Текст книги "Авария в бухте Чажма"

Автор книги: Владимир Макарычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

– Сами почему не сбежали? – раздражаясь от обиды на начальников за сокрытие информации, которую они были обязаны, по его мнению, довести в первую очередь до политработников.

Женщина уверенно посмотрела ему в глаза. Андрей почувствовал себя раздетым, словно на приеме у венеролога, так глубоко заглянула в душу. За доли секунд увидел в ее взгляде материнскую заботу, томление одинокой женщины, тревогу и мужество.

– Я врач, – уверенно, с располагающей душевностью, отвечала женщина, – только что из госпиталя, а утром снова дежурство. Ребят с лодки, да и не только, уже доставляют к нам. Бежать не имею права. Хотя… – Украдкой посмотрела на Попова, словно рыбак на поплавок, продолжила так же спокойно: – Была бы свободна, точно бы уехала. Последствия радиации известны. Она убивает не только живущих, но еще не родившихся.

Втроем, подобно заговорщикам, молча и не сговариваясь, залпом выпили по полной рюмке коньяку, предусмотрительно заказанного Серегой.

– С Настей Чернышевой, врачом, случайно не знакомы? – смягчившись от алкоголя и желая сгладить несправедливое обвинение, обратился к Зинаиде, помня поручение старпома.

– Настеньку, доктора… хорошо знаю. Она сегодня в госпитале. А кто она вам? – в свою очередь спросила Зинаида.

– Жена моего старшего помощника.

– А-а-а, тогда передайте мужу, у него прекрасная и любящая жена. К тому же скоро ждет ребеночка. Вот только…

Женщина, замолчала, словно испугавшись сказанного.

Андрей возвращался на корабль один. Он поддержал Серегу, оставшегося с уверенной и оттого надежной Зинаидой.

Человек стремится жить лучше, но желающих слишком много, чтобы жить хорошо.

Между тем Чернышев с «группой захвата» прибыл в город-порт часов в девятнадцать вечера. Колонна из желтого «запорожца» и гремящего бортами КамАЗа не спеша ехала вдоль бухты Находка. Морская вода имела здесь голубой-голубой цвет, напоминая детский неправдоподобный рисунок, выполненный акварельными красками. Накрапывал мелкий дождь, отчего появилась приятная свежесть после знойного августовского дня. Город утопал в зеленых насаждениях, а могучие дальневосточные ивы создавали причудливые своды над проезжей частью. Они походили на дорогу в сказочный заброшенный замок. Алексей подобное наблюдал лишь в Киеве, где каштаны накрывали улицы, словно своды гигантских живых мостов. Киев, справедливо названный «матерью городов русских», сравнивал с находящимися в подземельях Киево-Печерской лавры мощами героя былин Ильей Муромцем. Город и русский богатырь служили таинственным кодом, с открытием которого поднимутся «из вековой спячки» эти два символа возрождения русского народа.

Остановившись у мореходки, Алексей направился к дежурному по училищу. По пути с удовлетворением отметил правдивый доклад Федьки Баранова. Целых два якоря Холла, словно часовые, стояли у парадного входа.

Перед пожилым кап-три, приложив правую руку к белой фуражке, молодцевато доложил:

– Оперативная группа штаба тыла Приморской флотилии прибыла для получения одного из якорей в плановый ремонт.

В подтверждение своего официального статуса предъявил удостоверение личности, доверенность на получение якоря. Все, как положено, с подписью, печатью и номером в/ч своего корабля.

Дежурный изумленно развел руками, разрешая приступить к исполнению миссии. Проверили клейма на обоих якорях. Пожалев мореходку, выбрали якорь постарше. Майор Алексеенко с училищным дежурным завели трос под якорное кольцо, и кран бережно поднял, затем так же заботливо уложил его в кузов.

Алексеенко вручил ошалевшему кап-три бутылку шила. Дежурный так расчувствовался, что застыл в отдании чести отъезжающим «тыловикам-самозванцам».

