Текст книги "Вечный бой"

Автор книги: Владимир Карпов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

А Кандыбин стоял около своего газика на обочине дороги и невозмутимо наблюдал за происходящим.

К немалому удивлению Шатрова, колонна постепенно выровнялась. Автомобили с замененными водителями поболтались взад-вперед, повиляли немножко из стороны в сторону, а затем, усвоив свое положение и место в общем строю, пошли ровнее. Через несколько километров батальон уже шел ровно и довольно быстро.

Обогнав по левой стороне дороги, Кандыбин остановил колонну и сказал майору Углову:

– Вот теперь можете вернуть штатных водителей на свои места.

Полковник говорил, как всегда, спокойно, однако Шатров уловил в его тоне некоторый оттенок удовлетворенности.

...Батальон выбрался на хребет. Под луной раскинулось морщинистое, пересеченное оврагами и балками плоскогорье. Стало прохладно. Духота осталась внизу. Вдруг разведка доложила, что "противник" опередил "северных". Он преодолел перевал, вышел на плоскогорье и, захватив выгодный рубеж, готовится к обороне.

Углов и Зайнуллин советовались, как быть. Нужно выполнять задачу, а перевал теперь в руках противника, путь закрыт. По данным разведчиков, у "противника" почти равные силы. Командиру батальона и начальнику штаба в короткое время следовало прикинуть, продумать, взвесить все им известное, отыскать и разгадать то, что неизвестно; все это увязать, проанализировать, оценить. И, найдя самое главное, что решит судьбу предстоящего боя, ударить всей нощью батальона и опрокинуть "противника".

Наблюдая за напряженной работой командира, Шатров смотрел на притаившийся батальон и думал: "Если Углов ошибется в бою, все эти красивые машины превратятся в пылающие костры, груды металлолома и разбросанные по полю трубки и гайки. А люди будут лежать на земле неподвижные, мертвые. И все это произойдет через несколько минут и только потому, что ошибся один человек – командир".

Шатров живо представил лица Кандыбина, Ячменева, Зайнуллина, Углова. "Нет, ни один из них не ошибется – это люди прочные, свое дело знают... А я? – спросил себя Алексей. – Я – ошибусь. Обязательно ошибусь. Нет во мне уверенности, нет стержня, нет опыта". Алексей впервые с сожалением вспомнил об учениях, в которых ему приходилось раньше участвовать. Единственное, о чем он тогда думал, – было желание, чтобы учение побыстрее кончилось. Он замирал, выключался из происходящего вокруг, дремал и мечтал о том, как вернется в город, смоет пот и пыль, переоденется в чистое белье и пойдет с друзьями гулять. "Если бы я тогда приглядывался к ходу действий, вникал в обстановку, у меня наверняка накопилось бы немало опыта, который в конечном счете и приносит командиру уверенность. Конечно, из меня не вышел бы Зайнуллин или Кандыбин, но кое-что я уже кумекал бы. А сейчас?.."

События между тем развивались напряженно и стремительно. Углов решил сбить "противника" атакой с ходу; использовать момент внезапности и ударить, пока "противник" не успел окопаться. Алексей знал: атака сходу это очень трудный вид боя. В нем все построено на сложных расчетах, высочайшей организованности, ювелирной точности, полнейшем напряжении всех участников боя, их умении, знаниях, воле.

Находясь в резерве и имея возможность до поры до времени свободно размышлять и наблюдать за происходящим, Шатров с интересом стал следить, как будет осуществлен этот сложнейший маневр.

Вот колонна батальона распалась на части. Роты ушли – каждая на свое направление. Они сразу исчезли из виду. Луна, как нарочно, перед рассветом скрылась за горы, мрак сгустился, будто ночь только начиналась.

Иногда Алексей видел в кузове впереди идущего бронетранспортера Зайнуллина. Его голова то поднималась над бортом, то вновь исчезала в темном кузове. Капитан, видно, переходил от радиостанции к радиостанции сейчас только он и командир знали, где находятся подразделения. Они вели их по радио, делая отметки на карте. Одних спокойно придерживали, других поторапливали...

