Текст книги "Авария в бухте Чажма"

Автор книги: Владимир Макарычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

В силу данной особенности человеческих отношений командиру не составило труда убедить офицеров принять негласную версию с «порчей» винта. Случившуюся в период нахождения корабля в штормовых условиях. Единственное – требовалось найти убедительное объяснение причины прогиба винтовой лопасти. При этом офицеры знали, что поломка являлась следствием касания дна при швартовке корабля в сахалинском порту Корсаков. Квалифицировалось такое явление опасным навигационным происшествием!

Находчивость неожиданно проявил замполит старший лейтенант Владимир Маркин, придумавший достоверную версию: «во время шторма с верхней палубы сорвало трап, который и повредил винт, находящийся под водой». По каким законам термодинамики тяжелый корабельный трап, подобно торпеде с головкой самонаведения, врезался под водой в винт, ни политрабочий, ни боевые офицеры объяснить не смогли.

Опытные командиры боевых частей, ломавшие с месяц головы над задачей, от души посмеялись над фантазией гуманитария. Между тем начальство торопило с оправдательной версией «загубленного винта». За неимением лучшего варианта единогласно доверились опыту замполита, только что состряпавшего акт списания пары баянов, черно-белого телевизора «Горизонт» и четырех гитар по причине заливания их морской водой вовремя шестибального шторма. Трагедия случилась именно в ленинской каюте, где волной был разбит иллюминатор. К акту списания прилагалось изложение героической борьбы секретаря комсомольской организации корабля за спасение культпросветимущества.

Замполита не зря учили психологии и методам пропаганды. Он хорошо уяснил правило: чем необычнее ложь, тем проще в нее поверить.

Между тем автобус плавно двигался вдоль буйной зелени придорожных тополей и раскидистых амурских лип. Ветерок лениво играл их листьями, из-за которых мелькало всходящее солнце. Алексей с беспокойством уточнил время. Стрелки ручных часов «Амфибия» показывали 7.35. Редкие в то время, они выдерживали давление на глубине до 200 метров и являлись поистине ценным подарком, которым награждали за отличную воинскую службу. На обратной стороне гравировка «Старшему лейтенанту Чернышеву А.В. от командующего Прим флот КТОФ». Алексей заметил, с каким восхищением посмотрел на его часы сидевший рядом молоденький старлей.

– С лодки? – спросил Чернышев, нарочно не убирая под рукав кремовой рубашки часы.

– Да, со «Щуки», – серьезно отвечал подводник. Видимо, для большей солидности своего положения добавив: – Вчера производили перезарядку активных зон двух реакторов, но что-то пошло не так.

Зная бесшабашность подводников, старпом-надводник с тревогой уточнил:

– С реактором проблемка?

– Да не-ет, – нарочито равнодушно отвечал старлей, – всего лишь крышка реактора легла негерметично, оказалось, электросварщики забыли под прокладкой крышки огарок электрода. Дело минутное, сегодня устраним. Плавкраном с плавмастерской крышку установим на место.

– Вручную что ли нельзя, методом лома?

Пришла очередь подводника высокомерно посмотреть на старлея-надводника, чтобы уложить на лопатки одним словом:

– Вес крышки 12 тонн!

– Во как! – уважительно посмотрев, удивился его грамотности старпом-противолод очник.

Показались огороды местных жителей с домиками-шалашами. На крыше одного из них сидела стайка трясогузок. Они в унисон ветру дрожали тонюсенькими ножками, похожими на спички. Алексею показалось их дрожание предупреждением прихода неприятностей. Тревоге было с чего появиться. Слишком напряженным обещал наступивший день. Больше всего беспокоила процедура вывода корабля из дока, которую будет проходить впервые.