Потом Федор рассказывал, что доклад дежурного на следующее утро начальнику училища остался незамеченным. Судьба якоря никого там не заинтересовала. Были события поважнее.

Утро следующего дня внесло некоторую ясность с аварией на лодке, но странным способом.

Еще до подъема военно-морского флага на корабле появился орговик политотдела бригады. Вездесущий Кириченко начал с вопроса об итогах работы особиста по поводу «винта и трапа».

Андрей, знавший о его старом конфликте с Чернышевым, с ходу занял сторону старпома.

– Чего вы меня пытаете, спросите особиста, тем более он запретил о нашем разговоре кому-либо сообщать.

Капитан-лейтенант, чувствующий себя слишком уверенным, казалось, примеривал на себя должность замначпо бригады. Знаковое назначение для политработника, с прицелом на начпо, завидная мечта каждого выпускника киевского морполита. Там и привилегии в виде персонального уазика, реальная самостоятельность и гарантированное звание второго ранга.

Замполиты кораблей не ожидали от такого назначения ничего хорошего. Кириченко не любили за мелочную дотошность, собирание слухов в интересах последующего шантажа, откровенный карьеризм и подхалимство перед вышестоящим руководством.

– Ладно-ладно, не ершись, Андрей, – пошел на попятную Кириченко, – кому нужно, разберутся в командирской компетентности «Чернышевского». Не получится у него управлять «машинным телеграфом», как не получился из него замполит, на которого четыре года в Киеве учили. Пойдем к нему в каюту. Хочу посмотреть конспект лекции по политическим занятиям. Уверен, их у него нет! Повод заслушать коммуниста Чернышева на корабельном партсобрании. Командиров нужно держать вот где! – Орг сжал костлявый кулак с такой силой, что расправились набухшие вены.

Андрей не разделял взглядов Кириченко по нагнетанию страха перед строевыми офицерами. С покладистым, но требовательным старпомом и авторитетным среди экипажа Алексеем Ивановичем у политработника Маркина не возникало подобных вопросов. Писарев вообще показывал пример управления коллективом с помощью доверия и тем самым повышения личной ответственности.

Ради корпоративного единства и опасаясь оргвыводов за отсутствие старпомовского конспекта, решил промолчать. Проверка конспекта означала угрозу и Маркину, который вел политзанятия с офицерами. Решительность орговика остановить было невозможно. Знали о его привычке лазить по чужим столам. Еще он любил на полях конспектов с речами Генсека и классиков-марксизма ленинизма оставлять своей рукой оценки. Не для дела, а для других проверяющих, которые одобрят его всезнание.

Чернышева в каюте не оказалось. Кириченко по-хозяйски уселся в его кресло и начал рыться в бумагах.

Вдруг из стопки папок выпал маленький пакетик. Кириченко не сразу, но переключил на него внимание. Брезгливо развернул пожелтевшую от времени бумагу. К изумлению политработников, из нее выпали крестик и маленькая алюминиевая иконка. Покачав осудительно головой, Кириченко вслух начал читать текст, отчего лицо постепенно приобретало цвет желтой бумаги: «К Богородице ныне усердно прибегнем мы, грешные и смиренные, и к Ней припадем, в покаянии взывая из глубины души: “Владычица, помоги, над нами сжалившись, поспеши, мы погибаем от множества согрешений! Не отпусти Твоих рабов ни с чем: ибо в Тебе имеем мы единственную надежду!”»

То был текст молитвы перед Смоленской иконой Божией Матери, образчик которой находился вместе с крестиком.

С жадным взором, подобно сказочному царю, забирающему людей в подводное царство, торжественно воскликнул:

– О чем я много лет предупреждал! Скрытый враг твой старпом! Ну, теперь троцкист-зиновьевец не отвертится. Полетит милый голубь «Чернышевский» из командиров, из партии и с флота.

Андрей в этот миг походил на сжатый кулак своего проверяющего. Подобно долго выжидающему боксеру, направив всего себя в открывшееся слабое место противника, он легко выхватил у празднующего победу над многолетним врагом мятый листок с крестиком и иконкой.

