая рота захватила высоту и держала ее. Гитлеровцы наседали. Пока шла пехота, наши все атаки отбивали. Но вот гитлеровцы подогнали танки. Командир полка приказал нашей батарее выдвинуться на высоту для подмоги. Между той горкой и лесом, где мы стояли, была открытая местность. Командир батареи решил для проверки сначала одно орудие послать. А у нас их, к слову сказать, всего два в батарее осталось. Покатил первый расчет свою пушку на руках. Когда отошли они от леса метров двести, вдруг начал бить по ним "фердинанд" сбоку. Специально, видать, допустил, гад, до середины поля, щоб назад не убегли. С третьего выстрела получилось прямое попадание. Перекинулась наша пушка. Ребята вокруг нее лежат то ли побитые, то ли притворяются – мы не знаем.

"Неужели сдадим высоту? – говорит командир полка. – Без противотанковых средств ее не удержать!" "Вы же видите, что получилось", отвечает наш командир батареи. "Вижу, – сказал командир, – но надо придумать что-нибудь". "А позвольте, я попытаюсь", – говорю я командиру батареи. "Как?" – "Я не на руках покачу, а на конях, карьером". – "Коней на высоте побьют". – "Зато пушку доставим". – "Давай, – сказал командир полка, – черт с ними, с конями, там люди погибают!"

Отвел я упряжку от опушки в лес, чтобы взять разгон. Расчет сел на коней. Как закричали, как загикали, как засвистели мы – лошади с перепугу понеслись как бешеные. Вылетели на открытое место, а "фердинанд" давай бить по нас: то справа, то слева снаряды ложит. Видать, не может хорошо в прицел поймать. А я не по прямой гоню, а туда-сюда виляю по полю. Я ж сам наводчик – знаю, когда труднее цель поймать. Немцы к тому же не ожидали, шо мы на конях помчимся. В общем, пока они очухались, мы уж до высоты доскакали. Пехота видела, как мы к ней пробивались, – "Ура!" нам кричала.

Сорокапятка – орудие небольшое, но когда в роте двадцать пять человек осталось, такая пушечка грозной силой кажется. Выдвинулись мы по кустам к гребню. Командир роты говорит: "Вон там, за сараем, самоходка спряталась. Жизни не дает, проклятая, нашим пулеметам!" "Сейчас, – говорю, – мы ее выкурим". Зарядил зажигательным и по сараю – раз! Загорелся сарай. Когда весь его пламенем охватило, смотрю, пятится самоходка – жарко стало. Зарядил я подкалиберным да по самоходке. Качнулась она и встала. Не горела, не дымила, как встала, так больше и не двинулась с места.

Увидали гитлеровцы, как пушка подбила их самоходку, стали за нами охотиться. Два танка подстерегали нас и вели огонь с места. А мы по обратному скату высоты пушечку тягаем. Наметим цель, зарядим орудие, все нужные расчеты сделаем, а потом выскочим на гребень: "бах-бах!" – и обратно за скат. Так помогли мы отбить несколько контратак. Но и нас фашисты подкараулили. Выкатили мы раз пушку на гребешок высоты, и тут нам влепили, почти прямое попадание... Очнулся, гляжу, надо мной командир роты стоит: "Жив, артиллерия?" "Вроде жив", – говорю. Встал, удивился: не ранен.

Пушку мою на колеса поставили, землю с нее очистили. Осмотрел я ее. Заедает кое-где. Но ничего, стрелять можно. В общем, удержали мы эту высоту. Через неделю после боя командир полка меня вызвал.

"Вот, – говорит, – товарищ Тимченко, – правительство награждает тебя за мужество". И прикрепил мне на гимнастерку этот самый орден Славы.

Старшина приподнял на мундире орден и показал солдатам.

Присутствующие захлопали.

– Так со дня формирования и служу я в нашем полку. Куда полк, туда и я. С женой, с детишками... Полк в леса, и мы в леса. Полк в пустыню, и мы за ним.

