Текст книги "Авария в бухте Чажма"

Автор книги: Владимир Макарычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

– Чернышев, почему своего командира не отметил в листке? – подозрительно доброжелательно, жестко навалившись на Лешкино плечо, спросил разводящий.

Не имелось желания убеждать самовлюбленного человека в отсутствии необходимости данной процедуры. Уважения, тем более страха, к замкомвзводу не испытывал, по этой причине прямо высказался:

– Я редактор, назначенный не вами, а замполитом роты, потому имею полное право на свое мнение. К тому же комсорг караульного наряда. Так же назначенный замполитом. Прошу не навязывать своего мнения. Мы его с комсомольцами рассмотрим после моей смены. Так вас устроит?

Не дожидаясь ответа, отложил в сторону незаконченный Боевой листок. Лешка удивлялся неизвестно откуда появившейся смелости. Возможно, от того, что право на владение оружием у них с Жантимировым в караульном наряде были равные. Чувствовал, что переступил красную линию. Отступить возможно при одном условии – прилюдно унизившись.

В ответ старшина угрожающе прошипел:

– Больше в увольнение ты у меня не пойдешь.

Лешкина ночная смена выпала на три часа ночи. Нести «собаку» – так прозвали время перехода ночи в утро. Для молодого организма всегда тяжело отказаться от сна и других приятных «ватрушек», предоставляемых жизнью для проверки характера. Нарядился, как кочан капусты: на шинель – полушубок, на кирзовые сапоги – валенки, шапка завязана под подбородок. Необычное одеяние не то что ограничивало движения, а сковывало, но сохраняло тепло.

Время от времени поправляя автомат на груди, часовой отмерял трехсотметровый периметр своего поста. Лампочка на фонарном столбе освещала незначительную часть охраняемой территории, проходящую по деревянному забору. Когда-то плотно прилегающие доски рассохлись, зияя щелями. На другой стороне находилась городская улица, потому днем сбегались мальчишки поглазеть в дырки забора. Разговаривать часовому строго запрещалось. Иногда молчание приносит больше пользы, чем болтовня на людях. Где еще можно на службе помечтать, как не на посту? В двухчасовом одиночестве хорошо думалось, строились новые планы, вспоминались родители и друзья. Рядом, в ночном спокойствии, дремал большой город. Там, в деревянном доме на улице Беломорской военной флотилии, безмятежно спит любимая девушка. Обрадовался, что впервые, пусть про себя, назвал любимой. Ощутил легкое возбуждение, обычно приходящее после выпитого вина. Вспомнил первый поцелуй в теплые, пахнущие полевыми цветами девичьи губы. «Непросто быть вдвоем, но с любимой лучше», – вывел незатейливую формулу счастья, от чего почувствовал прилив сил. Разгадал он и причину, из-за чего песня нравилась Насте: она также его любила! После таких открытий сонливость, беда утренних дежурств, быстро прошла.

Рядом с темным пятном кочегарки доносился лязг цепей вперемежку с рычанием тяжелой техники и глухими командами диспетчера. Ночное небо время от времени озарялось лучами прожекторов. Днем и ночью, с монотонностью маятника, работал соломбольский судоремонтный завод. Энергия от заводской стройки передалась часовому. Вернула в действительность, напомнила о скором назначении на корабли. «Не успел в одном месте освоиться, как перебрасывают в другое», – открылась очередная особенность человеческой деятельности, смысл которой в вечном движении. Лешка улыбнулся, вспомнив недавнюю историю про правило Буравчика. На занятиях по электротехнике его друг Гущин, затурканный внеочередными работами (тогда существовало наказание, как наряд на работы), приложив к глазу свернутый в трубочку тетрадный листик, в застывшей позе смотрел на ученическую доску. Тертого службой мичмана-лаборанта обдурить еще никому не удавалось.

– Спящим, – шепотом проговорил лаборант. Почему-то все мичманы числились лаборантами на кафедрах. С офицерами понятно, преподаватели.