Штабная машина свернула за горку. Офицеры, пригибаясь, полезли на гребень. Связисты, стуча металлическими застежками, понесли за офицерами радиостанции. Алексей тоже побежал наверх. На наблюдательном пункте он встал поближе к Кандыбину, чтобы слышать, что тот будет говорить.

Впереди раскинулась пологая долина, затянутая серым, похожим на тучи, предрассветным туманом. На противоположной стороне на темных загадочных склонах затаился "противник".

Шатров никого не видел и на своей стороне. Долина казалась пустой. А может быть, там действительно никого нет? Уперлись взводы в какое-нибудь ущелье на подходе и встали. Нет. Лицо капитана Зайнуллина спокойно. От бессонной ночи у него черные тени не только под глазами, но и на скулах; он сдержанно говорит в микрофон:

– Подравнивайтесь, вы немного отстали. Видите осыпь? Хорошо. Выходите к ней побыстрее.

И вот настал самый решающий момент. Пора атаковать. Углов посмотрел на часы, на Кандыбина. Взял ракетницу.

– Не нужно ракеты, – остановил его полковник. – "Противник", видимо, вас не обнаружил. Зачем выдавать себя сигналом? Используйте внезапность до конца. Дайте команду по радио. Атакуйте с ходу.

"Хитер старик, – отметил Шатров. – Ракета – мелочь, но она действительно даст несколько секунд на размышление "противнику". Зайнуллин подал условный сигнал по радио. Принял ответы.

– Подразделения пошли в атаку, – доложил он Углову.

Алексей напрягал зрение, но за пеленой тумана внизу ничего не было видно. Кандыбин вызвал по радио помощника, действующего на противоположной стороне. Алексей придвинулся поближе, чтобы услышать, что будут отвечать.

– Видите ли вы наступающих? – спросил полковник.

– Вижу, – ответил голос.

– Как идут?

– По направлению вышли точно и одновременно. Немного отстает правый фланг... Сейчас подравнивается...

В этот момент Шатров сам увидел: на противоположном берегу показались темные точки атакующих. Они поднимались из туманной пелены, будто выходили из молочного озера, и быстро продвигались вперед по склону, на котором тумана уже не было.

Чтобы не отстать от боевого порядка, майор Углов повел группу вслед за атакующими.

Когда пересекли долину, комбат крикнул:

– Лейтенант Шатров!

– Я!

– Будьте наготове.

– Есть! – ответил Алексей и стал всматриваться вперед – что могло насторожить майора?

Туман остался в долине, внизу. На взгорье все было видно отчетливо. Катились цепи атакующих рот, за ними на некотором удалении двигались бронетранспортеры. В низинке хлопотали минометчики. Зычно выкрикивали команды у орудий артиллеристы. "Интересно, ночью были тени, а утром их нет – все ровное, как на плохой фотокарточке", – думал Шатров.

Вдруг Алексей увидел три бронетранспортера, которые крадучись двигались с фланга в низине.

– Товарищ капитан! – крикнул Шатров, обращаясь к Зайнуллину. "Противник" обходит наш левый фланг.

Углов и Зайнуллин вскинули бинокли.

– Понятно, – сказал комбат. – Вот, значит, где он хочет преподнести нам сюрприз! Не позволим! Товарищ Шатров! – крикнул он, – вашему взводу выдвинуться на скаты желтой высоты и прикрыть фланг батальона!

– Есть!

Бронетранспортер Шатрова, лязгая и сотрясаясь на неровностях и камнях, двинулся на фланг по бездорожью. Алексей наблюдал за "противником" и с тревогой приходил к заключению, что тот выйдет к желтой высоте раньше. Другого удобного рубежа для прикрытия фланга здесь не было. Нужно было во что бы то ни стало опередить "противника".

– Быстрей-быстрей! – торопил Шатров водителя.

Бронетранспортер еще громче загрохотал бронированным корпусом. Солдат сильно встряхивало, но они безропотно держались за сиденья – понимали, не зря спешит их командир.

Машины контратакующих катились к высоте легко и свободно, там, видно, местность была ровнее. "Не успеем", – окончательно решил Алексей, с досадой глядя на медленно проплывающие мимо кусты и камни. Бронетранспортер трясло так, что люди падали друг на друга. Казалось, вот-вот вытряхнет все внутренности... "Какого черта я прилип к этому "бронику"? Бегом по этим камням будет быстрее", – вдруг сообразил Алексей.