Автобус выкатился из лесной дороги на открытую местность. Перед пассажирами открылась захватывающая дух картина, как на полотне художника-мариниста: за плоскими крышами редких двухэтажных домов поселка Дунай выглядывали высокие заводские краны, возвышающиеся над тушками атомоходов, как клюкастый аист над лягушками. За береговыми причалами начиналось светло-голубое море. Лучи солнца поблескивали на его поверхности россыпью золотистозеленых изумрудов. Небесное светило смешало краски леса, прибрежных скал, моря и береговых построек. Не дотянулось лишь до громады гигантского дока, возвышавшегося бело-коричневым небоскребом. Муравьями на его фоне казались домики рыбацкого поселка, расположенного на одноименном острове Путятин, что на другой стороне бухты Чажма.

Выходя из автобуса, Алексей мимоходом, словно его кто-то свыше просил, поинтересовался у попутчика:

– Как фамилия старпома на твоей лодке?

Он надеялся услышать имя своего товарища по архангельской учебке, Сашки Гущина, который служил ракетчиком на атомоходе, базировавшемся то ли на Камчатке, то ли в Приморье.

– Капитан третьего ранга Гущин, – и с нескрываемым почтением добавил: – Александр Евгеньевич.

– Выходит, вы пришли с Камчатки?

– Нет, с Ракушки, с неделю как в заводе.

База подводников в Заливе Владимира находилась на материке, недалеко от южной части острова Сахалин. Наряду с Камчаткой и Северным флотом этот район Приморья, граничащий с Сахалинской областью, приравнивался к льготным. Служба здесь шла год за полтора. Для холостяков, с пересечением границы льготного района, отменялся налог на бездетность. Шутники называли его «бугайским».

Алексею же стало грустно за свою «стремительную» карьеру, но товарищ не осудит, войдет в положение. Потом в подплаве звание идет на год-два быстрее, чем у надводников.

– Подожди, – остановил подводника, – черкну твоему старпому записку, передашь?

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – ответил с подчеркнутым уважением к возрастному старлею-надводнику. Догадался, что тот не случайно перехаживает в звании не меньше, чем два срока. Да и колючий взгляд выдавал повидавшего человека.

Письмо, написанное красивым каллиграфическим почерком с приглашением прибыть в гости на улицу Маши Цукановой в завтрашнее воскресенье от «карьерного старлея Чернышева к карьеристу капитану третьего ранга Гущину», перешло в руки подводника.

Умели и любили в те времена, по поводу и без него, морские офицеры ходить друг к другу в гости. Неслучайно появилась поговорка: «Если хочешь жить в уюте, спи всегда в чужой каюте».

Поднявшись на док, увидел свой корабль, стоявший в стальном сооружении, называемом кледью. Строительные леса убраны, соседний атомоход также готовился к выводу в море.

Вспомнил о долге, который ему не вернул замполит лодки. Обещал за набор фарфоровой посуды для кают-компании, который Алексей приобрел по случаю за «шило» на фабрике Владивостока, передать на эс-каэр пять настенных ковриков для офицерских кают. Ченьч (обмен) в те времена являлся обычным делом, потому как восполнял дефицит товаров и услуг.

Спешно поднявшись на корабль по единственной стальной лестнице, внимательно выслушал доклад механика, в том числе о закрытии всех забортных отверстий и горловин. Командир, капитан третьего ранга Писарев Алексей Иванович, также выслушал доклад старпома. Спортивного телосложения, с мощными бицепсами штангиста, Алексей Иванович грузно опустился в командирское кресло. Казалось, ничто не могло вывести из равновесия, но сегодня напряжение экипажа передавалось и ему. Скрывая возбуждение, капитан третьего ранга, подкрутив кончики усов, тихо скомандовал:

– Аврал! По местам стоять, из дока всплывать.

Будто по взмаху волшебной палочки на баке и юте (корме и носу) появилась немногочисленная швартовая команда в оранжевых жилетах.