– Встать! – неожиданно выкрикнул мичман-лаборант.

Словно ошпаренный, бросив бумажную трубку, Гущин единственный вскочил из-за парты, вытянувшись по стойке «смирно». Осоловевшим взглядом уставился в острый мичманский подбородок. Располневший от неспешной береговой службы лаборант не хотел сразу наказывать, а забавляясь жертвой, продолжал поучительный процесс:

– Кур-са-ант?

– Курсант Гущин, – молодцевато доложил проснувшийся боец.

– Ку-р-сант Гу-щин, – нараспев, подобно диктору боксерского ринга, прорычал мичман, – доложите-ка нам правило Буравчика?

Гущин поднял страдальческие глаза выше мичманского подбородка. Тот почувствовал неадекватное состояние моряка и решил смягчить требование.

– Молодой человек, скажите, если вам отменят три наряда на работы, будите лучше учиться?

– Так точно! Буду.

– Вот вам и правило Буравчика, смысл которого заключается в том, что для движения следует вертеться. Понятно?

– Так точно, товарищ мичман.

– Тогда повторите.

Гущин на удивление быстро схватил смысл физического правила, резво ответив:

– Хочешь жить, умей вертеться!

Мичман необычно поддержал сообразительность курсанта, поставив троечнику жирную пятерку. Видимо, «правило буравчика» соответствовало жизненным принципам лаборанта.

Часовой неторопливо двигался в сторону кочегарки. Ничем не освещаемый темный угол его объекта чернел горой угля, навалившегося на забор. Как раз в этом месте соединялись три независимых территории: отряда, завода и городской улицы. Место имело дурную славу среди караульного наряда. Существовало негласное правило не замечать самовольщиков, легко перебирающихся за забор и обратно по мерзлому камню. Наверняка о слабом звене в обороне отряда могли знать преступники, по слухам нападающие на часовых с целью завладения оружия. На инструктаже разбирали подобные случаи. Чем ближе подходил к «черной дыре», тем больше нарастало напряжение. На память пришел сосед по квартире Серега Зернов, связавшийся с пришедшим из тюрьмы уголовником по кличке Гора. Как-то Серега пригласил его на посиделки местной шпаны в старенький, завалившийся набок домик Горы. В придорожной канаве валялись их потрепанные велосипеды, мотоциклы, мопеды. Во дворе за таким же кособоким, как этот дом, столом играли в карты десять знакомых пацанов. Чуть вдали восседал на деревянном диване длинный и худющий, с желто-коричневым лицом хозяин. Вор-рецидивист с двадцатилетним тюремным стажем. Стоял горьковатый запах подгоревшего мяса. Гора болел туберкулезом и, по слухам, питался свежей собачатиной, якобы лечившей опасную болезнь. Руки и плечи его синели устрашающими наколками. То был особый мир, чем-то похожий на годковщину, но намного жестче, безжалостнее. Служили «уголовному государству» добровольцы, оттого и были неистребимы.

Вдруг показалась впереди промелькнувшая тень. На смену приятным воспоминаниям пришла тревога ожидания встречи с неизвестной опасностью. Потяжелел неожиданно спасающий от холода объемный тулуп, валенки сковывали ноги. Последней надеждой и защитой от нападения бандитов служил висевший на груди АКМ. Часовой не боялся встречи с преступником не по причине имевшего оружия, а в уверенности, что за его жизнь отомстит вооруженный караул во главе с лейтенантом Весниным. Коллективизм стимулировал смелость.

Коченеющими пальцами с трудом развязал заледеневшие тесемки под подбородком, ругая себя за детскую привычку жевать их. Шапка больше не стягивала уши, улучшая слышимость. Сделав несколько шагов навстречу кочегарке, остановился из-за скрипа, идущего из-под ног. Удивился, как мягкий снег способен выдавать такой сильный шум. Он словно сопротивлялся тяжести Лешкиного тела. Точно так же недавно в караулке Жантимиров навалился на его плечо, вызвав обратную реакцию. Все равно, что по правилу Буравчика «внешняя сила заставляет предмет двигаться». «Удивительно, как в природе все взаимосвязано, а поведение человека схоже с физическими законами», – часовой делал четвертое открытие за неполных полтора часа дежурства на архангельском морозе.