Шатров, увлеченный простотой и душевностью рассказа, смотрел на крепкого, приземистого старшину с восхищением. Много ему пришлось перенести трудностей. А он почему-то не пытается облегчить свою жизнь: истекает потом в адской духоте кухни, страдает из-за отсутствия воды, когда не только мыть посуду, а даже кашу сварить не на чем. И почему? Почему он не уезжает из пустыни в другое место – с хорошим климатом?

Зашел об этом разговор и среди молодых офицеров, когда возвращались в общежитие.

– В другом месте он столько не заработает, – сказал Савицкий.

– Такого опытного старшину в любую часть возьмут. И не в деньгах дело, – возразил Ваганов.

– А как ты думаешь, Додик? – спросил Алексей.

Антадзе тоже приехал сюда добровольно после окончания училища, ему больше, чем кому-либо другому, должны быть понятны мотивы, руководившие старшиной. Поэтому Шатров именно его и спросил. Додик подумал, виновато сказал:

– Наверное, нэ могу я этого объяснить.

– А ты попробуй.

– Попробую. То, что старшина зарабатывает здэсь, он и в другом месте заработает – бесспорно! Но то, что он имеет здэсь, он не будэт иметь в другом мэсте. Я нэ про дэнги говорю! Привязанность, воспоминания, любовь все у нэго здэсь. Если бы он был малэнький человек, ему хватило бы для счастья одних дэнег. Но старшина Тимченко нэ малэнький человек, у нэго большая душа. Ему одной зарплаты для счастья мало. – Антадзе подумал, что-то вспоминая, и добавил: – Есть у меня тэтрадь, я в училище начал записывать интересные мысли и высказывания умных людей. В ней есть слова, которые очень хорошо к. старшине подходят...

Когда пришли в общежитие, все столпились в комнате Антадзе и Шатрова. Додик достал из чемодана общую тетрадь и, перелистав страницы, воскликнул:

– Вот, нашел: "Жизнь, нэ освещенная высшей целью, сведенная к голой борьбе за примитивные потребности существования, – такая жизнь – тоска, томление и гнусность".

– Ну-ка, читай, что еще у тебя там записано! – попросил Савицкий.

– Тут много...

– Ну несколько подряд прочитай.

Додик стал читать:

– "Живешь только тогда, когда пользуешься уважением других". "В лесу можно встретить дуб-великан, но это его величие зависит нэ от дуба самого по себе, а от той благодатной почвы, на которой онвырос..."

Шатров слушал и думал: "А ведь это верно. Не только по отношению к Тимченко – сам Додик не случайно такие слова записывает, он тоже стремится ими руководствоваться в жизни. А какой у меня лозунг? Чем я руководствуюсь? Неужели я такой пустой человек, что нет у меня никаких идеалов? Нет, это не верно. За Родину и я жизнь отдам в любую минуту. И приказ любой выполню ради блага народа, И на старшину Тимченко быть похожим мне хочется. Значит, хорошие стремления во мне есть, только они не упорядочены, расплывчаты..." Антадзе продолжал читать:

– "Когда эгоистическое счастье является единственной целью в жизни, жизнь очень скоро оказывается лишенной цели".

"Так это же про Берга! – едва не воскликнул Шатров. – А почему только про Берга? Это и ко мне, и к Савицкому тоже относилось, когда мы "капеллой" жили... В школе я тоже записывал много хороших слов, а в жизни вот не воспользовался ими. Надо будет попросить у Додика эту тетрадочку почитать".

Лейтенант Антадзе перевернул сразу все листы и весело сказал:

– На последней странице я записал и такие, тоже мудрые слова: "Самое трудное – познать самого себя, самое легкое – давать советы другим".

Офицеры засмеялись. А Ваганов сказал:

– Нет, дельная у тебя тетрадь. Давайте, ребята, как-нибудь вечерком ее почитаем. Тут есть о чем подумать и потолковать.