Кириченко смотрел на него сначала удивленно, а затем безумно. Он не мог силой отобрать у призера училища по боксу бесценный компромат.

– Покиньте сейчас же корабль, капитан-лейтенант, иначе я выволоку вас на трап за шиворот при всех, – поставил ультиматум вышестоящему начальнику Маркин.

Дальнейшие события приобрели форму трагикомедии. Кириченко, горя ненавистью, быстрой походкой направился к трапу, намереваясь покинуть корабль и обо всем доложить «Ивану Грозному», так прозвали начпо Кузько за крутой нрав.

«Сорок шестой» стоял горбатой кормой к невысокому пирсу, отчего узкий металлический трап имел крутой спуск. В какой-то момент трап качнулся под ногами резво убегающего капитан-лейтенанта и он полетел в проем между кормой и причальной стенкой.

Вахтенный у трапа, заместо погрузившегося в грязную от мазута и пищевых отходов воду человека, видел несколько секунд одиноко плавающую белую офицерскую фуражку.

Оперативно просигналил звонком «человек за бортом» и бросил тонущему спасательный круг с закрепленным за леер линем.

Вскоре над водой показалась голова тонущего. Вскинув руку в жесте международного интернационала, голосом, похожим на волчий вой, он сообщил:

– Не про-щу!

Ловко вскарабкавшись по болтающемуся в виде автомобильной покрышке кранцу на железную платформу, на прощание повторил ротфронтовское приветствие, но уже без речевого сопровождения.

Маркин передал желтый клочок бумаги прибывшему на сигнал тревоги старпому.

– Забыл сказать, Анастасию не увидел, она оставила записку, что находится на дежурстве в госпитале, – извинительно проговорил замполит. – Вас из Находки не дождался, лёг спать.

Не стал рассказывать о происшедшем с Кириченко в каюте, справедливо полагаясь на флотскую мудрость: «На хитрую жопу болт всегда найдется». Да и не до разборок сейчас. Ранним воскресным утром прошла команда «радиационная опасность».

– Спасибо, все уже знаю, ночью к ней заезжал на дежурство, – крепко сжимая в руке молитву с крестиком, тихо отвечал Алексей Чернышев. Видимо не решаясь сказать сокровенного, долго молчал.

Час назад закончился ливший всю ночь дождь, а на воду садилась стайка белых чаек.

– Если чайка села в воду, жди хорошую погоду, – проговорил неожиданно оказавшийся за спиной штурман.

Чернышев, поморщившись словно от зубной боли, наконец произнес:

– Вчера, когда случилась на лодке трагедия, был день Смоленской иконы Божией Матери. Крестик прячу с училища, а ты вот его первый нашел.

– Не я, а Кириченко нашел у тебя в каюте, а я отобрал.

– Во дела! – попытался отшутиться штурман. – К русским писателям прибавился украинский, Кириченко – Шевченко. Не корабль, а литературная гостиная.

В этот момент по громкой связи прозвучала команда:

– Начальникам медслужб получить в штабе бригады йод.

Стоящие на корме офицеры тревожно переглянулись.

Часть четвертая
ТРАГЕДИЯ В ЧАЖМЕ

9

Приморские лиственницы, чуть тронутые предосенним увяданием, приобретали красноватый оттенок. Издалека походили на медленно разгорающийся костер. В утренней прохладе уже чувствовалась неизбежность приближающейся осени.

Капитан третьего ранга Гущин вторую неделю оставался за командира подлодки, который находился в отпуске, как многие офицеры и мичмана. Отдых экипажу требовался перед дальним походом в Индийский океан, а лодке замена отработанного топлива в ядер-ных реакторах. Старпом с резервным экипажем лишь обеспечивал работу специалистов береговой техбазы.