Остановился, напрягая слух и зрение. Тень несколько раз качнулась, не замечая наблюдавшего часового. Словно под тяжелой ношей, сгорбилась, перемещалась к заборному столбу, где сходились три территории. Дальнейшее наблюдение однозначно определило объект. Так зеленый курсор высвечивает цель на мониторе станции дальнего обнаружения «Ангара 310», управлять которой Лешка обучался. Радиометрист служил глазами корабля. В данной ситуации мало видеть, нужно еще и слышать, чтобы быть уверенным в необходимости применить оружие.

Кто-то невидимый, следивший со стороны, помогал часовому. Комсомолец не имел права верить в Бога, но скрывал наличие крестика. Не мог отказать любимой бабушке Марье, настоявшей взять на службу малоприметный и невесомый кусочек меди. Зашил его в треугольный шейный воротник, называемый сопливчиком. Морская форма отличалась отсутствием карманов на выходной фланельке, создавая неудобства для сохранности документов. Приходилось приспосабливать их в самодельный карманчик, который булавкой крепился с внутренней стороны форменной одежды. Комсомольский билет носили на груди, а военный – в рукаве.

Подозрение часового вскоре подтвердилось. Тенью оказался человек, заговоривший отрывисто, неразборчиво. Второго нарушителя, к кому обращался, не было видно. Скорее всего, находился на неохраняемой стороне улицы или завода. Незаконного пересечения границы поста, по его мнению, еще не произошло. Следовало набраться терпения, подождать.

Молодости свойственно подгонять время. К тому же за поимку нарушителя легко получить внеочередной отпуск. Стимул, с учетом Насти, огромный. Легко разрешил вопрос и о месте проведения отпуска. Конечно, в Архангельске, с любимой. Не воспользоваться шансом было бы глупо. Лешка незаметно для себя взрослел, отчего менялись приоритеты. От друзей-товарищей к любимой девушке.

Соблюдая меры предосторожности, направился в сторону предполагаемого нарушителя. Снег раздражал, предательски поскрипывая под «пудовыми» валенками. Чем ближе приближался к цели, тем больше чувствовал прилив задора. У кромки угольной горы пришлось остановиться, убедившись в справедливости догадки.

– Поднимись ближе, не могу передать, скользко здесь, – отрывисто говорил человек с ношей на корточках у самой вершины угольной гряды, покрытой снегом. Неожиданно подул влажный ветер с Северной Двины. Ночное небо, подобно тополиному пуху, запорошило снежинками. Они падали на ресницы, не торопясь растаять, слепили глаза часовому. Не обратил внимания, как тесемка от шапки снова оказалась во рту. Сосание замерзшей материи успокаивало вроде леденца.

Приближалась решающая минута разыгравшейся на его глазах драмы, исход которой однозначно повлияет на судьбу всех ее участников. Шевельнулась предательская мысль проявить равнодушие, не участвовать в спектакле теней. Лично ему никто не угрожает! Тем более геройство вряд ли оценят сослуживцы, особенно годки-инструктора, всегда ревниво относившиеся к успеху курсантов. В это время на фоне белого снега отчетливо увидел фигуру перелезающего через забор на территорию отряда. Нарушение границы поста состоялось! Медлить означало совершить воинское преступление. Именно Алексея, словно преднамеренно, при разводе караула замполит проверил на знание статьи «Обязанности часового». Ответил уверенно, решительно: «Часовой обязан: бдительно охранять и стойко оборонять свой пост; нести службу бодро, ни на что не отвлекаться, не выпускать из рук оружия и никому не отдавать его, включая лиц, которым он подчинен; не оставлять поста, пока не будет сменен или снят, даже если его жизни угрожает опасность…»

