Текст книги "Вечный бой"

Автор книги: Владимир Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

– Слышали.

– Некоторые офицеры не в состоянии завоевать уважение делом и начинают заигрывать с подчиненными. Ищут путь к душе солдата шуточками, прибауточками, анекдотиками, крепким словом. Порой шутка, конечно, нужна, она бодрит людей в трудную минуту... Но шутовство, неуместное зубоскальство свидетельствуют о несерьезности и легкомыслии.

– А бывают еще и такие командиры, в наши дни их немного, но все же встречаются иногда, – подхватил Ячменев, – взгляд исподлобья, угрюмая маска вместо лица, а если случается заговорить, то такие не говорят, а изрекают!

Офицеры весело посматривали в сторону Кандыбина. "Не намек ли это? Как полковник будет реагировать?" Но командир слушал серьезно и внимательно. Молодежь успокоилась. Кандыбин при всей своей крутости все же был далек от солдафонства. Сегодня все особенно хорошо это поняли.

Время пролетело незаметно. Проговорили больше двух часов.

– Ну что вы скажете насчет сегодняшнего чая? – спросил в заключение Ячменев.

– Хорошее дело. Почаще надо так собираться.

– Вот и мы с командиром так думаем. Давайте будем сегодняшний день считать началом работы, скажем условно, "Общества молодых офицеров". Главная цель этого общества – дать молодому офицеру побольше практических навыков в работе и устройстве личной жизни. Согласны?

– Согласны!

– У каждого солидного общества должен быть руководитель или наставник, называйте как хотите, – весело сказал Вахрамеев. – Этим наставником должен стать самый опытный и примерный офицер.

– Таким офицером в нашем полку, мне кажется...

Вахрамеев умышленно остановился, а Ваганов пробасил:

– Командир полка!

Офицеры зааплодировали. Полковник встал. Лейтенанты забили в ладоши еще громче.

– Что ж, Матвей Степанович, – сказал Вахрамеев, – надеюсь, вы не откажете молодым офицерам и займете этот почетный пост?

Полковника, видно, очень тронуло внимание офицеров.

– Спасибо вам, товарищи, за большую честь, которую вы мне оказываете, – сказал растроганно он.

Идя на сегодняшний чай, Кандыбин не подозревал, что ему предстоит пережить такие минуты. Не баловала его жизнь лаской.

– Я бы очень хотел, чтобы все наши встречи были искренни и непринужденны. Не стану вам навязывать темы для разговоров, выбирайте сами. Намечайте, что вас интересует. Я все сделаю, чтобы организовать и подготовить нужную вам беседу.

– Хорошо бы послушать лучшего командира взвода в полку, – предложил Анастасьев, – это и по масштабам к нам ближе.

– Командир взвода, поди, тоже еще Америку не открыл, – возразил Ваганов. – Нужно послушать лучшего офицера нашего полка.

– Кстати, – вмешался Ячменев, – кого вы считаете в полку офицером, достойным подражания?

– Майора Чернова.

– Майора Углова.

– Капитана Зайнуллина.

– Во, правильно, Зайнуллин – самый интересный командир, и рота у него передовая!

Все сошлись на кандидатуре Зайнуллина.

– Я передам капитану Зайнуллину ваше приглашение, – согласился полковник. – А теперь еще по чашке свежего чайку и на этом закончим, а то вы на танцы и в кино опоздаете. Между прочим, блокноты эти для вас, делайте заметки.

– А вот этот гроссбух, – добавил Вахрамеев, – будет вашим дневником. Дневник "Общества молодых офицеров". Сюда предлагаю записывать содержание очередной беседы, кто чем отличался – и хорошее, и плохое. Осенью к нам приедут новые молодые офицеры, пусть почитают. Для них это будет хорошей помощью с первых же шагов. Я предлагаю постоянного секретаря не выбирать. Записи поручим делать каждому по очереди. Секретарь должен к очередному заседанию в течение недели накапливать материал и в живой форме сообщить его всем членам общества перед началом заседания. Кого назначим первым?

– Ваганова!

– Анастасьева!

Каждый выкрикивал чужую фамилию, лишь бы не попасть самому.

– Правильно, Настю, он парень писучий.