Шлюзы дока открылись, и внизу забурлила поступающая вода. Как только открылся батопорт, означающий полное погружение дока, командир скомандовал старпому записать в вахтенный журнал время отрыва от килевой дорожки. Так дублируются на бумагу действия командира, имеющие цель обезопасить себя от непредвиденных чрезвычайных происшествий. Вахтенный журнал – документ строгой отчетности. Выполняя указание командира, Алексей каллиграфическим подчерком записал отданную команду, с тревогой вспомнив правило, по которому сей документ в случае навигационной аварии вместе с картой навигационной прокладки, курсограммой и эхограммой опечатываются командиром корабля и хранятся для предъявления их при разборе аварии. Чего, естественно, сделано в начале лета не было.

Краем глаза заметил бело-коричневый силуэт буксира, заходившего в док для вывода корабля.

Непростые маневры с буксиром и последующая заправка на рейде бухты Чажма с танкера проходили штатно. Ритмично урчали дизеля, монотонно сопели насосы, перегоняя по черным трубам топливо. Моряки, соскучившись по настоящей работе, деловито сновали по левому шкафуту. Безветренная погода успокоила море, где на поверхности пребывал полый штиль. Завод и поселок предупреждали о позднем пробуждении одинокими сигналами автомобиля глухим шумом работающих грузовых кранов.

Алексей вместе с механиком Сергеем Федоровым с левого шкафута наблюдали за слаженными действиями «маслопупов». Федоров время от времени, называя моряков по имени, по-дружески подсказывал необходимые действия при заправке. Старпома не могло не покоробить такое панибратское отношение с подчиненными, но и замечание сделать авторитетному командиру электромеханической боевой части считал некорректным. Существовала система негласной зависимости всех корабельных служб от боеспособности БЧ 5. Куда же деться без электроэнергии и движения? Их деятельность всегда связана с угрозой пожара и взрыва, затопления. К тому же была вероятной возможность нарваться на взрывной характер капитан-лейтенанта, у которого последнее время не ладились отношения с женой. Ходили слухи о ее любовной связи с Васькой Рыжим, матросом-срочником, служившим водителем у всесильного начпо бригады Ивана Кузько. Ваську прозвали «рыжим» из-за веснушчатой рожицы, придававшей его обличию наглое и дерзкое выражение. Ему было с кого брать пример. Кузько вел личную жизнь совсем не монашескую, как требовали партийные правила. В окна его квартиры частенько прилетали приветы от ревнивых лейтенантов в виде булыжников.

Впрочем, личная жизнь офицеров, в отличие от замполитов, командиров не интересовала, если не мешала службе.

Подошел лейтенант Бондарь. Его лицо, испачканное мазутом, сливалось с черным промасленным комбинезоном. Похожий на грецкий орех, с накаченными бицепсами, мялся в сторонке, пока механик обратит на него внимание. Отчего-то физически развитые люди имеют свойство стесняться своей силы. Хотя первые впечатления часто обманчивы. Этот «крепкий орешек» лишь внешне походил на тихоню. На четвертом курсе училища влюбился в своего преподавателя, старше на пятнадцать лет. Женщина-доцент кафедры математики вопреки логике формулы любви, предупреждающей о скоротечности химии чувств, бросила мужа и вышла замуж за настойчивого курсанта. Жили бездетно, но в любви. Бондарь всякий раз ждал схода на берег, словно первого свидания с любимой девушкой: тщательно гладил форму, брился до синевы опасной бритвой, записывал ежедневно свои чувства на бумагу, чтобы представить супружнице в качестве доказательства своей верности.

– Лейтенант Бондарь, докладывайте, – подчеркнуто уважительно обратился командир БЧ-5 к подчиненному. Командира трюмно-моторной группы офицеры уважали за чуткость, профессионализм, простоту. За моряков он стоял горой. Подчиненные его никогда не подводили. Случилось то, что называют сознательной дисциплиной, основанной на взаимном уважении командира и подчиненных.

– Сергей Михайлович, первая топливная цистерна наполнена, бункерование закончено, прошу разрешения убрать шланги, сепараторы…

– Добро, – ответил механик, пожимая в знак благодарности маркую руку лейтенанта.