Тем временем у кромки забора, границы поста, происходила передача неизвестного груза. Предмет, похожий на объемный узел, перешел к человеку, забравшемуся с улицы. Следовало, как требовали обязанности часового, остановить окриком «Стой, назад». «При такой команде нарушитель уйдет, прихватив доказательства преступления», – справедливо рассудил часовой, грозно выкрикнув: «Стой, стрелять буду». Слово «стрелять» получилось произвольно, но осмысленно. Часовой предупреждал о намерении защищать пост даже ценой собственной жизни, а для большей убедительности дослал патрон в патронник. В тишине ночи оглушительно лязгнул затвор автомата.

Эффект неожиданности привел нарушителей в растерянность, лишив на какое-то время способности действовать. Тяжелый баул, а за ним небольшой рюкзак покатились с вершины угольной горки прямо к ногам часового.

– Ко мне, – потребовал Чернышев, решив довести до конца начатое дело.

На его призыв отреагировал нарушитель, находившийся с самого начала на территории отряда. Начал медленный спуск. Чужак же остался на месте, затаившись, в надежде, что не замечен.

– Земеля, ты чего? Свои же! – нагловато бросил часовому приближающийся.

– Оппаньки, Чернышев! – изумленно воскликнул нарушитель.

Пришла очередь удивиться и Лешке. Перед ним стоял вездесущий Яцук, по-обычному нагловато-развязный, самоуверенный.

Лешку внезапно озарило, словно видение радуги. Яцук, человек с уголовным прошлым, смертельно опасен. Пойдет на убийство, лишь бы «выйти сухим из воды». Случай в хлеборезке для него прошел безнаказанно благодаря молчанию Алексея и Груздя. Их равнодушию. В отличие от Жантимирова он не поблагодарил своих спасателей ни действием, ни словом. Наглость для него служила способом самоутверждения, а совесть, как религия для атеистов, «опиумом для народа». Не являлся авторитетом и часовой, считающийся «неприкосновенным лицом», защищенный государством. Алексей Чернышев угадал главное: шпана боится одного – смерти! Годки такая же, только казарменная шпана, стремятся к получению удовольствия, которое возможно только при жизни. Загробный рай циники не признают. Они желают жить сейчас, сегодня.

Не тратя времени на пустые слова и увещевания, часовой поднял дуло автомата вверх. Ровно за три метра от приближающегося противника, военно-морскому глазомеру не зря учили радиометристов, нажал на спусковой курок.

Как удар молота по стальному листу, прозвучал хлесткий выстрел. Яцук моментально отреагировал, став подобно столбу. Страх сковал нарушителя, а часовой тем временем направил дуло автомата прямо ему в грудь. Куда только подевалась развязность одессита! Лешка впервые увидел его заискивающим, покорным, как Гущин перед годками в каптерке.

Скоро со стороны караулки послышались торопливые шаги. Затем, в свете единственного фонаря, показались силуэты спешивших на помощь военных. Впереди, на ходу застегивая шинель, бежал начальник караула лейтенант Веснин. Первый вопрос его адресовался не к часовому:

– А что здесь делает курсант Яцук?

Ответ будет получен в самые короткие сроки. Тайны в обществе создают люди, они их и раскрывают. Расследование происшествия, которое проведет Комиссия под председательством капитана третьего ранга Зайцева, выявит многократные факты воровства продуктов питания из столовой войсковой части 25025. Как и кто их обменивал на спиртное и деньги у неустановленных гражданских лиц. Улики, в виде тушенки с сахаром и рюкзака с водкой, убедительно свидетельствовали. Фигуранты дела признали вину и без огласки вышестоящего начальства были наказаны. Яцук получил десять суток губы. Архангельская гарнизонная гауптвахта славилась суровыми порядками. Исправившимся, по мнению тамошнего коменданта, считался военнослужащий, стерший до основания каблуки. Сторонник муштры заставлял арестантов с утра до поздней ночи маршировать на цементном плацу. На внутренней стене белого забора губы красовался справедливый лозунг: «Строевая подготовка военнослужащего – основа дисциплины и порядка!»