Офицеры расходились после беседы неторопливо. Кое-кто тут же засел играть в шахматы. Анастасьев удалился с "гроссбухом" в канцелярию делать записи по свежим впечатлениям. Ваганов стоял в раздумье – куда податься? Ланев ждал его решения. Видя затруднения нового друга, он сказал:

– Ушлый мужик Ячменев. Именно в субботу все организовал. Ну как после такого душеспасительного толковища пойти выпить? Не пойдешь. Идейность не позволит.

– Ну-ну, я тебе дам "толковище"!.. В кино двинем, – сказал Захар.

– Может быть, хоть по кружке пивка? – несмело предложил Ланев.

– Я чаем налился по самый галстук.

– Ну и хитер замполит. Чаек, сахарок, а для пива места не оставил!

– Так я в кино, – сказал Ваганов.

– О чем разговор, согласен! – тут же откликнулся Ланев.

– А по кружке пива мы все же тяпнем, – вдруг весело заявил Захар.

Ланев даже покраснел от избытка переполнивших его чувств. Вот это человек! Сила! Он зашагал рядом со своим кумиром, гордый близостью к этому могучему, всеми уважаемому человеку. Гриша сиял от удовольствия, что-то принялся рассказывать веселое. Захар иногда оглушительно рокотал над его шутками.

...Берг за время беседы не сказал ни слова, не задал ни одного вопроса. Порой ему хотелось ввернуть что-нибудь колкое и поставить начальство в тупик. Удивить всех своей смелостью и остроумием. Но Берг был не дурак, он понимал настроение окружающих. Сейчас только сунься с неуместной хохмой – могут выгнать. К тому же Берга очень поразила заинтересованность молодых офицеров.

Шатров слушал всех говоривших очень внимательно, пытаясь понять и осмыслить главное. Сейчас, после разрыва с "капеллой", он трудился старательно, но чувствовал – дело не идет! Порой его охватывала неуверенность. Он нервничал, злился, не мог понять, почему работа не клеится. Сегодняшняя беседа вроде кое-что прояснила, она будто была специально для него организована. Алексей даже заподозрил, уж не очередной ли это воспитательный прием Ячменева. "Нет, из-за моей персоны всех собирать не стали бы. Общество задумано помимо меня. Гораздо шире. Но как, черт возьми, это удачно совпало с моими затруднениями! Значит, вся загвоздка в авторитете".

Кандыбин и Ячменев возвращались домой усталые и довольные.

– Хорошее дело начали, – сказал полковник. – Я после сегодняшнего разговора сам как-то более молодым себя чувствую. Работа с молодыми на многих повлияет благотворно. Возьмите хотя бы Зайнуллина. Он человек своеобразный, коряжистый. А после общения с молодыми непременно подшлифуется...

– Кстати, как же быть с Зайнуллиным? Это такой кремень, говорить он не любит, может наотрез отказаться. И ничем его не сдвинешь, – озабоченно сказал Кандыбин.

– Что касается подготовки его выступления, то я сяду с ним вместе и помогу отобрать самое существенное и полезное. А приглашение передайте вы. Вам он не откажет. Да еще если вы сделаете это умело... Стихия Зайнуллина черновая кропотливая работа. В торжественной и парадной обстановке он теряется и становится беспомощным.

5

Вечер наступал, как всегда в пустыне, поздно. По часам уже скоро ночь, а небо все еще пылало ярким светом. Красное солнце лежало неподалеку на барханах.

Алексей шел в столовую ужинать. Из двери магазина навстречу вдруг шагнул Ячменев. Он держал в охапку множество покупок. Подполковник резко остановился, чтобы не столкнуться с Шатровым, отчего верхний пакет, кувыркнувшись, шлепнулся на тротуар. Лейтенант поднял пакет и посмотрел на руки Ячменева. Положить было некуда.

– Ну что ж, неси, нам по пути, – весело сказал Ячменев.

Шатров улыбнулся:

– Пожалуйста.

Когда подошли к дому, подполковник пригласил:

– Заходи.

Алексей зашел. Их встретила жена Ячменева, такая же маленькая, кругленькая, беловолосая. "Правду говорят, что муж и жена со временем становятся похожи друг на друга", – отметил лейтенант.