– Принято единогласно! – воскликнул Ланев, теперь готовый поддерживать все, что бы ни сказал Ваганов.

Лейтенанты разошлись по своим комнатам. А Шатров, оставшись наедине с Антадзе, попросил:

– Додик, дай мне полистать твою тетрадку.

– Бери, кацо! Пожалуйста, читай сколько хочешь, – радушно сказал сосед и подал ему тетрадь.

8

Нина Павловна Торопова надела в этот день самое лучшее платье. Она была женщина крупная, полная, лет сорока. Седина уже тронула темные завитые волосы, морщинки чиркнули по доброму круглому лицу.

Подполковник Торопов, провожая жену, добродушно усмехнулся:

– Лектор! Не представляю, о чем ты будешь им говорить.

Нина Павловна волновалась. Офицеров было немного, каждый из них годился ей в сыновья. Но выступать перед людьми для нее было делом непривычным. Лейтенанты Нине Павловне налили чаю. Тайком разглядывали ее...

– Не могли моложе подыскать, – шепнул Савицкий Ланеву. – Начнет сейчас: "Товарищи, мы должны, вы должны..."

Торопова действительно положила перед собой голубенькую ученическую тетрадь с конспектом и, после того как Ячменев ее представил, сказала:

– Товарищи...

Савицкий качнул головой: "Вот пожалуйста. Что я вам говорил!"

– Товарищи, семья офицера строится на моральных принципах, характерных вообще для советской семьи. Но условия военной службы придают ей и некоторые особенности. – Нина Павловна запнулась, посмотрела в конспект: Вот... в Дисциплинарном уставе, в третьей статье, сказано: "Воинская дисциплина обязывает каждого военнослужащего стойко переносить все тяготы и лишения военной службы, не щадить своей крови и самой жизни при выполнении воинского долга".

Шатрову показалось смешным, что женщина цитирует воинский устав. Он шепнул Антадзе:

– Очень интересно и ново...

– Волнуется человек, – сказал тихо Антадзе.

Торопова действительно чувствовала себя очень стесненно. Ей казалось, что она говорит очень плохо. То и дело проскакивают одни и те же слова. Лейтенанты о чем-то шепчутся. Наверное, смеются над ней. Вот, скажут, косноязычная жена у подполковника Торопова. Нина Павловна отложила конспект.

– В общем, сегодня я хочу вам рассказать о том, как лучше построить семью. Люди вы молодые, неопытные. Женитесь иногда впопыхах, а потом всю жизнь маетесь.

Офицеры заулыбались.

– Как вы думаете, что необходимо для создания крепкой семьи?

– Любовь, – томно произнес Савицкий.

Офицеры засмеялись.

– Дружба, – сказал Антадзе.

Савицкий ухмыльнулся.

– Вы оба правы. И любовь и дружба для создания хорошей семьи необходимы. Но и любовь и дружба зависят от одного очень важного условия.

Шатрову стало интересно. Это что-то действительно новое... Раньше он считал: любовь решает все. Были, конечно, семьи, которые создавались по материальным соображениям, но это случалось когда-то давно. Сейчас это редкое явление. Что же имеет в виду Нина Павловна?

– Вы все слыхали, конечно, выражение "они пара" или "они не пара", продолжала Торопова.

– Слышали.

– Что же имеют в виду, когда так говорят?

– Рост, – сказал Анастасьев. – Он маленький толстый, она длинная худая – не пара.

Анастасьев сам был невелик ростом и, видно, говорил по принципу "у кого что болит".

– "Не пара" можно сказать и по внешности – он красивый, видный, а она пеструшка какая-нибудь серенькая, – сказал Савицкий и взглянул в сторону Шатрова.

Алексей мысленно ругал Савицкого: "Скотина! Намекает на меня и Надю".

Нина Павловна преодолела неловкость, стеснявшую ее в начале разговора.

– И внешность тоже элемент серьезный, но не главный, – сказала она.