Через пятнадцать минут, перевыполнив все нормативы, подчиненные Бондаря очистили левый шкафут от своих принадлежностей.

Скоро танкер начал движение на выход из бухты Чажма. За ним медленно последовал СКР-46.

Как только корабль миновал траверз дока, на море появилось легкое волнение, предвестник большой воды. За островом Путятина начиналась бухта Абрек, за ней залив Стрелок, где стояла родная противолодочная бригада.

Юркий замполит успел по внутренней трансляции провести краткое информирование личного состава. Увлекательно рассказал об истории этих мест, названных в честь одноименных клиперов русского флота. Чернышев узнал интересную деталь. Оказалось, ранее эти места имели французские названия. Так, залив Стрелок именовался Порт Луи. Сумела Россия вовремя освоить Приморье, на лет пяток опередив жадную до заморских колоний Францию.

С чувством выполненного долга замполит занял место на ходовой рубке. Штурман, славившийся тонким флотским юмором, поблагодарил старшего лейтенанта за интересный рассказ. Показывая знания истории, между делом уточнил:

– Про вице-адмирала Евфимия Васильевича Путятина, возглавлявшего дипломатическую миссию в Японии и подписавшего первый договор о дружбе и торговле с Японией в 1855 году, хорошо известно. Не подскажете, после службы на флоте он возглавил министерство царских богаделен или народного просвещения?

Замполит уловил тонкий подвох и как мастер компромиссов тут же нашел выход:

– Да будет вам известно, в те времена богадельни входили в состав Министерства народного просвещения и образования.

Находившиеся на ходовом напряглись в ожидании намечавшейся юморной дуэли.

В это время за кормой раздался сильный хлопок, похожий на упавший в воду многотонный кран. Его услышали все, кто стоял на мостике корабля. Через минуту к борту движущегося малым ходом корабля приблизился торпедолов, несшийся на полных парах из бухты в сторону моря. Бело-голубой флаг гитарной струной натянул ветер.

– Товарищ командир, – взволнованно доложил сигнальщик, – торпедолов просит принять на борт пассажира.

Чернышев обернулся. За кормой оставался поселок Дунай. Сожалел о несостоявшейся встрече с другом Сашкой Гущиным. Утешал, что со старлеем-попутчиком передал письмо – приглашение в гости к себе домой, в «Техас». Завтра, в воскресенье.

За размышлениями не придал значения поднимающемуся над поселком необычному желтовато-серому облаку, похожему на огромный гриб-лисичку.

8

На открытом мостике торпедолова штурвалом управлял человек, похожий на настоящего морского волка. Хорошо загоревшее и обветренное солеными ветрами лицо моряка резко отличалось от четверки бледнолицых мужчин, стоявших рядом с командиром катера. Синие брюки и тропическая пилотка с козырьком по сравнению с пляжной одеждой из шорт и футболок пассажиров еще больше подчеркивала его мужественный вид. Правда, наличие округлого брюшка выдавало в нем любителя сладкой жизни.

– Моряк без пуза, что баржа без груза, – с завистью отметил шутник штурман, с тоской добавив: – Суббота, самое время для морской прогулки, пока погода позволяет. К вечеру пойдет дождь.

Штурман не мог ошибаться. По должности отвечал не только за прокладку пути корабля, но и за погоду. Гидрометеорологическую справку готовил ежедневно.

Штурман знал командира заводского торпедолова. За время стояния в доке пару раз выезжал на катере «размяться». Ушлый мичман Яцук наладил дело по обеспечению офицерского досуга. Подводники, оказавшиеся в заводе временно без семьи, щедро платили за рыбалку вблизи острова Путятин самой ценной на флоте валютой – «шилом». Заводское начальство не мешало шаловливому мичману. С его помощью многочисленные проверяющие, шефы, партийные и комсомольские начальники, несмотря на режимность территории, вывозились на морскую прогулку. В узких кругах ценились связи, приобретенные таким способом. Именно в те годы потребительская психология, публично осуждаемая, становится образом жизни местной элиты.