– Фима, ты с гостем? Почему не предупредил?

Ячменев взглянул на Алексея, чуть прищурился: как, мол, согласен быть гостем?

– Я не гость. Я попутчик, – заторопился лейтенант и подал хозяйке пакет. "Фима, – думал Алексей, – это она его так уменьшительно зовет от Афиногена. Интересно, деревенского имени стесняется или с молодости у них так осталось?"

– Почему не гость, – возразил Ячменев, – раз вошел в дом, значит, гость. Проходи. Знакомься, это моя жена, Клавдия Сергеевна.

Лицо у жены Ячменева было простое, белобровое, с Добрыми карими глазами. Ей было уже за сорок. Чистенькая и опрятная, она будто излучала спокойствие. В прихожей крашеный пол поблескивал прохладным глянцем. Половичок, аккуратно подшитый по краям, был слегка влажным, чтоб лучше собирал пыль.

– Эх!.. Давно не бывал Шатров в семейных домах. Ему захотелось остаться хоть ненадолго в этом чистом, ухоженном доме.

Ячменев передал жене покупки и легонько подтолкнул Шатрова:

– Проходи!

В комнате тоже чисто, светло и просторно. Ничего лишнего. Ковер на полу, полированный стол, четыре стула, книжный шкаф, маленький сервант с "парадной" посудой.

Все просто и с хорошим вкусом. Да... А в компании "мушкетеров" замполита считали человеком деревенским, недалеким.

– Клаша, неси нам закуски. Сейчас мы с лейтенантом чайку с огурчиками откушаем.

Шатров взглянул на подполковника.

– Что смотришь? – улыбнулся тот. – Ты думаешь, замполиты только нотации читают. Нет, брат, они и водку пьют! Это никому не возбраняется, все дело в норме. Тем более сегодня суббота.

На столе появились сияющая посуда, салфетки, закуски. Особенно поразили Алексея маринованные грибы – в этих-то краях!..

– Кланя, ты сегодня раздобрилась! – воскликнул подполковник. – Скажу тебе по секрету, товарищ Шатров, эти грибки Клавдия Сергеевна подает только самым почетным гостям. Есть у нее заветные баночки, привезли из России. Признаюсь, зашел к нам как-то начальник тыла, грибков не поставила. А тебя потчует, значит, произвел впечатление!

Пока хозяйка хлопотала на кухне, Ячменев включил магнитофон, настроил его так, чтобы музыка не мешала разговору. А музыка была джазовой. И Шатров опять удивился. И, словно поняв это, Ячменев сказал:

– Придешь иногда усталый. Включишь приемник, и вот где-то далеко-далеко играет джаз... У меня магнитофон всегда наготове, если что-нибудь хорошее по радио транслируют, кнопочку чик – и записал. Вот на этой кассете дальше будет вещичка – негры поют. Заслушаешься! Я люблю, чтобы джаз был настоящим – не какофония или заумь какая-нибудь, а с четким ритмом, с мелодией.

Водку пили без тостов, просто для аппетита, только первый раз чокнулись, и Ячменев сказал:

– За ваш приход к нам. Шатров не придал значения этому "вы", у подполковника такое в разговоре случалось. А Ячменев на этот раз не оговорился, вырвалось это "вы" непроизвольно – он сейчас, глядя на Шатрова, подумал обо всех бывших его друзьях из "капеллы".

После военторговской "столовухи" Алексею все казалось необыкновенно вкусным. Борщ был душистым и такого особенного цвета, который нельзя определить одним словом: он искрился и переливался разными оттенками – был он, пожалуй, похож на рыжего петуха с огненными вспышками на перьях. Котлеты (да, именно котлеты, которые Шатров терпеть не мог, в столовой их подавали синими, скользкими) у Клавдии Сергеевны были ароматные, с хрустящей поджаристой корочкой сверху и нежной, пахучей, тающей во рту мякотью внутри.

"И я бы мог жить, как они, – подумал Шатров. – И Надя могла бы так готовить. Могла бы..."

– Сейчас нам Клавдия Сергеевна чай организует, – сказал Ячменев. – Ты в шахматы играешь?

– Немного.

– Давай сгоняем одну партию, пока хозяйка стол приберет.