– Стой! Слезай! К желтой высоте броском вперед!

Засидевшиеся за ночь солдаты устремились за лейтенантом.

"Противник", видно, наблюдал в бинокль. Поняв намерение взвода Шатрова, он тоже остановил бронетранспортеры, спешил людей и кинулся к высоте.

Алексей помчался изо всех сил.

– Вперед! Вперед! – кричал он.

Высота была на равном расстоянии от бегущих – с километр от тех и других.

Алексей несся, прыгая через камни и ямы. "Вот это кроссик, – думал он на бегу. – Неужели опоздаем?"

– Давай, ребята, давай! – подбадривал он солдат и рвался вперед.

Легкий и гибкий Ниязбеков летел рядом. Он тоже кричал. Весь взвод грохотал сапогами по камням, держась компактной группой. Только тяжелый Колено отстал, но и он напрягал все силы. Радиостанция, прикрепленная на спине Шатрова, колотила по лопаткам, будто подгоняла, антенна, мотаясь из стороны в сторону, со свистом рассекала воздух. Заметив, что они все же прибегут к высоте первыми, солдаты взвода Шатрова вдруг без команды закричали "Ура!" и понеслись еще быстрее. Достигнув высоты, они с ходу падали на землю и открывали частый, торопливый огонь.

– Молодец! – вдруг услышал Шатров в наушниках знакомый голос Зайнуллина.

Приятная теплая волна прошла по сердцу Алексея – ну вот и похвала от Зайнуллина.

Перед "противником" бегал офицер с белой повязкой, махал руками, кричал, – видно, приказывал отходить. "Да, под нашим огнем на скатах не улежишь, потери будут большие, – с удовольствием соглашался с посредником Шатров. – Все решили секунды! Если бы я задержался и высадил взвод на несколько мгновений позже, сейчас здесь лежал бы "противник", а нас заставили бы драпать. А это значит: "противник" обошел бы, смял фланг и сорвал атаку батальона! Секунды! Именно их я и выиграл. Кроссовая подготовка у тех, внизу, не хуже нашей, просто они позже нас догадались, что бегом сюда доберешься быстрее, чем на машинах!"

На этих учениях лейтенанту Шатрову удалось отличиться еще раз. В конце второго дня, когда батальон захватил перевал и отбивал ожесточенные атаки главных сил "противника", Шатрову приказали зайти в тыл и, отвлекая на себя часть сил, ослабить нажим "противника" с фронта.

Оказавшись в тылу, Алексей выбрал выгодный рубеж и перерезал дорогу. Он обстрелял и отогнал машины, которые двигались к переднему краю. Услыхав стрельбу в тылах, прибыл посредник – он сообщил:

– На вас двинули резерв до взвода, усиленного танками.

Алексей вдруг дерзко подумал: "Зачем я буду сидеть на этом выгодном рубеже? Ждать, пока нас окружат и уничтожат? Нет, не выйдет! Пусть попотеют, половят!" И Шатров доложил свое решение посреднику, а затем по радио комбату:

– Буду ходить по тылам, пусть гоняются. На одном месте обороняться считаю нецелесообразным...

На разборе командир полка, анализируя этот момент учения, сказал:

– Очень правильно поступил лейтенант Шатров. В современной маневренной войне именно так и нужно действовать – дерзко, подвижно, энергично. "Противник" вынужден был бросить на уничтожение его сначала усиленный взвод, а потом отвлечь до роты с главного направления. А он крутил по тылам, и попробуй его поймать. Все это способствовало, конечно, вьшолнению задачи батальоном в целом.

Присутствовавшие на разборе солдаты и офицеры искали глазами Шатрова. Анастасьев, сидевший рядом с Алексеем, показал ему большой палец.

Алексея охватило приятное смущение: не привык к похвалам.

Вернулся он с учений веселый и бодрый. Правда, устал, но это была усталость, которая исчезает после хорошего душа и крепкого сна. В общежитии он весело рассказывал лейтенантам других батальонов о прошедших учениях разумеется, ни слова о своих удачных действиях. На душе его было легко. Он говорил громко и свободно, чувствовал себя спокойно, как равный с равными.