Крейсерская подлодка спущена на воду в 1964 году со стапелей судостроительного завода им. Ленинского комсомола в г. Комсомольск-на-Амуре. Субмарину построили всего за полтора года. В ее пусковых шахтах могло располагаться 8 крылатых противокорабельных ракет с дальностью стрельбы более 300 километров. Они наводились на цель с помощью космического спутника и рассчитывали на внезапность удара. Мощность реакторов составляла 72 МВТ, что позволило при необходимости обеспечивать электроэнергией город с населением около 40 тысяч человек. Американцы лодки данного проекта прозвали «ревущими коровами» за сильный шум под водой. После вышедшего в 1972 году художественного фильма «Командир счастливой “Щуки”» о подводниках Северного флота во время Великой Отечественной войны моряки любовно называли ее «Щука-2».

Технологический процесс по перегрузке ядерного топлива сложный и опасный, требующий четкой организации. За месяц бербазовцы проделали основную работу: заменили отработанные тепловыделяющие элементы (ТВЭЛы) на обоих реакторах и установили новые. Их закрепили аргоновой сваркой. Оставалось поставить на втором реакторе многотонную крышку, представляющую полутораметровый цилиндр. Отработанная и несложная операция, правда, требующая ювелирной точности.

Десятого августа, ровно в девять ноль-ноль, пятеро офицеров-технарей под руководством капитана третьего ранга Серова, командира с плавмастерской, зашли на лодку. У реакторного отсека провели короткое совещание.

Именно в этот ответственный момент появился старпом Гущин. Он знал Серова как опытного офицера-атомщика, в прошлом выпускника Севастопольского высшего военно-морского инженерного училища. Курсантов СВВМИУ обучали на уникальном и единственном в Военно-морском флоте учебно-лабораторном комплексе с реально действующей реакторной установкой.

Офицеры поздоровались, после чего командир плавмастерской озвучил общее решение:

– Не будем тратить время, есть предложение заместо полутора суток закончить работу за пять-шесть часов. Сегодня.

Капитан третьего ранга сморщил острый нос и зачем-то оттянул пальцами мочку правого уха, которая налилась подобно весенней почке на яблоне. «Недавно бросил курить», – определил причину набухшей мочки Гущин.

Серов, пытаясь казаться строгим, обратился снова к старпому:

– Упростим мы процесс постановки крышки. Имеется одна затейка.

Гущин в ответ лишь согласительно развел руками, доверяя богатому опыту командира ПМки.

Стоявшие у реакторного отсека моряки имели на предстоящий выходной день важные планы. Гущин не являлся исключением. Уже взял отгул на пару дней. Пришло время определиться с личной жизнью. Отношения с Ольгой, служащей инженерной службы флота, продолжались второй год. Девушка была моложе на шесть лет и являлась хорошей кандидаткой в невесты двадцатидевятилетнему холостяку. Он же, дуя на кипяток, боялся обжечься. Дело в женщинах, встречающихся на его пути. Эгоистичных, неверных, дерзких. Он сам хотел таких. Стоило им почувствовать свое влияние, как превращались из беззащитной золушки во властную и взбалмошную старуху. Как в сказе «О золотой рыбке». Ольга являлась противоположностью прошлых отношений. Отличалась предупредительностью, не капризничала по поводу и без, не требовала прочных отношений. Ее скромность поначалу раздражала, но со временем нравилась все больше. Показать свое расположение к девушке решил старым холостяцким приемом, пригласив к себе домой. В Дунай, на съемную квартиру. Ольга приняла предложение и завтра, воскресенье, приезжала из Владивостока.

Подводник в душе обрадовался такому скорому решение технарей.

Между тем Серов, приняв заминку в реакции подводника за справедливые опасения, продолжил:

– По инструкции требуется закреплять стопорами компенсирующую решётку. Чтобы не поднялась случайно на опасную высоту. Долгое это и муторное дело, связанное со сваркой.

Гущин прекрасно знал, что при подъёме крышки может подниматься компенсирующая решётка и, как следствие, начаться неконтролируемая цепная реакция в ядерном топливе. Серов разгадал его опасения, успокоив:

– Мы рассчитали высоту, на которую можно безопасно поднять крышку. Управлять подъемным краном на плавмастерской будет капитан-лейтенант Изотов.