Выяснилась и роль в этой истории замкомвзвода Жантимирова. Под его прикрытием происходила передача ворованных продуктов в дни несения им караула. Замкомвзвода не случайно создавал атмосферу попустительства среди караульных, когда часовому не рекомендовалось задерживать самовольщиков. Выявился другой участник ОПГ. Хлеборез Груздь, готовый расстаться с жизнью по причине личной ответственности, оказался вором. Именно он доставал в столовой продукты для обмена на водку. «Совестливый» Груздь при этом проявил себя настоящим артистом. Флегматичный добряк разыграл спектакль с собственным повешением только затем, чтобы отвлечь внимание требовательного дежурного по столовой, мичмана Матюга, и тем самым скрыть пропажу порции сливочного масла и сахара для целого взвода.

Единственная тайна, которую шепотом обсуждали в курилках курсанты учебки, оставалась неразгаданной. Ее существование ставило под угрозу внутренний порядок, заведенный годками. В коллективе срочников завелся информатор! Другого объяснения осведомленности Комиссии не имелось. Слишком быстро она провела расследование и выявила суть происходящего. Подозрение падало на курсанта Яцука. Хотя не исключали самого Жантимирова, известного специалиста по компромиссам. Мужское общественное мнение такого человека ставило на одну доску с вором, что на флоте традиционно считалось несмываемым позором.

Жантимиров перед разжалованием все же успел подпортить характеристику курсанта Чернышева. Объявил – как впоследствии оказалось, единственное за все время двадцатипятилетней службы, – наказание, зафиксированное в служебной карточке военнослужащего: «выговор за разговоры в строю». Спровоцировал разговор тот самый Яцук, рожденный, подобно лесному «Лешему», вредить людям.

Сдав «на отлично» выпускные экзамены, Чернышев получил последнюю в учебном отряде увольнительную. Из ротной канцелярии позвонил Насте, предупредив о предстоящей встрече. Не имелось телефонной будки на территории отряда. Однако комсомольскому активу позволялось не только получить раз в неделю увольнительную, но и воспользоваться служебным телефоном. Привилегии не только портят, но и помогают.

Следующий день начинался с приятных неожиданностей. Физзарядку проводил Студент вместо зам-комвзвода. На его погончиках красовались две желтые лычки старшины второй статьи. В девять часов вызвали к командиру взвода, где лейтенант Веснин, загадочно улыбаясь, персонально вручил у вольняшку. До следующего дня! «Видимо, приехал отец, давно обещавший проведать», – решил Алексей. К горлу подошел предательский комок жалости к самому себе от того, что снова приходится выбирать. В этот раз среди самых близких людей – родителей и любимой. Хорошая новость не бывает единственной. Она, как девушка, капризна, но желанна.

На выходе из КПП, под заснеженной елью, стояла Настя! Согреваясь, пританцовывала, переступая с ноги на ногу, похлопывая белыми варежками. Лешка стремительно рванул навстречу, забыв про коварство кожаных подошв флотских ботинок. Естественно, поскользнулся на затвердевшем снегу, но удержался от падения. Инерция разбега привела его в Настины объятия. Голова кружилась от нахлынувших чувств, звонкого смеха и сладкого запаха ее волос, солнечного февральского утра. Зашитый в слюнявчике крестик легонько кольнул шею, подталкивая к более смелым действиям. Долгим поцелуем, не стесняясь окружающих, приник к ее губам. Эмоционально, на одном дыхании! На мгновение почувствовал, как улетает в Космос.

Приземление с Небес оказалось удачным. Настя легонько оттолкнула от себя не в меру разволновавшегося моряка. Перехватив инициативу, взяла под локоть, весело крикнув в ухо:

– Уймись, дурачок! Идем ко мне в гости!