Выйдя на следующий день перед строем взвода, он с радостью заметил, что голос его звучит увереннее, чем прежде. Солдаты стояли перед ним более собранно. Слушали внимательно. Почти год командовал взводом лейтенант Шатров, но только сегодня он почувствовал себя настоящим командиром.

12

Шатров работал последний день. Завтра он должен убыть в отпуск. Документы были оформлены и лежали в кармане. Алексей изредка ощупывал их не подмокли бы, не испортились от пота. Шатров все уже рассказал сержантам, особенно Ниязбекову, о том, как следует работать без него, на что обратить особое внимание. Взвод выходил на уровень лучших в роте, и Шатров опасался, как бы за время его отсутствия не произошел спад. Предстояло немалый срок жить без командира – месяц отпуск да еще дорога в два конца...

В поезде Шатров любовался проплывающими за окном пейзажами: "Какие зеленые лески! Как приятно видеть повсюду не желтую, жухлую, а свежую, яркую траву! Как многоводны реки! Вот бы их к нам в Рабат повернуть!.. Правильно говорил Кандыбин – пустыня делает человека жизнерадостным!" Раньше Алексей как-то не обращал внимания на природу, не понимал ее красоты. А теперь он видел все: и луга, и озера, и тяжелые дождевые тучи, и белые точки ромашек, и влажный мох на пнях.

В Куйбышев Алексей приехал охваченный чувством радости и неловкости. Радостно было увидеть маму, знакомые улицы, дома, трамваи, стадион, школьных товарищей. Но угнетало ощущение вины. Он был виноват перед матерью, которой мало помогал, редко писал письма. Ведь обещал ей после выпуска из училища: "Плакать больше никогда не будешь!" А сколько слез пролила, наверное, мать, убедившись, что последняя и единственная надежда ее – сын не принес ожидаемого счастья. Уехал, забыл и живет, видно, неправильной жизнью.

Еще большее чувство вины тяготило Шатрова, когда он думал о Наде...

Мать встретила сына приветливо, но настороженно. Надя после возвращения из Рабата не рассказала ей правды о неблаговидном образе жизни Алексея. Но сердце матери чувствовало – плохи дела у Алеши, грозит ему беда, а может быть, и стряслась уж она, эта беда. Поглядывая на сына, но не находя ответа и не понимая, что происходит с Алексеем, мать прятала боль и сомнения в хлопотливой радости свидания:

– Переменился! Настоящий офицер... Да что же ты худой-то такой? Или вас там не кормят? Ну-ка садись, я тебя домашним попотчую.

За столом мать заговорила о Наде. Алексей, скрывая волнение, насторожился.

– Надюша бывает часто. Помогает мне.

– Чем она может помочь, сама с матерью на стипендии сидит, – возразил Алексей.

– Нет, не скажи, сынок. Помощь не всегда в деньгах приходит. Доброе слово человеку порой нужнее любых капиталов. А мне, одинокой, тем более. Придет Надя, о здоровье спросит, поговорит, пошутит, прибрать поможет. Она институт-то в нынешнем году закончила. Диплом приносила. Показывала. Подумала я тогда: может, и тебе лучше было бы с ней в институт поступить не ходить в офицеры. Трудно там, почернел совсем. – Мать жалостливо смотрела на сына. Это от солнца, мама! Солнца у нас очень много.

И вдруг очень простая мысль мелькнула у Алексея, он поразился, почему об этом никогда не задумывался раньше:

– Мам, а чего ты здесь одна живешь? Поедем со мной, будем жить вместе.

Мать мягко махнула рукой:

– Что ты, Алеша. Куда мне? Разве я за тобой угонюсь? Военные – народ непоседливый, нынче здесь, завтра там. Я уж тут к месту приросла. Здесь жизнь прошла, здесь и помирать буду.

Убрав со стола, мать просто, по-будничному сказала:

– Ну вот, теперь можешь к Наде пойти. Ждет она тебя. Веди ее к нам. И Анастасию Михайловну зови. Мы вам пельменей налепим. Вместе обедать будем.