– Красота! Голубое море, солнце, холодное вино, женщины, – продолжил томно вздыхать штурман, провоцируя на послабление дисциплины. Словно услышав его призыв, из носовой каюты катера показалась женская белокурая головка. Помахав призывно белолицым мужчинам, так же неожиданно, как появилась, скрылась в надстройке.

Чернышев, всматриваясь в коренастую фигуру человека в желтой рубашке с мятыми мичманскими погонами, находил схожесть с одним из своих старых знакомых. Алексей знал, что редко, но с персонажами из прошлого иногда приходится встречаться. Скомканным одеялом показалась собственная жизнь. В многочисленных складках ее таились свои секреты, истории. Все они были по-своему значимы. Вот и командир катера напоминал одного из отрицательных персонажей архангельской учебки.

На самом деле за штурвалом «прогулочного торпе-долова» стоял тот самый Яцук, которого часовой курсант Чернышев арестовал во время несения караула при попытке передать за забор ворованные продукты. В этот раз их пути пересеклись косвенно, но не случайно. Источник прошлых мелочных проблем, ушлый Яцук, только что сотворил трагедию. Об этом пока не знал ни он сам, ни Гущин, который несколько лет назад помог бывшему сослуживцу по учебке устроиться на военный завод в поселке Дунай.

Высадив пассажира, оказавшегося бригадным особистом, катер с отдыхающими скрылся за лесистым мыском острова.

Проверяющий, к радости командира и офицеров, ограничился беседой с замполитом по поводу причин повреждения лопасти винта. Старший лейтенант Маркин сумел убедить его в собственной версии, причиной которой являлся сорвавшийся во время шторма трап. Опытный контрразведчик не мог уйти, не определив виновного. Пришлось командиру и заму согласиться с его логикой о том, что трап упал в море из-за плохого крепления на верхней палубе. Данное имущество находилось в ведении корабельного боцмана, но для наказания требовался объект посолиднее.

– Кто по Корабельному уставу отвечает перед выходом в море за надежность крепления груза и всех предметов на верхней палубе? – задал не требующего ответа вопрос, до того он был всем понятен.

Так старпом Чернышев оказался приговорен к скорому наказанию. А с ролью инквизиторов успешно справились, без всяких штабных комиссий, два представителя карательно-воспитательных органов – замполит и контрразведчик.

К этому времени «сорок шестой» начинал швартовку к бригадному пирсу. Часы на командирском мостике показывали 14.00.

В расчетной точке старпом Чернышев развернул корабль кормой к причалу, выравнивая корпус активными рулями. Алексей Иванович с высоты командирского кресла, подобно полководцу Кутузову, наблюдал за действиями своего первого помощника. Чернышев имел заслуженную репутацию мастера швартовки, а Писарев принадлежал к типу начальников, доверяющих подчиненным. Имелась еще одна причина, по которой командир поощрял стремление старпома «к ручкам машинного телеграфа».

Алексей Иванович принял предложение командования перейти военным советником во Вьетнам. Денежная и перспективная должность. Главное, без любимого личного состава, «которого куда ни целуй, всегда жопа». Назначение обещало случиться буквально на днях. Суеверие мешало ему объявить о столь радостном событии, но замену себе готовил. Чернышев, скорее всего, не догадывался о планах командира и оказанном доверии.

Когда до причала оставалось метров тридцать, Чернышев поставил ручку машинного телеграфа на «Средний назад!». Данная команда с ходового мостика автоматически поступила в ПЭЖ, на пост управления главным двигателем. Корабль начал набирать задний ход. В это время штурман буднично доложил:

– Время отдачи якоря.

– Отдать якорь, – продублировал старпом, тут же поставив ручку телеграфа на «Стоп машина».