Подполковник открыл книжный шкаф. На средней полке лежала коробка с шахматами, на коробке альбом с фотокарточками.

– Семейная летопись наша! – воскликнул Ячменев. – Хочешь посмотреть? Взгляни.

Он сел рядом с Шатровым, раскрыл альбом. На первом листе были прикреплены карточки, изображающие солдат, – простые одинаковые парни со стрижеными головами.

– Узнаешь?

Шатров пригляделся: на всех карточках, и одиночных и групповых, встречалось одно лицо – белобровое, белобрысое, – несомненно, Ячменев в молодости.

– Узнаю.

– Это, брат, тридцать седьмой год, срочная служба. – Он перевернул лист: – А вот училище.

С фотографии смотрел задорный паренек с круглыми девичьими щеками, видно, ни разу еще не брился. Одет в хорошо подогнанную форму курсанта. А на другой фотографии Ячменев сидел в лейтенантской форме с двумя кубиками на петлицах и в новых честящих ремнях через оба плеча. Волосы на голове только что начинали отрастать – щетинисто топорщились.

Ячменев открыл следующую страницу альбома:

– А это Дальний Восток. Командир взвода. Наскучался о волосах, гляди, какую гриву отпустил.

На Шатрова смотрел молодой командир с гладким зачесом назад, в глазах его – торжественная серьезность.

– Каждый день ходил восемь километров по зарослям в Мигуновку. Восемь туда и восемь обратно. Знаешь зачем? – Ячменев перевернул страницу. – Вот она, укротительница отчаянного пограничного волка!

Алексей невольно засмеялся – так была непохожа та, о ком говорили, на укротительницу.

Она стояла в плохо сшитом ситцевом платье, в грубых брезентовых туфлях, обыкновенная сельская девушка, на грудь через правое плечо спускалась толстая коса. Коса очень красивая – будто чужая.

– Клавдия Сергеевна?

– Она.

Сменилась карточка – Ячменев и его жена с ребенком на руках. Потом шли фотографии, где родители были уже с двумя детьми. Ячменев задумчиво перелистывал альбом, с каждой страницей дети взрослели – годик, два, три.

"Странно, – думал Алексей, – у замполита вроде бы нет детей". Взглянув на печальное лицо подполковника, Шатров понял: об этом спрашивать не нужно.

Ячменев вновь оживился, когда пошли фронтовые снимки. Офицеры были одеты в сшитые фронтовыми умельцами кителя и фуражки. На груди их блестели ордена и медали.

– Вот... Это Гриша Круглое, однокашник, стал Героем Советского Союза. Сейчас полком командует в Забайкалье. А это Ваня Пилипенко. Хороший былпарень. Друг мой еще по училищу. Погиб на Калининском фронте.

Ячменев перевернул несколько страниц, видно, хотел миновать всю войну разом. С листа глянула круглая, стриженная под машинку голова. Снимок был крупный: одна голова и часть тонкой шеи... Бледное, болезненное лицо показалось Шатрову знакомым. Но не успел он узнать, кто это, как Ячменев закрыл альбом. С кухни шла Клавдия Сергеевна с чайником. Алексей посмотрел на нее и поразился. "Конечно, на том снимке она. Только почему острижена под машинку? Может, тифом болела?"

Когда жена вышла в кухню, подполковник сказал:

– Много ей пришлось пережить... Этот снимок, – Он показал глазами на альбом, – сделан после освобождения Клавы из гитлеровского лагеря. Помнишь первую фотографию? Тогда Клава была дояркой в колхозе "Амурский рассвет". Потом окончила зооветтехникум. Война нас застала уже на западе, недалеко от Белостока. Полк вел бои прямо на зимних квартирах. Казармы, склады, классы превратились в огневые точки. Семьи отправили в лес. Потом пришлось отступать в лагерь. Детей фашисты...

Ячменев тяжело вдохнул воздух. Стал молча листать альбом. Мелькали снимки периода учебы в академии. Московские улицы, Кремль, Большой театр. Пейзажи... Ячменев с друзьями стоял то на фоне забайкальской щебенки и багульника, то около готического костела, – наверное, где-нибудь в Германии. Затем шли муаровые, в рубчик, каракумские барханы – это уже местные прелести.