Алексей украдкой взглянул на мать: хитрит или в самом деле не знает? Неужели Надя ничего не рассказывала? Как было бы хорошо, если бы все в действительности обстояло так просто: пошел за Надей, пригласил ее и мать, пообедали бы, пошли вечером в кино. В театр старушки не согласятся платьев приличных нет. Погуляли бы по городу. А в следующее воскресенье в загс. Пригласили бы друзей, устроили свадьбу.

Алексей встал, надел китель. Осмотрел себя в зеркало:

– Пойду.

– Иди, иди, – сказала мать добрым говорком, а когда вышел Алексей в прихожую, перекрестила хлопнувшую за ним дверь.

На улице Шатров встретился со Славкой Оганесяном.

– Здорово, генерал! – крикнул первым Славка.

Алексей радостно пожал руку товарищу. Красивый, модно одетый Славка выглядел солидным, преуспевающим мужчиной.

– В отпуск приехал? Силен, бродяга, настоящим генералом выглядишь!

– Ну а ты как? – спросил Алексей.

– Порядок. Окончил политехнический, в управлении работаю. Хочу бежать на завод, тоска с бумажками.

Алексей вспомнил про школьную Славкину любовь и спросил:

– А где сейчас Люба Ростовцева?

– Нет такой.

– Что с ней случилось? – встревожился Алексей.

– Она стала Любовью Николаевной Оганесян!

Славка значительно поднял вверх указательный палец.

– Что ты говоришь? Молодчина, не растерялся!

– Да, собственно, все к тому шло.

– Мы живем там же, вместе со стариками, – сказал Славка. – Я вижу, ты к Наде топаешь? Не буду задерживать. Приходите сегодня вечерком. Посидим, поболтаем. Придешь?

– Не знаю, как Надя.

– Хо! А ты с ней не разговаривай: бери и волоки к нам. Договорились?

Алексей пошел дальше. Он шел к Наде и в то же время сознавал, что не имеет права к ней идти. Иногда смотрел в боковые улицы, искал, куда бы свернуть. Хитрил сам с собой, подбирал причину, чтоб оттянуть встречу или вообще отложить. Но идти было некуда и незачем.

Виноватые люди обычно стараются не шуметь, движения у них мягкие, осторожные. Алексей так тихо открыл дверь, что Надя не услышала.

Она стояла у стола, гладила белье. Сердце Алексея гулко забилось. Комната дохнула приятным домовитым теплом и запахом чистого, свежеотглаженного белья.

Алексей переступил с ноги на ногу, и Надя оглянулась. На лице ее засветилась радость. Она подошла к Алексею, с любопытством заглянула в глаза, как тогда в Рабате, на перроне. Алексей опустил голову. Однако короткого мгновения, когда их глаза встретились, для Нади было достаточно, чтобы понять многое.

Она подошла к нему совсем близко. Алексею хотелось схватить ее, прижать к себе, целовать и держать, не отпуская, долго-долго. Но он понимал, сейчас не имеет на это права. И только когда Надя положила ему ладони на грудь, он бережно обнял ее и прижался щекой к мягким волосам.

Надя слегка отклонилась, посмотрела в лицо Алексею. Он стоял не открывая глаз. Она приподнялась на цыпочки, поцеловала мокрые ресницы и тихо прошептала:

– Не надо, милый! Я все знаю. Все простила.

С этого мгновения жизнь для Алексея преобразилась, словно кто-то повернул невидимый выключатель, и окружающее осветилось, приобрело свои естественные, веселые краски.

Потом Алексей и Надя сидели рядом на диване; перебивая друг друга, спрашивали и, не дожидаясь ответа, принимались рассказывать новости, какие-то пустяки о школьных товарищах, о кинофильмах. А сами все смотрели друг на друга, и глаза блестели от счастья.

Когда прошло первое опьянение, Алексей спросил:

– А где Анастасия Михайловна?

– Она ушла к вам.

– Не встретил. Разошлись. Давай-ка собирайся. Мать пельмени затеяла.

Надя побежала в соседнюю комнату переодеться. Оставшись один, Алексей огляделся. Все по-прежнему: стол, комод, фотография погибшего отца, этажерка с книгами. Алексей подошел к этажерке, здесь были книги, старые его знакомые по школе и новые, институтские учебники. А вот и самый любимый Надин томик стихов Симонова. Когда-то они читали эту книгу вместе и потом многозначительно перебрасывались отдельными строками.