Двигатель застопорился, а корабль продолжал по инерции движение кормой к причальной стенке. Отданный якорь с каждой секундой уменьшал скорость корабля.

Алексей горделиво раздвинул затекшие от напряжения плечи, заметив одобряющий взгляд строгого командира. В эти минуты подобно парящему в небе соколу любовался сам собой и дразнил соперников возможностями и умением.

С юта начали поступать доклады о расстоянии до пирса. Алексей, в доли секунд рассчитав скорость инерции, скомандовал вахтенному подруливающих устройств:

– Малый вперед! Прямо руль! – И резко-властное: – Стоп!

Корабль остановился в 6–8 м от пирса.

– Якорь-цепь не задерживать, подать кормовые, – отдавал последние команды старпом перед окончательной постановкой корабля на свое место.

– ГКП-бак (главный командный пункт), – вдруг в «каштане» прозвучал тревожно голос командира баковой партии, отвечающей за якорь.

– Правая якорь-цепь ушла, – с дрожью в голосе доложил лейтенант Аркадий Толстой.

– Как ушла? – переспросил Чернышев, не имея возможности с мостика видеть происходящее в носу корабля. Его главной заботой являлась причаливающая к пирсу корма.

– Совсем ушла. С якорем, – печально ответил Толстой.

– Лев Николаевич, повторите доклад, – наконец вмешался в швартову до этого пассивно наблюдающий Писарев Алексей Иванович, от переизбытка чувств назвавший лейтенанта именем великого русского классика.

Данный экспромт оценил лишь штурман:

– Не военный корабль, а литературная гостиная: Писарев, Толстой, Чернышевский…

Постоянный его оппонент-замполит не удержался и парировал выдержкой из классика марксизма-ленинизма:

– «О чем так долго говорили большевики, совершилось».

На мостике поняли намек о скором привлечении к партийной ответственности виновных уже второго аварийного происшествия подряд.

Опытные моряки разгадали оплошность «салаги лейтенанта», который вовремя не застопорил якорь-цепь и она вылетела из клюза на всю длину в море. Вместе с якорем.

Командир «казнить» никого не стал, а всю вину за навигационное происшествие в докладе комбригу и оперативному дежурному флотилии взял на себя.

Нужно было срочно где-то доставать якорь Холла, у которого срок эксплуатации, в отличие от якорь-цепи, не вышел. Со списанных боевых кораблей снять их оказалось невозможно. Задолго до отправки «на иголки» за тяжелыми якорями выстраивается очередь из организаций, желающих показать свою принадлежность к флоту.

Не успел корабль пришвартоваться, как особист первым шмыгнул на берег, потеряв всякий интерес к «винту и трапу» и только что утопленному якорю. По его загадочному поведению Андрей Маркин понял: где-то случилось серьезное происшествие.

Субботнее время показывало 17 часов вечера. Старшим на борту оставался старпом и командир БЧ-2, «губитель якорей» лейтенант Толстой. «Сорок шестой» поставили в дежурство по ПВО, не успев прикоснуться к причальной стенке родной бригады. Женатики поспешили на сход. Замполит, переодевшись в гражданку, отправился к своему дружку Сереге Попову, замполиту соседнего тральщика.

Молодые старлеи напрасно думали, что незаметно миновали бригадное КПП. Не успели отойти метров пятнадцать, как дежурный вдогонку объявил о повышенной готовности, требующей всем оставаться на борту.

– Будем возвращаться? – спросил Маркин дружка.

– Не будем. Во-первых, мы уже официально за территорией бригады, во-вторых, сижу на корабле две недели. Яйца звенят, словно стальной корпус тральщика на гребне волны.

– Смотри не переломись, – хохотнул Маркин. – Две недели! Я месяц в чажменском доке без берега.