Шатров ждал, когда вернется Клавдия Сергеевна, хотелось рассмотреть ее внимательно. Замполит встал, отнес альбом в шкаф, вернулся с шахматами и принялся расставлять фигуры.

Машинально сделали несколько ходов. Подполковник тихо сказал:

– Да, много трудного у нас в прошлом. И в настоящем, – добавил Алексей, глядя на доску и соображая, где удобнее напасть на противника.

– Да, да, – эхом отозвался Ячменев, двинул пешку и вдруг спохватился: – Что ты имеешь в виду?

Шатрову очень хотелось знать, что действительно думает о современной военной жизни замполит. Ему почему-то казалось, что на работе Ячменев говорит, исходя из официальных установок, по долгу службы, но есть у него и свое личное мнение.

Я хочу сказать, что офицерская жизнь была и в настоящее время осталась тяжелой и безрадостной, – довольно твердо сказал Шатров, умышленно вызывая на спор подполковника.

– Ах, вот как... Ну что ж, не хотел я заводить этот разговор, но если вы сами начали, давайте условимся говорить начистоту, без дипломатии. Теперь, поскольку разговор переходил на деловой, официальный тон, Ячменев уже сознательно перешел в обращении на "вы".

– Я готов.

– Глубоко убежден я, товарищ Шатров, что по натуре вы хороший, порядочный человек, но где-то свернули не туда, заблудились и плутаете теперь по бездорожью.

"Это ты после беседы с Надей стал так думать, – отметил Алексей, – она тебе мои школьные годы наверняка в самом розовом цвете разрисовала".

А замполит продолжал:

– Вам иногда хочется выйти на свет, к людям, но стыдно показаться в том виде, к которому вас привело это бездорожье. Что же предпринять, чтобы изменить эту жизнь?

– Уволиться и заняться делом.

– Хорошо. Осуществляем ваше предложение: вы увольняетесь, я уволился, полковник Кандыбин уволился – все уволились. Что будет дальше?

– Будем работать, кому где нравится.

– Правильно, будем работать.

Ячменев говорил спокойно, но, кажется, спокойствие это давалось не легко.

– Только не там, где захочется, а где надо. Иначе придут иноземцы, засадят тебя за колючую проволоку, и будешь работать. А если откажешься или ослабеешь, они засунут тебя в печь, и останется от тебя и твоей пацифистской болтовни один вонючий дымок!

– Я же не говорил, что всем нужно увольняться, – неуверенно возразил Шатров.

– Не говорил... Сложно все это, друг мой...

Подполковник посмотрел на шахматную доску, передвинул ладью. Спросил:

– Письма получаешь?

– От матери, – коротко сказал Алексей, делая вид, что поглощен шахматами, а сердце у него так и запрыгало от волнения.

– А от Нади?

– Нет...

– И напрасно.

– Так это же не от меня зависит.

Ячменев в упор посмотрел на Шатрова:

– А от кого же это зависит?

– Алексей пожал плечами:

– Не знаю.

– Только от тебя! – уверенно заявил Ячменев.

– О чем вы с ней говорили? – не выдержав, спросил Алексей и опустил голову, почувствовав, что краснеет.

Ячменев или не заметил смущения лейтенанта, или сделал вид, что не замечает. Он рассмеялся и весело сказал:

– Здорово мне от нее влетело!

– Что? – поразился Шатров.

Он даже подумал, не путает ли Ячменев Надю с кем-нибудь другим.

– Вам влетело от Нади?

– Да, и еще как! Так отчитала, что до сих пор ее голос слышу. Мой школьный товарищ Алексей Шатров, говорит, был скромный и стеснительный парень, а здесь, у вас, за несколько месяцев он превратился в пьяницу и распущенного циника. Я никогда бы не поверила, что в армии человек может испортиться. И сейчас не верю. Наверное, только в вашей части такие беспорядки!..

Алексей смотрел внимательно на Ячменева, старался понять – не шутит ли?

– Неужели Надя могла так говорить...

Ячменев опять засмеялся:

– Я, конечно, не ручаюсь, что передаю дословно. Сам понимаешь, официальные формулировки – моя беда, ничего не могу поделать, профессиональная привычка. Но смысл разговора абсолютно точный – можешь не сомневаться.