Алексей взял томик и посмотрел на подчеркнутые слова:

Без губ твоих, без взгляда

Как выжить мне полдня...

Это он подчеркнул красным карандашом после того, как они впервые поцеловались с Надей. А вот следы резинки. Это Надя подчеркнула для него в шутку и потом стерла:

На час запомнив имена,

Здесь память долгой не бывает,

Мужчины говорят: война...

И наспех женщин обнимают.

А вот опять он подчеркнул – уже в десятом классе, перед выпуском:

Будь хоть бедой в моей судьбе,

Но, кто б нас ни судил,

Я сам пожизненно к тебе

Себя приговорил.

Листая книжечку, Алексей нашел в ней и незнакомые подчеркивания, и одно, видимо, совсем недавнее, под словами:

Как я хочу придумать средство,

Чтоб счастье было впереди,

Чтоб хоть на час вернуться в детство,

Догнать, спасти, прижать к груди...

"Это обо мне... – радостно подумал Алексей. – Постоянно помнила и беспокоилась".

Вдруг из книги выпало письмо. Алексей поднял конверт. На обратном адресе бросилось в глаза название города – Рабат, а ниже под ним неразборчиво написанная фамилия. Да это же подпись Ячменева!

Воровато оглянувшись на дверь, Алексей вынул письмо. Оно было написано за неделю до отъезда Шатрова в отпуск. Не надеясь прочитать его полностью, так как Надя вот-вот должна была войти, Алексей стал читать с середины. Ячменев писал: "В жизни офицера, Надя, есть одна особенность. Он готовит себя для боя. Приобретает много знаний, накапливает физические и духовные силы. Это длится десятилетия, а может, и всю жизнь. Всю жизнь учится – и только на войне сдает экзамен! Нужно иметь крепкую волю и устойчивый характер не только для того, чтобы одолеть врага, но и для этой вот повседневной упорной подготовки к решающему экзамену, если он настанет.

У Вашего друга – Алексея произошло очень важное событие в жизни. Он одержал свою первую победу. И победа одержана не над врагом, а над собой, над своими слабостями. Эта победа, Надя, не легкая. Иногда бороться с собой труднее, чем с противником. С врагом проще, с ним дело идет на истребление. А с собой, за что ни возьмись, всюду больно, все свое!.. Теперь Ваш товарищ вне опасности, но ему нужен хороший друг..."

Послышались шаги, Алексей быстро положил письмо в книгу на место. "Так вот почему она сказала: "Я все знаю. Все простила". Ах, Афиноген Петрович!"

– Я готова, – сказала Надя, выходя к Алексею.

На ней было то самое платье, в котором она приезжала в Рабат. "Других, видно, нет", – мелькнуло у Алексея, и ему захотелось купить для нее все самые лучшие платья в мире...

Свадьба Алеши и Нади была необычная – без гостей, без веселого шума, без плясок. Где взять двум вдовым солдаткам денег на свадебный стол! Какие у них сбережения! А того, что было у Алексея, хватило не на многое. Купил Наде свадебный подарок – белое платье, отложил ей на билет до Рабата. На остальные взяли вина да закуски кое-какой – вот и вся его получка. После загса отмечали событие посемейному.

Еще раз помянул Алексей недобрым словом старых рабатских приятелей. Ведь можно было постепенно, из месяца в месяц, скопить денег и сделать настоящую свадьбу. "Мне-то что, я и этого не заслужил, а вот Наденьку жалко, такой девушке пир на неделю нужно закатить!"

Бывает, за большими столами, уставленными дорогими винами и редкими яствами, гнетет гостей и новобрачных тоска, подавленность. А бывает и другое: 33 скромным угощением плещет счастье и радость через край. Алексей чувствовал себя самым счастливым человеком. Он успокаивал мать и Анастасию Михайловну:

– Да бросьте вы, мама, сокрушаться. Все прекрасно! Не только мы так женимся. Вот Чкалов, например, великий летчик был, а свадьбы не справлял, только через много лет вспомнил об этом и отметил. Чкалов! Понимаете?