Товарищами стали в бригаде, а до этого учились в Киеве на одном курсе, но в разных классах. Особенности курсантской жизни предполагали объединение в малые группы. От трех до пяти человек. Так безопаснее хранить личные тайны, которых было не слишком много, но и не мало. В их число входили самоволки, доставка на территорию училища в рукаве шинели бутылки столового вина, во время воскресных танцев в клубе училища комнатка с ключом…

Попов ускорил движение в сторону шоссейной дороги Владивосток – Находка, хмелея только от мысли о предстоящей встрече со слабым полом.

Мало того что корабли часто выходили в море, еще и в базе неделями сидели на бортах то в одном, то в другом дежурстве. Больше всех доставалось командиру, старпому и замполиту. Для них три недели без берега – обычное дело. Некоторые от такой жизни стервенели, вымещая злобу на подчиненных.

Молодые офицеры находили единственное объяснение созданной флотским командованием системы изматывающей службы, при которой военный находится в постоянном напряжении. Таким способом поддерживается боевая готовность. С этим мирились, но мало кто выполнял до запятой все пункты Корабельного устава. Так с дисциплиной и самоотверженностью моряков уживались беспечность и фатализм. Возможно, в данном факторе устройства флотской службы скрывается причина халатности на море, приводящей время от времени к серьезным катастрофам и людским трагедиям. Электрические провода плавятся от непосильной нагрузки. Люди не исключение. Они теряют бдительность.

– «Старый», сбавляй скорость, до открытия кабака целых два часа, – недовольно пробурчал Маркин.

Действительно, слишком быстро миновали расстояние от базы до основной трассы.

– Вместо тридцати за пятнадцать минут, – резюмировал собственный рекорд замполит «сорок шестого».

От перекрестка до поселка Тихоокеанского путь лежал по обочине скоростной дороги, где можно поймать попутку или пешеходом добраться за минут тридцать. Андрей спешил прибыть к кафе «Дельфин» перед открытием и занять очередь. В субботний вечер обещал быть аншлаг в единственном гарнизонном увеселительном заведении, прозванном «Дельфинарием». К тому же накрапывал мелкий дождик, а штурман к вечеру обещал ливень. Его метеопрогнозы были точны, как денежный почтовый перевод.

Неожиданно перед холостяками притормозил, поднимая облако пыли, желтый «запорожец». За рулем компактного двухдверного авто сидел минер с СКР 46 старший лейтенант Федор Баранов, пассажиром старпом Чернышев, которого совсем недавно с легкой руки штурмана прозвали Чернышевским.

– Куда, бойцы политического фронта, – шутливо крикнул Баранов, – подвести?

В это время со стороны бухты Абрек выкатился бригадный грузовик с краном, устроенным в кузове. Громыхая разбитыми бортами, КамАЗ проплелся мимо.

– Собрались на боевую операцию по доставке краски или чего поважнее? – ответил вопросом на вопрос Баранова замполит Попов, заметив в кабине грузовика красную рожу бригадного тыловика майора Алексеенко. Злые языки объясняли вечно красное лицо «владельца служебных материальных ценностей» ночной работой чертей! С тучной фигурой майора днем они справиться не могли, а ночью легко вязали и опускали его голову в чан с кипящей водой. Суровое наказание за чревоугодничество и воровство не помогало. Обеспечить экипаж корабля всем необходимым довольствием перед длительным плаванием ему не удавалось никогда! Зато воскресные «пикники у маяка» бригадного и флотского начальства без него не обходились.

Сход на берег замполиту одобрил оставшийся за командира Чернышев. До утреннего подъема военно-морского флага. Маркин мысленно сопоставил стремительное убытие с корабля особиста со странным появлением на дороге «Чернышевского» и пришел к выводу об имевшем место тщательно скрываемом происшествии.

Маркин, пытаясь найти ответ на беспокоящий его вопрос, обратился к своему старпому:

– Куда на самом деле собрались, что случилось?

Чернышев, с опаской посмотрев на Попова, шепотом ответил:

– Комбриг приказал до утра решить вопрос с якорем. Едем в Находку. По данным сына начальника дальневосточной мореходки, перед ее входом точно такой, как у нас, якорь Холла.