– Образование, – как всегда громко, прогудел Ваганов, – у нее высшее, а он какой-нибудь простой работяга.

– Сейчас на это уже не смотрят, – возразил комсорг Золотницкий. Сколько угодно случаев, когда, скажем, девушка-инженер выходит замуж за рабочего, и наоборот.

– Только в кино, – басил Ваганов, – да и то, если рабочий какой-нибудь рационализатор-изобретатель.

– Образование тоже дело не главное, – опять возразила Торопова.

Теперь она окончательно овладела вниманием аудитории. Все с интересом хотели узнать, что же она имеет в виду.

– Вот вам два примера. Служит в нашей части офицер. Я не буду называть его фамилию. У него есть все качества, о которых вы говорили: высокий, интересный, образованный. К тому же очень добросовестный работник и обладает покладистым, добрым характером. После окончания военного училища женился он на девушке, с которой учился еще в школе. И по внешности, и по образованию они были прекрасная пара. И вот приехали они в наш дальний гарнизон. Ему на службу надо рано. А жена спит. Он уходит без завтрака. С работы приходит поздно, усталый. А ее нет дома – ушла к подругам, а то и на танцы. Обеда в доме нет. В квартире грязно, душно, мухи. Поговорили раз, другой. Она заявила: "Я тебе не домработница!" Пробовали мы, соседки, ей помочь. Женсовет вмешался. Учили вести хозяйство. А она ни в какую не хочет. У девушки, оказывается, были очень состоятельные родители, баловали ее. Ничего она делать не умела, а самое плохое, что и не желала. Терпел, терпел парень, похудел, издергался. Видит, жить так нельзя. Давай, говорит, или исправляйся, или разойдемся. Исправиться она не хотела. На развод согласилась легко и скоро – это значило вернуться к мамочке, к прежней беззаботной жизни. А сейчас она где-нибудь болтает об офицерах: "Они грубые, недалекие, живут в ужасных условиях". Видела я, как эта фифочка уезжала. Противно смотреть. Мещанка самого низкого пошиба. Возвращалась в Ташкент к обеспеченным родителям, а в доме мужа все собрала и увязала в узлы, даже кастрюли и плохонький радиоприемник. Все это было куплено на деньги мужа и, главное, ей абсолютно не нужно. Однако душонка ее мелкая изнывала от желания нагадить. Командир наш полковник Кандыбин очень правильно поступил. Он не раз бывал у этой четы, пытался мирить. И перед отъездом тоже пришел. Она даже не поздоровалась толком. Ходит, фыркает, как побитая кошка, и заявляет полковнику: "Дайте мне машину багаж на вокзал отвезти. В этой трущобе даже такси нет!" Посмотрел полковник на узлы. Гадко ему стало. Человек он нервный, много пережил за свою службу. Глянул на нее, как на раздавленную лягушку, и процедил сквозь зубы: "Неужели у вас не осталось ни капли совести? Ведь ему здесь служить нужно. – Не сдержался, вспылил: – Никакой машины тебе не будет! На себе тащи все, что увязала!" И ушел.

Теперь послушайте вторую историю, – продолжала Нина Павловна. Служили мы с мужем до войны на Дальнем Востоке. Край огромный, а населения мало. И особенно мало женщин. Помните, одно время даже движение специально было организовано – хетагуровками называли тех, кто переезжал на Восток. Техника в те годы была еще отсталая. Я имею в виду хозяйственную технику. Например, стиральных машин не было. Стирка, как известно, дело женское. И вот, чтобы обслуживать воинские части, создавались специально банно-прачечные отряды. Вербовались туда женщины разных возрастов и различной внешности. Ну вы сами понимаете, красавицы и женщины образованные туда не шли. – Торопова озорно улыбнулась и весело продолжала: – На безрыбье, говорят, и рак рыба. Было в те годы в нашем полку много таких же, как вы, молодых командиров. И пустились они ухаживать за прачками. Разные люди по-разному относятся к жизни. Были среди прачек и такие, кто не очень дорожил своей репутацией. Но были и серьезные девушки. Знала я одну из них. Звали ее Маруся. Она после работы стирала белье еще и в нашем доме. Рядом с нами жил лейтенант, здоровый, плечистый, вроде товарища Ваганова.