Алексею хотелось услышать о Наде побольше, но замполит так же неожиданно, как начал этот разговор, закончил его дружеским советом:

– Скажу тебе как мужчина мужчине: не упускай Надю. Эта – та единственная, которую некоторые ищут всю жизнь. Тебе повезло: ты встретил свое счастье еще в юности. Не упускай его!

...Много раз Алексей ходил по Рабату ночью, но только сегодня заметил, какие здесь необыкновенно крупные звезды. Вот бы их Наде показать. И Алексея опять охватил жгучий стыд, который уже не раз обжигал его, когда он вспоминал приезд Нади. Она была здесь. На небе горели вот эти же яркие звезды. А он плелся за ней пьяный и пошлый. Гнусно лез к ней. Нет и не будет ему прощения! Алексей презирал себя. Он с отвращением вспомнил "мушкетеров". Тоже мне друзья – все испачкали: и жизнь, и любовь, и службу.

6

В понедельник на разводе Кандыбин вызвал офицеров на середину строя. Четко печатая шаг по политому асфальту, офицеры подошли. Полковник отдал необходимые распоряжения по организации учебы и работ в предстоящей неделе. Затем Кандыбин обратился к Зайнуллину:

– Товарищ Зайнуллин!

– Я!

Кандыбин громко, чтобы слышали все, сказал:

– Молодые офицеры единодушно признали вас лучшим офицером в полку. Лейтенанты приглашают вас на чай и просят рассказать, как вы начинали службу, как добиваетесь высоких показателей в работе.

Капитан Зайнуллин покраснел и опустил голову. Он всегда смущался, когда его хвалили. "Молодые офицеры признали вас лучшим офицером в полку". Шутка ли! Позади офицеров стоял строй полка, там, конечно, слышали слова Кандыбина. Зайнуллин, охваченный волнением, долго молчал, не зная, что ответить командиру, наконец коротко сказал:

– Есть!

Кандыбин улыбнулся. Но причиной этому была не растерянность Зайнуллина. Полковник был доволен своей хитростью, тем, что она удалась. В другое время и в другом месте Зайнуллина трудно было бы уговорить выступить перед молодыми офицерами с рассказом о своей работе.

Когда полк по окончании развода проходил маршем под оркестр, все ревниво следили за ротой Зайнуллина. Да, тут было на что посмотреть! Рота двигалась мощным монолитным квадратом. Ритм шага сливался с ритмом музыки. Раз! Раз! Раз! Никаких посторонних звуков. Единый четкий удар. Раз! Раз! Раз! Головы у всех обращены в сторону трибуны. Вот мы какие! Вот! Вот! Зайнуллинцы! А впереди роты шел маленький капитан с опаленным до черноты лицом. Он тоже рубил строевым, слегка приседая от усердия. Это шел сам Зайнуллин – краса и гордость полка! Лучший офицер в полку! Лучший! Лучший! Лучший!

Шатрова, как и любого в роте, охватило чувство гордости. Ведь он тоже зайнуллинец! Алексей рубил строевым вместе со всеми. Он был захвачен общим порывом и ритмом.

Подразделения одно за другим выходили на прямую асфальтовую дорожку плаца перед трибуной, где стояло командование полка. Все пытались дать шаг не хуже зайнуллинцев. Роты шли хорошо, двигались ровно, однако не было у них того порыва, не хватало лихости, не было зайнуллинской устремленности.

Когда спало торжественное напряжение, когда умолк оркестр и подразделения в разных направлениях разошлись на занятия, у Шатрова тоскливо сжалось сердце, и он, проклиная себя, подумал: "Почти год прослужил у Зайнуллина и ничему не научился".

Вечерами в общежитии разговор часто возвращался к беседе, состоявшейся на первом заседании. Офицеры сходились в чьей-либо комнате сыграть "блиц" в шахматы. Или лежали в трусах и перекликались через открытые настежь, для прохлады, двери.

– Требовательность прежде всего – это правильно. Но требовательность не всегда приятна, – мягко говорил Анастасьев.

– Врачи тоже делают больно. И горькими лекарствами поят, – басил в ответ Ваганов из своей комнаты.