Если сказать о его удивлении, то не сказать ни о чем. Предложение прозвучала так неожиданно, что парень на доли секунд потерял слух. Подобное случается при первом посещении барокамеры, когда давление жмет на перепонки. Спасает продувание: пальцами зажимаешь нос, а ртом вдыхаешь воздух. Он давит на перепонки, создавая внутренне давление.

На улице, названной в честь героической Беломорской флотилии, в деревянном двухэтажном доме их уже ждали. Лешка угадал еще в подъезде и даже определил дверь квартиры, откуда исходили вкусные запахи испеченного хлеба. Бывший хлеборез не мог ошибаться. С момента встречи с Настей не покидало чувство ожидания чего-то важного, что перевернет всю его жизнь. Пришло время сбыться мечте, ставшей наградой за перенесенные испытания.

Дверь открыла низенькая полненькая женщина, похожая на сочное осеннее яблоко, с ямочкой на округлом подбородке. Поспешно вытерев запачканные мукой ладошки об синий фартук, первой протянула руку для приветствия. Лешка бессознательным движением ответил. Остатки прилипшего теста приятно щекотнули пальцы. В коридоре с обоями под красную кирпичную кладку, при свете лампы, с любопытством рассматривал лицо хозяйки. Он сразу определил в ней Настину маму. Нежная линия губ, ласковый взгляд серых глаз и огненные волосы делали ее копией Насти. Разве что у дочери более резкие черты лица, а в фигуре отсутствовала мамина полнота.

Не успел осмотреться в новой обстановке, как в комнате появился мужчина, одетый в домашнее трико и красную футболку. Лешке показалась знакома его прическа с зачесанными назад жесткими черными волосами. В них белыми ниточками выступала седина.

– Познакомьтесь, – смущенно проговорила Настя, – мой папа. – Шепотом, с чувством, добавила: – А это Леша.

– С Алексеем Николаевичем мы, дочка, знакомы.

Лешка вскочил, вытянувшись по стойке «смирно». Со стороны они смотрелись комично. Один в спортивном костюме, другой в матросской форме и на ногах одинаковые белые домашние тапочки.

– Миша, приглашай гостя пить чай с пирогами, – разрядила обстановку Настина мама.

– Конечно, брат, Наташа испекла твои любимые, с маком, – лукаво подмигнул капитан третьего ранга Зайцев, положив по-товарищески на плечо курсанта тяжелую комиссарскую руку.

После горячего чая с пирогами замполит пригласил Лешку на квартирную площадку перекурить. Здесь и состоялся разговор, определивший судьбу простого парня, написавшего в биографии социальное положение – «из рабочих». Отец работал в милиции инспектором уголовного розыска, а мать продавцом в магазине «Ткани». Сам разнорабочий цеха щитового паркета деревоперерабатывающего завода. Другой профессии, разве что радиометрист, не имелось.

– Понимаешь, брат, – объяснял Зайцев, смачно затягиваясь сигаретой, – имеется в тебе искорка, означающая не доброту, которая часто хуже воровства. Душевность и искренность – качества, необходимые политработнику. Людей, брат, одними лозунгами не поведешь. Они сначала тебя спросят: «А сам-то ты, милый друг, веришь, за что призываешь?» Обмануть в нашем комиссаровом деле можно только один раз! Народ узнает, не простит. Не тебе лично, а партии.

Притушив о консервную банку, используемую в виде пепельницы, окурок, продолжил:

– А коммунистическая партия и народ, брат, едины! Такие, как ты, нужны партии, военно-морскому флоту. Характерные, умеющие постоять не только за себя, но и за товарищей. Ставящих, значит, коллективное выше собственных хотелок. Думаешь, придумываю, завлекаю? Нисколько! Два года служу здесь, после атомохода, а подобный разговор провожу всего лишь с третьим курсантом.

Лешке никто и никогда не говорил таких приятных слов. Оказалось, он представляет особенный экземпляр, не похожий на других. Подкупала и в то же время настораживала прямолинейность замполита. На память пришла поучительная басня Крылова о «Вороне и лисе», когда у вороны «от похвал вскружилась голова», а от радости «в зобу дыханье сперло».