Ваганов при этих словах так и полыхнул румянцем. Офицеры возбужденно задвигались, кое-кто проронил смешок.

– Звали мы этого лейтенанта Сашенькой, – продолжала рассказывать Нина Павловна. – Был он человек стеснительный и чистый, как барышня.

– Как Настя, – вставил Ланев.

Лейтенанты засмеялись. Нина Павловна не поняла, почему они смеются: она, конечно, не знала, что офицеры так зовут Анастасьева.

– И вот мы стали замечать, что наш Сашенька начинает заговаривать с Марусей.

– Не растерялся, – шепнул Савицкий.

– А Маруся, нужно сказать, хоть была и молода, но внешне не очень привлекательная – худощавая, лицо землистое, да еще и в рябинках.

– У-у, – разочарованно протянул Савицкий.

– Стал наш Сашенька провожать Марусю, а потом и гулять с ней вечерами. А Маруся оказалась очень порядочной девушкой, держала парня все время на расстоянии. И вот однажды сосед наш заявляет: "Женюсь на Маше!" Мы ахнули. Уж такая они не пара, что дальше некуда. Отговаривали мы Сашу: мол, одумайся, это от скуки, кровь в тебе молодая играет. Не век на Востоке служить будешь. Куда с такой женой поедешь? И ее пожалей. Испортишь человеку жизнь. Она хоть и некрасивая, а девушка, видно, очень хорошая. "Вот поэтому и женюсь", – заявил Саша. Пробовали мы отговаривать и Марусю: "Одумайся. Изведешься. Всю жизнь страдать будешь. Не жить вам вместе, не пара вы". А Маруся ответила: "Поздно об этом говорить. Полюбила я. Сколько бы ни продлилась наша жизнь – день или месяц, – все равно буду счастлива! Саша меня не бросит. Не такой он". Поженились. Я на свадьбе была. Сердце кровью обливалось. Жалко было – такой хороший парень погибает. Стали жить они вместе. Маша за книги взялась. Вскоре мы расстались: перевели Сашу а другой город. Хорошие проводы справили. А на другой день после проводов Маруся тщательно мыла полы, обметала пыль в квартире. Мы удивились: "Останешься?" А она говорит: "Это я для новой хозяйки. Ей, бедняге, и так много хлопот будет".

Уехали. С тех пор мы их не видели. И вот, представьте себе, встречаем мы с мужем года два назад, во время отпуска в Москве, – Сашу! Еле узнали: здоровенный, представительный генерал – Александр Степанович. Он вообще был очень способный и талантливый командир, все считали, что со временем далеко пойдет. И не ошиблись. В Министерстве обороны сейчас служит. Так вот, встретил он нас в магазине военторга, обнял моего подполковника, расцеловал при всех. "Пойдемте, – говорит, – немедленно ко мне. Маша будет очень рада вас видеть". Я чуть не ахнула – неужели они все-таки живут? Приезжаем к ним домой. Квартира прекрасная – просторная, светлая, чистая, богатая, одним словом генеральская. И выходит нам навстречу Маша. "Вот так Маруся-прачка!" – подумала я. Женщины с возрастом полнеют, для них это беда. А Маша в молодости была худая-худая, а теперь полнота ее украсила. Одета она была в модное платье, лицо белое, рябинки еле-еле заметны. И именно эти рябинки придавали ей необыкновенную симпатичность и доброту – простая, душевная женщина. Неловко я себя чувствовала поначалу. Может быть, неприятно ей будет меня видеть. Как ни говорите, она мне белье стирала когда-то. Однако Мария Николаевна вела себя очень просто. С удовольствием вспоминала однополчан, рассказывала о себе. Она училась. Окончила педагогическое училище. Но работать не пришлось – ее непрерывно возили по соревнованиям. У Марии Николаевны открылся стрелковый талант. Сначала она выступала за батальон, которым командовал Александр Степанович, потом участвовала в сборной полка и дивизии. После войны ездила на всесоюзные соревнования в команде Вооруженных Сил. И вот совсем недавно побывала в Европе и заняла там хоть и не первое, но все же призовое место. В доме у них стоит застекленная горка, полная кубков, медалей, значков и грамот. Это все отличия Марии Николаевны. Весь тот день я прожила, как в сказке. Верно, ну чем не сказка: Мария Николаевна на моих глазах превратилась из бедной Золушки в прекрасную царевну. Стала она начитанной и сведущей. С ней очень приятно было побеседовать. Держала она себя свободно и естественно. А Саша наш, Александр Степанович, глаз с нее не сводил. Он ухаживал за ней во время обеда, как за невестой. "Машенька, салат?", "Машенька, ты маслины любишь..." Не успеет она руку за хлебом протянуть, а уж он тут как тут, подает ей хлебницу. Я своего супруга подталкивала: учись, мол, вот как надо с женой обращаться!