– Где ты нашел сына начальника мореходки?

– Не дорабатываешь с личным составом, замполит, – усмехнулся Чернышев. – Федька Баранов и есть тот самый Сын! Слушай, поехали с нами?

Возбужденное состояние старпома передалось Маркину, но желание остаться на ночь с женщиной пересилило авантюрное предложение по воровству якоря, да еще в самом центре людной Находки.

– На нет и суда нет, – вошел в положение холостяка старпом, – исполни личную просьбу, зайти к Насте. Передай, что завтра к обеду буду дома. В гости придет Сашка Гущин. Она знает, что делать. Добро?

– Добро, – с облегчением от несбывшегося прогноза отвечал Маркин.

– «Старик», поехали! – прокричал коллега Попов, поймавший за это время попутку.

Маркин бывал в квартире старпома, в доме на улице Маши Цукановой. По делам корабельного женсовета, председателем которого являлась Настя. «Дельфинарий» располагался в одноэтажной пристройке их шестиэтажного дома.

Попов остался ожидать в подъезде. Очередь в ресторан занимать не требовалось. Она отсутствовала. Чилимские осадки могли затянуться до следующего утра. В отличие от гражданского населения, испугавшегося дождя, для желающих провести «размагничивание» моряков непогода не имела значения. Скорее наоборот, возбуждала еще большие надежды на томный вечер, который должен собрать противоположный пол с взаимными желаниями. Не распутством жителей портовых городов объяснялось такое поведение, а стремлением к любви и счастью, о котором мечтает каждый человек. Его-то всегда и не хватает.

У дверей квартиры на третьем этаже Маркина ожидал сюрприз. На его настойчивые звонки дверь не открывали. Андрей от досады задел носком ботинка дверной коврик, из-под которого показался согнутый надвое тетрадный листок. Явно послание предназначалось не ему, но любопытство взяло верх. Текст короткого письма озадачил замполита: «Любимый, ужин в холодильнике. Приду поздно. Вызвали в городскую больницу. У подводников в Дунае ЧП. Береги себя, милый».

Нехорошее предчувствие, не покидавшее его сразу после скорого убытия с корабля особиста, получило неожиданное подтверждение. Андрей спешно спустился к подъезду с мыслью возвращаться на корабль.

Попова в условленном месте не оказалось, а на улице потемнело от усиливающегося дождя.

Андрей догадался зайти в кафе и в полупустом зале увидел за столиком товарища. Он мило разговаривал с дамой, лицом на лет десять старше его, но фигурой двадцатилетней девушки. Так бывает, когда женщина компенсирует собственные недостатки выгодными достоинствами.

Из динамика магнитофона жалобно урчала песенка о потерянной любви: «Сегодня целый день идёт снег. Он падает тихо кружась. Ты помнишь, тогда тоже всё было засыпано снегом. Это был снег нашей встречи. Он лежал перед нами белый-белый, как чистый лист бумаги. И мне казалось, что мы напишем на этом листе повесть нашей любви».

Андрею Маркину шел двадцать пятый год, а считал себя старым холостяком, которому давно пора обзавестись семьей. В закрытом гарнизоне такая возможность предоставлялась разве что с разведенной женщиной, с чужим ребенком. Не желал себе подобной участи, хотя примеров имелось предостаточно и они не осуждались офицерским сообществом. Лучше, конечно, личную жизнь начинать с чистого листа. Правда, годы не страницы блокнота, их нельзя просто так вырвать.

Андрей предложил товарищу вернуться в бригаду, но слышавшая разговор женщина, назвавшаяся Зинаидой, не очень тактично вмешалась:

– Не секретничайте, весь поселок знает об аварии на атомной лодке в Дунае. – Многозначительно обведя полупустой зал ресторана, продолжила: – Семьи, имеющие машины, уже выехали в Находку и Владик. Береженого, говорят, бог бережет.