– А если врач ошибся и дает какую-нибудь дрянь, совсем тебе не нужную? – спрашивал Савицкий.

– Вот и получается, все зависит от знаний, – крикнул Антадзе. – Будешь знать свое дело, не ошибешься!

Алексей в разговоре не участвовал. Ему иногда хотелось высказаться, но он считал себя не вправе вступать в разговор. Разве знает он свое дело? Разве имеет право давать советы другим? Терзаемый невеселыми мыслями, он через несколько дней пошел к Ячменеву.

– Что случилось? – дружелюбно спросил замполит.

– Не могу больше, товарищ подполковник, помогите перевестись в другую часть. Даю вам слово, буду честно работать. Здесь ничего не получится.

– У меня нет авторитета, я не имею морального права проявлять требовательность к подчиненным.

– Мы с тобой на эту тему уже говорили. Мне казалось, ты понял, что именно здесь тебе нужно восстанавливать свое доброе имя. Здесь ты оступился, упал, здесь и поднимись в полный рост. Подчиненные твои знают только то, что ты плохо относился к служебным обязанностям. А все упреки, наказания, суд чести происходили в офицерской среде. Неужели тебе не жалко оставить полк? Здесь началась твоя офицерская биография.

– Не жалко. Кувырком все шло у меня... Что бы я ни сделал, все не получалось. Помните, выговор мне полковник дал и занятие отменил? А я тогда самый лучший за свою службу конспект написал. Но у тебя действительно не было никакого материального обеспечения занятия. Я правду сказал: не нашел прицельные станки, не знал, что они на складе учебных пособий. В училище они в ротах были.

– В училище другое снабжение, в полку невозможно дать каждой роте полный набор приборов для огневой подготовки. Это очень дорого будет стоить. Вот и держат их на складе учебных пособий – когда кому нужно, берут и сдают назад. Теперь-то я это знаю, а тогда не знал... Честное слово.

– Обиделся?

– Чуть не заплакал, когда выговор влепили.

– Ну ладно. Предположим, полковник Кандыбин не разобрался. Почему же ты на весь полк обиделся? Разве можно из-за одного человека обижаться на всех? Кандыбин человек, у него, как у любого, есть недостатки. Может быть, тот день для него был особенно тяжелый. Возможно, он заболел или неприятности случились. Ты знаешь, как нелегко быть командиром полка? Это самая трудная должность в армии. С полковника ведь за каждого из нас спрашивают. Ты где-нибудь нашкодил, а его первого вызывают – "почему?". После случая с твоим Ченцовым Кандыбин отчитывался о дисциплине перед Военным советом. А там держать ответ очень тяжело! Ты о полковнике Кандыбине еще мало знаешь. Не обижаться, а пожалеть его нужно. У него не один седой волос из-за тебя и вашей "капеллы" прибавился. Он на фронте все нервы истрепал. В самых тяжелых боях – с сорок первого и до освобождения Праги – участвовал. Три раза ранен. И после войны перенес страшную трагедию. В сорок восьмом году он служил в Ашхабаде. Во время землетрясения погибли его жена и дочь. Не обижаться, а удивляться нужно, как он держится и не гнется. Служба сейчас для него все: и жизнь, и лекарство.

Ячменев помолчал, остывая, а Шатров – вот уже в который раз за последние дни! – почувствовал мучительный прилив стыда за свои поступки.

– Если бы мы переносили наши личные обиды на службу, что было бы с армией? – сказал Ячменев. – Хочешь, расскажу, как меня однажды обидели. Если я не отрываю вас от дела...

– Не отрываешь. Разговаривать с тобой тоже, между прочим, для меня дело. Так вот, после тяжелого ранения вернулся я на фронт. Был я тогда не политработник, а пулеметчик. Помнишь, дальневосточные фотографии тебе показывал? Я там пулеметным взводом командовал. Прибыл я, значит, после госпиталя на формирование новых частей. Где-то в районе Торопца это было. Народ собрался разный – из окружений, из разбитых частей, из госпиталей. Отдел кадров направил меня в пулеметный батальон. Дали предписание. Долго я ходил по грязи, по траншеям. Комбата искал. Шел сильный дождь. Места там и без дождя болотистые. Все раскисло. На дороге утонуть можно. Наконец нашел землянку командира. Захожу. Сидят в блиндаже двое, в нижних рубашках, видимо офицеры. Как выяснилось позже, чернявый с усами был майор, командир батальона, к которому меня назначили. Другой – капитан – командир отдельного лыжного батальона, формировавшегося по соседству.