Простоватый, в отличие от своего таинственного начальника, Изотов, уверенный в своей непогрешимости, решительно сделал кивок лысеющей головой. Гущин непроизвольно улыбнулся, вспомнив так же рано полысевшего лодочного ракетчика, объясняющего отсутствие волос тяжелой долей флотского холостяка. Шутники придумали историю про истязание, которым якобы подвергает себя холостяк каждое утро, вырывая по одной волосинки с головы, заставляя себя скорее жениться. Но как только дело доходило до схода на берег, западал моряк у свободной женщины на пару дней. После чего желание жениться отпадало до следующего схода.

– Пригласили вашего начхима для работы в реакторе, – между делом объявил Серов.

Молоденький старлей счастливо улыбался. На его правой руке вызывающе поблескивало обручальное кольцо. Гущину не хотелось делать замечание за явное нарушение флотских порядков. Советские подводники не носили на пальцах украшений подобно офицерам царского флота. Гущин знал, что офицер сегодня первый день вышел на службу после короткого свадебного отпуска.

– Старпом, играйте «Радиационную опасность», – решительно обратился Серов к подводнику, – я на командный пункт плавмастерской. – Не поднимая глаз на стоящих рядом подчиненных, тихо скомандовал: – Вчетвером, вместе с начхимом, спускайтесь в реакторный.

Следом входящим в атомную зону, подобно прощальному паровозному гудку, прозвучал тревожно и резко сигнал ревуна – одним коротким и двумя длинными звуками.

Так просто и буднично завершилась подготовка к столь ответственному делу.

Ближе к обеду начался подъём реакторной крышки носовым краном плавмастерской, за рычагами которого сидел надежный, как весь советский флот, капитан-лейтенант Изотов.

Проверенными много раз движениями капитан-лейтенант аккуратно закончил ее подъем, чтобы так же точно опустить на штатное место. Неожиданно плавмастерскую качнуло непонятно откуда набежавшей волной. Судно слегка накренилось, увлекая за собой стоящий на носу кран, опускающий на лодку многотонный груз. С математической точностью высчитанная высота ушла вмиг, обнулилась. Изотов от неожиданности дернул на себя рычаг управления крановой балкой, в самый момент опускания плавмастерской с гребня волны, чем еще сильнее увеличил угол подъема. Реакторная крышка вместе с незакрепленной компенсирующей решёткой и стержнями управления аварийной защиты поднялась выше критической отметки. Произошла неконтролируемая цепная реакция. Через несколько минут, ровно в 12.05 местного времени, прогремел мощный взрыв, звук которого слышали люди за пятьдесят километров.

В самом Дунае, в домах, повылетали оконные стекла и балконные двери. Ставшая темой обсуждения на многие годы, многотонная крышка подобно гигантскому осколку впилась в дорожную бетонную плиту, расколов ее, как арбуз, на две равные части. Зарывшись на несколько метров в землю.

Крановая балка вместе с кабинкой крановщика, безжалостно вырванная с палубы плавмастерской нечеловеческой силой, пушинкой пролетела над акваторией бухты и плюхнулась в воду. Вместе с капитан-лейтенантом.

Сразу же из лодки повалил черный дым, постепенно формируя в воздухе подобие гриба, который и видел старпом «сорок шестого» уходя из залива Чажма. Воздух наполнился электрическим напряжением, сопровождаемым чуть слышным гудением, похожим на тоскливые звуки болтающихся под ветром проводов. Минут на двадцать – тридцать наступила гнетущая тишина.

Не догадывающимся о случившейся трагедии рабочим-судоремонтникам и немногочисленным загорающим на местном пляже открылась удивительная картина. Находившееся в дневном зените солнце начало медленно тускнеть подобно лампе, накрываемой абажуром. Затем беспричинно, при безветрии и безоблачности, начался мелкий дождик.

Всего этого Гущин, находившийся на центральном посту лодки, видеть и слышать не мог. В момент взрыва его выбросило из командирского кресла и ударило головой о стальную перегородку. Лодку сильно встряхнуло. Морякам показалось, что треснул ее самый прочный в мире корпус, изготовленный из спецстали.