Офицеры отреагировали на это легким движением, будто ветерок пробежал по комнате, и тут же затихли, увлеченные рассказом. Торопова продолжала:

– Как видите, в первом случае они были "пара", была любовь, внешность, и все же люди не ужились. Во втором ничего этого не было, они явная "не пара", и смотрите, что получилось! Не посчитайте это за правило. Я умышленно взяла две крайности. Теперь каждому, надеюсь, понятно, что кроме любви, образованности и прочего у людей должен быть одинаковый взгляд на жизнь, единые цели. Когда люди стремятся к разному – пути их расходятся. Отношение к жизни, курс, которым идет по жизни человек, взгляды, которыми он руководствуется, – вот главное, что сближает людей.

Торопова помолчала. Вдруг она улыбнулась и сказала:

– Ну а когда семья уже создана... Когда выбор сделан... Тут тоже все не просто, много нового открывается. В каждой семье отношения складываются по-своему. В зависимости от характеров. Но есть, на мой взгляд, одна истина, которую нужно усвоить. Ее, к сожалению, не все знают. У каждого человека есть недостатки – совершенных людей нет. Учитывая это, муж и жена должны относиться друг к другу терпимо. Не в смысле терпеть, а быть чуткими, тактичными, сглаживать углы, где это необходимо. Например, пришел муж домой усталый, начальство его за что-то отругало. Сел обедать, а жена забыла поставить солонку. "Черт знает что! Вечно у тебя соли нет в доме!" "Сам возьми – не барин!" – ответит жена в таком случае. "Ах вот как, я устал, как собака, а ты целый день дома сидишь..." И пойдет между супругами "приятный" разговор. А если бы он просто сказал: "Анечка, подай, пожалуйста, соль", размолвка не состоялась бы. Жена в этом случае десять раз упрекнула бы себя за забывчивость и еще была бы благодарна мужу за его корректность.

...Беседа Нины Павловны вызвала особенно оживленные разговоры. Всю неделю молодые офицеры в общежитии возвращались к этой теме. И раньше тоже немало говорили о женщинах, о любви, но сейчас появилось в этих разговорах нечто новое. Много размышлял и Алексей.

Теперь, когда служебные дела Шатрова стали поправляться, он все чаще думал о Наде. Искал повод, изобретал удобные подходы, придумывал различные варианты для примирения. Не раз он брался за ручку и даже писал письма, но все они так и не были отправлены. "После того, как я ее здесь принял, пощады ждать нельзя. Я бы на ее месте ни за что не простил!"