Алексей весь вечер шутил и дурачился. Сам себе кричал "горько" и без конца целовал Надю.

Когда кончился отпуск, новобрачные, взяв свои легкие чемоданчики, уехали в Рабат. На станцию их провожали две осиротевшие и в то же время счастливые матери. Они по старому обычаю помахали детям платочками и, утерев этими платочками глаза, пошли домой, когда перрон уже совсем опустел.

13

Алексей дал телеграмму Додику Антадзе. Сообщил ему о женитьбе и просил подыскать к приезду частную комнату. Не жить же с Надей в общежитии! На казенную надежды мало, бесквартирных старожилов – длинная очередь. Поселиться в городской гостинице – в трубу вылетишь, там дерут так, что долго не проживешь.

Вечером поезд подкатил к рабатскому вокзальчику. Алексей увидел среди встречающих лейтенанта Антадзе. Додик весело замахал рукой и побежал к вагону. "Если пришел, значит, телеграмму получил и все устроил!" Здесь же, на перроне, Шатров увидел Анастасьева. А кого он встречает?

Поздравляю вас, друзья! – сказал сияющий Додик, даже не успев поздороваться.

– Милости просим в Рабат! – по-девичьи звонким голосом вторил ему Анастасьев.

Оказывается, он тоже пришел встречать Шатрова.

– Прошу в машину, – пригласил Антадзе, отбирая чемоданы у Алексея и Нади.

– Что, в Рабате появилось такси? – спросил Алексей.

– Нет, командир свою дал! Собирались и другие ребята тебя встречать, но решили ждать дома. В машине больше четырех не поместятся. Послали самых малогабаритных, меня и лейтенанта Анастасьева.

Алексей не понимал, о каком доме идет речь, но догадывался – ребята что-то придумали. Горячий воздух взвихривался в машине, сушил лицо. Машина катилась по знакомым пустынным улицам, только телеграфные столбы стояли навытяжку вдоль тротуаров. Рабат не изменился, те же домики с плоскими крышами, дувалы и песчаные наносы вдоль них. Никогда прежде Алексей не думал, что видеть все это ему будет приятно.

Газик остановился у одного из домов в офицерском городке. Из дверей высыпала шумная компания. Здесь были Ваганов, Савицкий, Ланев, Золотницкий и, что особенно поразило Шатрова, официантка Аня и красивая девушка, с которой не сводил глаз Игорь.

Все пожимали новобрачным руки. Поздравляли.

– Вот ваш новый дом, – сказал торжественно Золотницкий, когда вошли в комнату. – Квартира – свадебный подарок командования. А это от нас. Золотце показал на радиоприемник. – А это от женсовета. – Комсорг широким жестом взмахнул в сторону накрытого стола. – Холостякам такая мудрость не под силу. Прошу к столу!

Офицеры наперебой ухаживали за Надей. Только Савицкий и Ланев не отходили от своих подруг. Алексей с любопытством наблюдал за ними. Приглядевшись, Алексей пришел к заключению: пожалуй, ничего особенного в этой новости нет. Все вполне естественно. Савицкий привык нравиться девушкам, они его избаловали своей отзывчивостью. А встретив серьезную, строгую красавицу, Игорь против нее сам не устоял.

Савицкий был шумлив, сыпал остротами. Девушка взглянула на него, легонько коснулась руки и мягко сказала, чтобы услышал только он:

– Игорь, ты здесь не один, дай другим поговорить.

Савицкий мгновенно утих, превратился в паиньку и сидел, не спуская влюблено-восторженных глаз со своей избранницы. А она, тоненькая и гибкая, как весенний вербный прутик, вскидывала густые ресницы и смотрела на Игоря блестящими, как чернослив, глазами.

Ланев являл собой образец полного довольства. Он поправился за этот месяц, и, видно, не без помощи Ани.