Старпом скоро пришел в сознание и первым делом попытался выяснить обстановку. Ранее выстроенные по радиационной тревоге боевые посты и отсеки отвечали. Из полученных докладов прояснялась ситуация с живучестью стоящей у пирса лодки. Главное, что понял старпом, пожар не успел перекинуться из реакторного в другие отсеки. Хотя и это являлось малым утешением. Дело лишь во времени. Для моряков огонь на судне страшнее воды.

Между тем боевой информационный пост бесстрастно выдавал новую, не менее опасную, чем пожар, проблему. Через трещину в обшивке отсека, где случился взрыв, поступала забортная вода!

По инструкции следовало бы незамедлительно принять меры к тушению пожара в реакторе. Затем приступить к борьбе с водой. Помог принять командирское решение механик, доложивший по внутренней трансляции про отсутствие на лодке электроэнергии. Гущин в душе поругал себя за недогадливость. «Конечно, взрыв лишил лодку электропитания, поступавшего по береговым кабелям. Свой источник энергии разрушен».

Доклад же командира электромеханической боевой части означал бесполезность самостоятельного тушения большого пожара при неработающей без электричества системе пожаротушения. Результат такой борьбы однозначно приведет к гибели части экипажа. Редко обходится морской пожар без жертв.

Тревожные размышления подтвердил последний доклад командира аварийной смены о взрыве в реакторном отсеке и сильного в нем пожара. Окончательно утвердило Гущина в бесперспективности тушения огня в зараженном радиацией месте.

От осознания третьей, самой опасной проблемы, стало зябко и неуверенно. Гущин почувствовал, как начало сводить пальцы ног. Во время срочной службы в Архангельской учебке отморозил их, находясь в карауле. С тех пор они мерзли от сырости, промозглой погоды и от нервного напряжения.

Офицер, прошедший не одну боевую службу, побывавший не раз в экстремальных ситуациях, не мог не понимать происшедшего. Случилось самое страшное из всего, что могло вообще случиться. Произошел ядер-ный взрыв! Наверное, как описывают в учебниках, он имел малую мощность. Только ни экипажу лодки, ни жителям поселков Дунай и Тихоокеанский, эскадре надводных кораблей, скрытой за островом Путятина, не объяснить и сразу не понять трагичность последствий. Машинально проверил нагрудный карман мягкой хлопковой куртки, где белыми буквами надпись «старший помощник командира». Извлек маленькую цветную фотографию своей невесты. В полумраке, озаряемом миганием красной аварийной лампочки, на него смотрели добрые и ласковые глаза любимой. «Только бы всем нам выжить, – подумал Гущин, – вот ведь как бывает, искал любовь на берегу, а нашел в аварийной лодке». Больше не представлял свою жизнь без Ольги, которая приезжала в Дунай завтра утренним автобусом из Владика. Не мог остановить этот чертовый автобус, как не в силах человек прекратить атомную реакцию. Моряк знал, что если он не погибнет от пожара, то тело его, как и других попавших под излучение, сгниет от заражения.

Глаза любимой воодушевляли на борьбу. Приводили в действие потайную пружину природного инстинкта, благодаря которому во все времена бились мужчины не на жизнь, а на смерть за своих близких, женщин, детей, стойбища, города, государства. В висках пульсировала кровь, выбивая подобно морзянке одно и то же слово: «Выжить. Выжить. Выжить!»