Я представился.

"Ты кто?" – спросил майор. "Лейтенант Ячменев", – отвечаю. "Я специальность спрашиваю". – "Командир пулеметного взвода". – "Не треба. Взводные у меня полностью". "Послушай, – говорит вдруг капитан, – отдай мне его". – "Не отдам. Я у тебя миномет третий день прошу – не даешь". "Миномет, – отвечает капитан, – не дам. Давай на станкач его сменяю".

Я возмутился. Сказал, что не вещь и менять себя не позволю. Если я не нужен, отправьте назад. А майор выкатил на меня удивленные глаза: "Ты, лейтенант, молчи, тебя не спрашивают. Может, ты вообще на передовую боишься? Так я тебя быстро оформлю куда следует". Время тогда было напряженное. Я покорился. Даже выпил с ними за знакомство. Что же, по-твоему, надо было обидеться и с передовой уходить? Нет, я остался, и командиры те отважными людьми оказались... Погибли оба – и майор, и капитан, – грустно сказал Ячменев. – Так что обижаться тебе не следует. Ты приглядись к полковнику Кандыбину, у него есть чему поучиться. Человек он несгибаемый и прямолинейный, его не свернет ни горе, ни беда, ни враг. Он строг, но любит людей. Он все отдал для защиты Родины: и молодость, и здоровье, и семью, и всего себя. И будет стоять на своем командирском посту, пока бьется сердце. Радоваться надо, дорогой товарищ Шатров, что попал в такие руки!

7

Лейтенант Ваганов стоял в прихожей общежития и говорил так, что было слышно во всех комнатах:

– Время – без пятнадцати семь, пошли, ребята, пора!

Из своей комнаты выглянул удивленный Савицкий:

– Куда пора?

– Объявление читал? – спросил Ваганов.

– Какое объявление? – недоумевал Игорь.

– В клубе встреча с ветераном полка старшиной Тимченко.

– Это какой Тимченко? Сверхсрочник, что ли? Завстоловой?

– Он самый.

– Так он перед солдатами будет выступать, мы то зачем пойдем? Для нас по субботам беседы.

– А тебе разве не интересно? Человек со дня формирования полка служит. Вся история части на его глазах прошла. Неужели не любопытно послушать?

Ваганов знал, что компания Берга ни на лекции, ни на беседы, ни на встречи раньше не ходила. Теперь он, как член бюро, считал своей обязанностью – благо живут вместе – вытаскивать на полковые мероприятия и Савицкого, и Ланева, и Шатрова – пусть слушают, ума набираются, это им полезно.

В клубе было многолюдно. Роты подходили строем. Солдаты шумно рассаживались по местам. Играл духовой оркестр. Около сцены бегал Коля Золотницкий, отдавал какие-то распоряжения – сегодня он был организатором встречи. Увидев молодых офицеров, Коля замахал рукой, приглашая их в передние ряды.

Ровно в семь грянул марш, и под его торжественные звуки на сцену вышел старшина Тимченко и все командование полка.

Солдаты весело захлопали в ладоши. Они хорошо знали старшину – каждый день три раза встречались с ним в столовой.

Сегодня старшина был ослепителен. Невзирая на жару, он пришел в парадном мундире. Грудь его была украшена длинным рядом орденов и медалей.

Шатров никогда не думал, что у скромного сверхсрочника, какого-то завстоловой, столько наград.

Алексей рассмотрел ордена Красной Звезды, Славы III степени, медали "За отвагу", "За боевые заслуги" и еще много за взятие городов, за выслугу лет и юбилейных.

Встречу открыл Ячменев. Он коротко, но очень тепло и уважительно рассказал о старшине Тимченко и предоставил ему слово.

Тимченко, красный и потный от жары и волнения, вышел на трибуну. Он вытер лицо носовым платком, покачал головой, словно говоря: "Ну и жарища!"

Солдаты уловили это движение, засмеялись и зааплодировали.