Зайцев молчал, ожидая реакции на сказанное. Лешка, собравшись, с откуда только взявшейся дипломатичностью заговорил совсем о другом, важном, без чего не мог дать ответ:

– Вы знали о ночных проделках годков, издевательствах замкомвзвода. Каждодневно. Лишь на занятиях мы от его унижений могли отдохнуть. Не лично вам высказываю, а в вашем лице всем офицерам отряда. Мы же пришли служить, как вы говорите, «народу и партии», в надежде на порядок, веря в «священный долг каждого гражданина». На улице мы сами порядок поддерживали, как умели. Слабых не обижали, хулиганов придерживали. Придя на службу, надеялись на офицеров, как авторитетов, выше уличных. Что же получилось? Нас самих нужно защищать на службе от своих же военных! Не хочу быть офицером-обманщиком. Партия куда вдруг подевалась? На съездах осталась? Бабушка у меня Богу молится, «Спаси и сохрани» приговаривает каждое утро. Не помог ей Бог ничем, точно знаю. Надежду на лучшую долю обещает, и она верит. Да еще священник индивидуальную работу с каждым прихожанином проводит. Словом помогает, словом и наказывает. Партия также поощряет и наказывает, только не в будущем, а в настоящем времени. Может, например, рекомендовать в тюрьму посадить… Или же, как отца моего хотели из партии исключить и с любимой работы выгнать. Единственную квартиру собирались отобрать! За наговор, что взятки с шоферов брал. Поверили анонимке. Хорошо, милицейский замполит смелым оказался, справедливым. Не побоялся встать на сторону простого участкового. Или родителей деда раскулачили! Отобрали имущество и с семьей отправили жить в Сибирь. На выживание в голое поле. Бог ничего плохого, в отличие от вашей партии ни мне, ни моей семье не сделал.

– Вот за это тебя и ценю: за честность, стремление к справедливости и желание самому разобраться. Видишь, нашелся все же коммунист-замполит, вставший на защиту отца! Мир не без добрых людей. Про Бога вспомнил, это по незнанию. Ленин еще на III съезде Российского коммунистического союза молодежи в 1920 году разъяснил подобные заблуждения. «Коммунисты и комсомольцы, – говорил он, – в бога не верят, потому что от имени бога говорило духовенство, говорили помещики, говорила буржуазия, чтобы проводить свои эксплуататорские интересы». Управляли людьми именем бога, а на самом деле занимались надувательством! Партия, в отличие от церкви, живой, а не закостенелый организм.

Не убедили Лешку доводы замполита. Замалчивались годы репрессий. Другое дело война с немцами! Жертвы и величие Победы не скрывались, а наоборот, ставились в пример. Не понимал, с какой целью свергли Бога и на его место поставили Партию.

– И насчет офицеров ты прав. С ними, как со старослужащими, нужно работать. Не все умеют воспитывать подчиненных, а такие как лейтенант Веснин и не хотят. Необходима, брат, профессия воспитатель! В том числе и для взрослых. Иначе получится не государство, а дозиметр, фиксирующий лишь мощность радиации на лодке. В моей службе случилась авария по причине «человеческого фактора», от которой пострадали люди. Я хватил хорошую дозу, оттого и служу на берегу. Утечка радиации произошла не сама по себе, а по причине разгильдяйства. Необходим человек, объясняющий, а если требуется, и наказывающий технократа-оператора. Того, кто обслуживает атомный реактор. Одним страхом невозможно заставить человека работать добросовестно. Все равно, что раба из-под палки. Пока стоит надсмотрщик, работает, а отойдет, портит имущество хозяина. О необходимости индивидуальной работы с людьми знали в древности, так, в стихе из Соборного послания апостола Иуды предупреждается: «К одним будьте милостивы, а других страхом спасайте». Такие, брат, особенности партийно-политической работы на флоте, потому как дело имеем с грозным оружием и современной техникой. Не до пережитков прошлого в виде религии. Нам доверено Отечество защищать!