Успокоился, когда взгляд выхватил из мерцания лампы небольшой вымпел из красной материи с вышитым золотом буквами: «Экипажу подводной лодки “Щ-2” – победителю ракетной стрельбы на приз ГК ВМФ СССР». Вдруг увидел за этим треугольником свою огромную страну, занимающую одну шестую суши на карте земного шара. Ее боялись враги, с ней считались недруги, ценили друзья. Здесь жили его родители, любимая, брат, 280 миллионов советских граждан. Для их мирной жизни нёс службу экипаж субмарины. Не замполит научил его любить Родину, а прошедшие Великую Отечественную простыми солдатами оба деда по отцовской и материнской линии. Страдающие от фронтовых ран, рано ушедшие из жизни. Старые солдаты сильно гордились своим внуком и сыном, ставшим военно-морским офицером. Он старался оправдать доверие родных. В двадцать семь лет стать старпомом атомной подводной лодки считалось большим успехом в карьере подводника. Гущин ожидал предложения о назначении на самостоятельную должность. Возможно, и на свою лодку, в качестве командира. В общем, до сегодняшнего дня все у него складывалось в военно-морской карьере и личной жизни удачно.

«Огонь вот-вот переметнется в соседние отсеки, потушить его без системы пожаротушения невозможно», – вновь напомнила о себе реальность, требующая предпринять срочные меры по спасению лодки и ее экипажа.

Выбор способов сохранения живучести был невелик. Любой командир знал, что тушить пожар невозможно штатными средствами, находящимися на обесточенном корабле. Значит, следовало вывести экипаж на берег и бороться с огнем с помощью стоящей рядом плавмастерской, береговых аварийно-спасательных бригад. Вот только есть ли на берегу названные средства пожаротушения при разрушительном ядер-ном взрыве?

Второй способ подразумевал частичное затопление лодки в районе реакторного отсека, а носовой и кормовой отсеки загерметизировать. Последний способ был невозможен без наличия людей в загерметизированных отсеках, но гарантировал удержания лодки на плаву. Оставшийся в отсеке являлся смертником, но то был единственно верный способ сохранения корабля.

В любом случае нельзя допустить ее утопление, означающее радиационное заражение всей прибрежной зоны. Трагедия усугублялась еще одним обстоятельством – 15-метровой глубиной под килем субмарины. Поднять ее с такой глубины являлось бы хлопотным и долгим предприятием.

Флотская традиция требовала во что бы то ни стало сохранить боевую единицу, не спустить военно-морского флага. Что такое традиция? Всего лишь придуманный ритуал. Преклонять колено перед боевым знаменем, чествовать погибших товарищей, опуская в море венок, торжественный прием военной присяги… Человек не может жить без ритуалов, так заведено с древнейших времен. Не мог тогда философствовать старпом Гущин, а действовал инстинктивно по велению совести и офицерской чести. Так как закладывали в сознание будущих офицеров еще с курсантских времен готовность отдать свою жизнь, а не цепляться за нее. Так исполнялся ритуал воина, заключившего договор со смертью. Присяга еще не делает военнослужащего героем, потому считал офицера ответственным за жизнь срочника, вообще подчиненных. По этой причине сын солдата решил спасти доверивших ему жизнь моряков во что бы то ни стало. Потому и не позволил себе воспользоваться командирской привилегией – последним покинуть лодку.

Дальнейшие действия после вывода экипажа на берег являлись самым тайным секретом, известным только ему одному. Между тем штатный дозиметр подводника «зашкаливал», показывая смертельную дозу радиации на лодке в 500 мР/ч. Что еще раз подтвердило правильность решения по выводу экипажа с горящей и тонущей лодки. Моряки непременно погибнут если не от огня с водой, то от лучевой болезни.

– Личному составу покинуть лодку. Командиру электромеханической боевой части организовать на берегу тушение пожара в реакторном отсеке, – прозвучала по громкой связи первая и последняя команда старпома.

Хорошо осознавал трагичность для себя подобного решения. Старшие начальники наверняка его действия сочтут самоустранением от организации борьбы за живучесть и никогда не простят ее потопления. Спасенные жизни в оправдание его действий не будут приняты. Корабельный Устав предписывает до последней возможности бороться за жизнь корабля как главную ценность! Знал капитан третьего ранга один способ уйти от осуждения. Для этого требовалось стать самому жертвой! Именно в этом состоял его договор со смертью…

Гущин поднялся на рубку и увидел опустошенный взрывной волной пирс, завалившуюся на правый борт стоящую рядом плавмастерскую. Настройки судна смяло, покорежило и разбросало по верхней палубе. Удивительно, пээмка жила! По ее трапу осторожно спускалась аварийная партия, одетая в мешковатые химкомплекты, за плечами такие же неудобные ранцевые огнетушители.