Алексей не сразу сообразил, почему Ланев переменился внешне. Потом понял: Гриша постригся, скромная короткая прическа заменила прежнюю длинную шевелюру. Это тоже, несомненно, влияние Ани. Кстати, сама Аня держала себя свободно и уверенно. Прежде она никогда не ходила с "мушкетерами", никакие приглашения в кино, на концерт, на танцы ее не соблазняли: девушка дорожила своей репутацией. Пойти с бесшабашной "капеллой" холостяков – значило уронить себя в глазах окружающих. Но втайне она им всегда симпатизировала: стройные, красивые, бедовые ребята, недаром она их кормила в кредит в трудные дни.

Аня, видно, заметила изменения, которые происходили в жизни "мушкетеров", и оценила обстоятельства очень реально: Берг и Савицкий слишком для нее красивы и непонятны, у Шатрова есть невеста, а вот Ланев свободен. Не беда, что он рыжий! Чутким женским сердцем Аня уловила – Гриша добрый и даже стеснительный парень, несмотря на вызывающий внешний вид. И она не ошиблась.

Остальные сослуживцы выглядели по-прежнему: Ваганов, как всегда, оглушал всех рокочущим басом, Золотницкий шутил и светился янтарными кудрями, как солнышко. Анастасьев, скромный и застенчивый, держался ближе к Ваганову, он, видно, в свите Захара заменил теперь Ланева, похищенного Аней.

Савицкий рассказал Алексею о последних новостях:

– Капитан Зайнуллин скоро уедет учиться в академию. На Ваганова послали представление, будет старшим лейтенантом. Он, наверное, и роту зайнуллинскую получит. Так что держись – Захар даст жизни!

– Ничего, вытерплю. Очень правильно, что Зайнуллина посылают учиться, толковый командир полка из него будет. И Захар – кандидатура достойная. Он дело знает. А как поживает Берг? – вдруг вспомнив, спросил Алексей.

– Переламывается помаленьку. Работать стал лучше. Только самолюбие у него – как опухоль злокачественная. Майор Вахрамеев с ним занимается, глаз не спускает с Семена. Да и Ячменев, и Коля Золотницкий, и наше общество приглядывает. Сейчас его обложили со всех сторон, как волка, только зубами щелкает... Что скажешь насчет моей Асеньки?

– Хороша, – сказал Алексей.

– Я думаю...

Игорь не успел досказать, что он думает: в комнату вошел подполковник Ячменев. Все радостно обернулись к нему, задвигались, приглашая сесть каждый рядом с собой.

Замполит, веселый, сияющий, свежевыбритый, нес что-то завернутое в бумагу.

– Прежде всего разрешите поздравить и от себя и от командира. Он на учениях.

Подполковник по дошел к Наде, поцеловал ей руку. Щеки Нади заалели. Затем Афиноген Петрович обнял Алексея и трижды расцеловал крест-накрест, по-русски. Растрогался и, желая скрыть это, взял со стола сверток.

– Принес вам подарок от Клавдии Сергеевны.

– Последнюю и единственную отдала. Для хозяйки в Рабате – это подвиг. У меня и то сердце екнуло, когда такое увидел.

Замполит развернул бумагу и поставил на стол литровую банку маринованных грибов. Все захлопали.

– Почему она сама не пришла? – спросил Алексей. – Я немедленно иду за ней.

– Не трудись, не пойдет. Сегодня у вас молодежный вечер. Мы как-нибудь в другой раз. Живем теперь по соседству, часто встречаться будем. Я только из-за грибов зашел. Мне кажется, их вам сейчас очень не хватает.

Ячменев помахал рукой и направился было к двери.

– Не отпускать! – рявкнул шутливо Ваганов.

Девушки вздрогнули. Анастасьева как ветром сдуло, он встал в дверях и распростер руки. Ячменева усадили и подали штрафную.

– Не буду пить, – вдруг строго сказал замполит, лицо его стало суровым.

"Что с ним? Чем обидели?" – с тревогой подумал Алексей. Да и все затихли, переглянулись.

– Не стану пить! – еще раз строго сказал подполковник и, не меняя выражения лица, добавил: – Горько!

Взрыв смеха так и грянул над столом:

– Правильно!

– Горько!

– Сегодня же не свадьба, – отшучивался Алексей.

– Неважно. Горько!

– Вот что значит опыт, – восхищенно сказал Золотницкий, – а мы сидим, то да се, а главное забыли!

– Горько! – пророкотал Ваганов, и Алексей поцеловал Надю.