Простое объяснение сложных вещей не убедило восемнадцатилетнего парня в необходимости выбора новой профессии. Не подкупило и выдернутое из царских времен слово Отечество, как символ российской империи. Для него она, империя, была пустым звуком. Требовалось проверить степень доверия замполита, его искренность.

– Товарищ капитан третьего ранга, скажите…

Зайцев заметил его сомнения, обратившись доверительно:

– Алексей Николаевич, знай, в лодке под водой нет делений на национальности и веру, есть одна религия и национальность – подводник. Будь уверен, наш разговор останется строго между нами, подводниками.

Лешка уловил намек о его будущей службе, о чем объявят через несколько дней в приказе по учебному отряду. Замполит не случайно определил его в подводники. Сбывалась очередная мечта по воле случая, который время от времени представляется каждому человеку. Вместе с тем сознание требовало получить внятный ответ на сложные вопросы.

– Скажите, Жантимиров или Груздев раскололся, раскрыв подноготную воровства продуктов в отряде?

Имя предателя не давало покоя ни ему, ни другим курсантам учебки. Назовет замполит Жантимирова, Лешка поверит в существование возмездия. Другая фамилия поколеблет веру в справедливость, потому как зло требовало наказания.

– Информатора, по-твоему, предателя, называть, конечно, не следует, – не смутившись от неудобного вопроса, спокойно проговорил Зайцев, – но тебе скажу, предупреждая, что месть и ревность последнее дело. Не мужское. Подлецам, конечно, нет прощения, и возмездие их со временем настигнет. Спешить не следует. Курсант Яцук всех сдал, как только узнал о доступных мне деталях его гражданской жизни. Прямо скажу, по лезвию бритвы парень ходил. Воровал, фарсовал, обирал пьяных на улицах Одессы. Такие смелы в толпе себе подобных, а в одиночку трусливы. Добра они не понимают. Спасти их возможно только страхом. Жантимиров не из их числа. Хитрый, честолюбивый, но не предатель. То, что ты не попал под его влияние, как Яцук, Груздев и многие другие, как раз говорит о твоих достоинствах.

До позднего вечера Настя с Алексеем оставались наедине и замечали потребность узнать больше друг о друге. Руки непроизвольно касались, создавая легкое волнение. Так же с необычайной легкостью происходило общение, когда не задумываешься о смысле и последствиях разговора. Радуясь, что тебя не только сльппат, но и понимают.

Наконец Настя спросила, понравилось ли предложение отца поступить в военно-морское училище?

Лешка чувствовал в ее вопросе личный интерес, догадываясь, что от его ответа зависят их дальнейшие отношения.

О жизни и службе морских офицеров не мог знать, разве что из приключенческих и исторических книг. Герои открывали новые земли, боролись с врагами. Пройдя через трудные испытания, всегда достигали поставленной цели. Поучительные истории пропагандировали отвагу, честь, любовь к Родине. Четыре месяца службы заставили по-другому посмотреть на бумажные образы положительных людей. В настоящей, а не придуманной жизни они являлись вредными и неосуществимыми. На их место приходили осторожность, выдержка, терпеливость. На ощупь, словно продвигаясь спросонья в темной комнате, определил ранее не известные качества. Не месть, а неотвратимость наказания; не безрассудная смелость, а тщательный расчет; не всезнайство, а профессиональная компетентность. Секрет справедливости открылся ему в неравнодушии, в умении не пройти мимо беды и радости других людей. Не знал тогда, что наличие в одном человеке данных достоинств приводит к заслуженному авторитету. Создать подобное в себе, отстоять есть настоящий подвиг! Именно на флоте узнает о героях, которые ценой собственной жизни исправляют преступную халатность или трусость других людей. Потому с первых дней службы морякам вбивалась в головы мысль «делать свою работу так, чтобы за тебя не переделывать».