«Серов на командном пункте плавмастерской, – понял и искренне обрадовался грамотными действиями береговых аварийщиков, – самое важное, что профессионал-атомщик жив!»

То была не соломинка, а целый спасательный плот для утопающего.

Моряки начали покидать родной корабль. Гущин стоял в рубке, провожая каждого подводника дружеским ударом по плечу. Так делают инструктора-десантники перед прыжком парашютистов с самолета. Каждый из подводников смотрел ему в глаза, задаваясь одним и тем же вопросом, – что ты будешь делать, командир, когда проводишь последнего из нас? На этот вопрос знал ответ только один человек – капитан третьего ранга Гущин.

Никто из них не осуждал его за приказ оставить горящую и медленно тонущую лодку. Суровая решимость чувствовалась в их тяжелой походке. Ни испуга, ни сомнения. Лишь одна-единственная решимость. Вдруг почувствовал, что моряки догадались о задуманном им и одобряют самопожертвование. «Один за всех и все за одного» сегодня звучал не плакатным лозунгом, а словами, написанными кровью многих поколений мореманов. Даже выходящий из лодки одним из первых нетрезвый капитан третьего ранга виновато опустил глаза, стыдясь своей минутной слабости.

Проводив последнего подводника, Гущин задраил за собой тяжелую рубочную дверь. С достоинством человека, идущего на казнь, медленно приближался к очагу пожара. Следуя в корму, аккуратно задраивал за собой люки отсеков. Опытный офицер-подводник заранее спрогнозировал последующие события. По его расчету, справиться с пожаром в реакторе поможет поступающая через трещину в корпусе забортная вода. Моряк осознавал, что, закрыв себя в последнем отсеке, не гарантирует спасение лодки. В лучшем случае она погрузится в воду на пару метров, но сохранит плавучесть.

Старпом остался наедине с той самой Смертью, от которой не ожидал снисхождения.

Тем временем основные события развивались на берегу.

Серов отправил первую партию моряков на тушение фонившей радиацией лодки.

Сразу же лично начал формировать из личного состава вторую партию. Заменять отправившихся в «жерло вулкана» следовало каждые десять-пятнадцать минут. Только так возможно уберечь ребят от чрезмерной дозы радиации. Перед ним стояла точно такая же задача, как перед старпомом лодки, – уберечь в первую очередь людей. Серов спустился на пирс к жавшимся у трапа ПМки морякам со «Щуки».

– Братцы, – голос его срывался, офицер задыхался от неожиданно случившегося спазма в горле, – желающим принять участие в тушении пожара подняться на борт судна. Мичман на пээмке каждого переоденет в защитный комбинезон. Десять минут возле реактора, затем назад, проходить дезактивацию спец раствором. Потом еще два подхода – и бегом на КПП бирбазы. В санприёмник.

На призыв откликнулись все подводники, кроме офицера с красным лицом и трех моряков.

В горле снова сильно першило, словно прошлась наждачкой. Серов отхаркался, выплюнул сгусток крови. Алый цвет привлек внимание не его одного. Из строя добровольцев отошло два моряка. Тут он понял о существующем страхе и обязанности командира помочь подчиненным его побороть. Барьер непонимания между ним и экипажем лодки увеличивался. Становилось ясно, что еще один шаг, показывающий его слабость, и он лишится отработанных многочасовыми тренировками самых надежных помощников. Моряки, словно сговорившись, отвернулись от него, сосредоточив взгляды на одной точке. Увидев предмет общего внимания, в душе содрогнулся, но быстро взял себя в руки. На пирсе лежала оторванная по локоть рука с поблескивающим на солнце обручальным золотым кольцом. По сосредоточенным взглядам моряков догадался, что знают хозяина окровавленной человеческой плоти.