Решение всех этих личных проблем Алексей откладывал до отпуска: "Поеду в Куйбышев, там все станет ясным... А вдруг она замуж вышла?!" Алексея очень волновало такое предположение. Он хватался за бумагу, желая напомнить о себе, как-то намекнуть Наде, чтоб она подождала его и не совершила этот роковой для их отношений шаг. Но каждый раз, вспоминая, как встретил ее пьяный, как стеснялся ее внешности на танцплощадке, как лез к ней в номер, как оставил ее одну и даже не попрощался на вокзале, каждый раз при этих воспоминаниях пальцы невольно разжимались, и ручка падала на стол.

9

В пятницу Шатров заступил дежурным в полку. Ночь прошла спокойно. Алексей обошел казармы. В помещениях было душно. Окна и двери раскрыты настежь, но сквозняка не ощущалось. "Наверное, оттого, что воздух на улице такой же густой и теплый", – подумал Алексей.

В пять часов утра он отправил машину на квартиру подполковника Ячменева. Тот должен был ехать на вокзал встречать инспектора из политуправления округа.

В шесть приказал трубачу подать сигнал подъема. Труба пропела мягко, но настойчиво: "Поднимайтесь! Поднимайтесь!" Шатров не любил этот сигнал. Утренний сон всегда так приятен. Хочется спрятать голову под подушку, укрыться поплотнее одеялом и еще хоть чуточку поспать, а сигнал лезет в уши: "Поднимайтесь! Поднимайтесь!"

Вскоре после физзарядки мимо штаба проехала машина, вернувшаяся с вокзала. Инспектор сидел рядом с шофером, замполит – позади. Они направились в офицерскую столовую. "Интересно, как ведет себя Ячменев с начальством?" – подумал Шатров.

Из столовой инспектор и Ячменев пришли в штаб. У крыльца приезжий полковник остановился. Как и полагается дежурному, лейтенант Шатров представился полковнику, осторожно пожал его мягкую руку. Был полковник уже не молод, лет сорока пяти, и, сразу видно, не здешний: форма невыгоревшая, не пропитана мельчайшей пылью, как у местных офицеров, лицо свежее, не испытавшее рабатского солнца и ветров. И вообще он был чистенький, аккуратный, внушительный, от таких людей всегда ждешь – сейчас скажет что-нибудь умное, значительное, важное.

Полковник обратил внимание на доску объявлений, висевшую около крыльца, прочел приглашение на очередной чай.

– Что это за "Общество молодых офицеров"? – спросил полковник, прочитав подпись под объявлением.

Мы создали его для более быстрого приобретения опыта лейтенантами, прибывающими из училища, – ответил Ячменев.

– По какой директиве? Что-то я не помню такого указания.

– Указаний не было. Мы сами. Собрали молодых офицеров и решили.

Инспектор с нескрываемым любопытством посмотрел на Ячменева, взял его под локоть и, улыбаясь, повел в штаб.

– По собственной инициативе? Это что же, попытка возродить дворянское или офицерское собрание?

– Просто мы хотели сколотить коллектив молодых офицеров, помочь им лучше познать жизнь и службу.

Шатров слушал напряженный, приглушенный голос Ячменева и думал: "Чего он волнуется, инспектор говорит спокойно, по-хорошему".

Но Ячменев, видимо, не впервые встречался с этим инспектором и знал его повадки. Да и Шатров через несколько минут понял, почему замполит вел себя несколько нервозно.

Полковник, продолжая похаживать по комнате, задал еще несколько незначительных вопросов, потом остановился. Солнце заиграло на его блестящем покатом лбу. Посмотрев ласково и как-то иронически на Ячменева, инспектор вдруг сказал такое, что у Шатрова по спине пробежал холодок.

Не повышая тона, все так же спокойно и рассудительно полковник выкладывал:

– А по-моему, вы не создаете, а разрушаете коллектив. Дробите его на группы. Сегодня создали общество молодых и пьете в нем чай. Завтра общество средних, где будут пить водку. Потом появится общество старших, где, конечно, надо пить коньяк! Это групповщина и, следовательно, непартийный метод воспитательной работы. Расценить это иначе я, к великому сожалению и при всем своем уважении к вам, Афиноген Петрович, не могу.