Текст книги "Авария в бухте Чажма"

Автор книги: Владимир Макарычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Моим друзьям-квумпарям 423 класса 1981 года выпуска, командирам противолодочного корабля СКР-46 Приморской флотилии 202 ВПК капитанам первого ранга Николаю Александровичу Курину (стихи Николая Курина) и Алексею Ивановичу Писаренко, выпускникам «архангельской учебки» капитану первого ранга Валентину Николаевичу Кидалову и матросу Саше Гречухину.

Встреча с однокашниками по киевскому морполиту по случаю сорокалетия выпуска привела к любопытному наблюдению: с годами тянет в прошлое, особенно бывших военных.

Объединяло нас пережитое. Вместе с флотом и страной взлетали и падали. Теряли товарищей и смыслы, но не веру в возрождение Родины. Многие, как часовой на посту, застыли в ожидании смены. Только разводящий забыл на лет тридцать о своей обязанности менять караул, состоящий из «инженеров человеческих душ». Так называли партийных и политических работников в Советском Союзе. С возрождением в составе Вооруженных сил России военно-политических органов появилась надежда о востребованности знаний и опыта бывших политработников. Не следует, конечно, идеализировать их роль и значение. Были и недостатки: глупости, приукрашивания, чрезмерная политизация и коллективизация. При этом всегда находились неравнодушные, бескорыстные, самоотверженные на которых и держался авторитет комиссаров.

Часть первая
АРХАНГЕЛЬСКАЯ УЧЕБКА

1

Осень 1976 года для Лешки Чернышева, проживающего в районном городке русско-центральной области, началась с призыва на военную службу.

На проводы мама поставила на стол огромную тарелку любимого лакомства, толченой картошки с хорошим куском сливочного масла посредине. Таяние масла, подобно снежной шапке ледника в пустыне, возбуждало аппетит гостей. Наконец водку разлили по рюмкам. Дядя Миша, капитан-пограничник и фронтовик, обведя присутствующих строгим взглядом, пожелал, что потребовал:

– Дослужись, сынок, хотя бы до ефрейтора, как твой батька.

Покровительственно так сказал, по-доброму. Офицером, навроде себя, конечно, Лешку не представлял. Гордым был. Народ одобрительно зашумел, словно закипевший самовар. Потом Алексей с Женькой Крюковым пошли к девчонкам, что снимали квартиру у его деда. В полумраке, до утра целовались, как последний раз. Дед все это время спал за фанерной перегородкой, ни о чем не догадываясь. Каждому возрасту свое развлечение.

Наутро Лешку встречал отец, держа в руках огромные ножницы. Отставной ефрейтор в эту минуту чувствовал себя не иначе, как командиром отделения:

– Пора собираться в военкомат, а ты, сынок, еще не стрижен. Армия начинается с уставного внешнего вида, все равно, что театр с вешалки.

Сидя на табуретке, с грустью смотрел на горку безжизненных обрубков, оставшихся от модной прически под «битлов». Опавшие волосы походили на пожухшую прошлогоднюю траву. То был сигнал о расставания с прошлым, как обязательным условием движения вперед.

На прощание наряд милиции позволил остающимся на родине друзьям раскачать автобус с призывниками. Подобная традиция родилась, наверное, от желания вытряхнуть старые отношения, бессознательно подсказать о начале новой жизни. Со многими пацанами больше никогда уже и не встретятся, но благодарность им за «уличные университеты» останется надолго. Именно в юношеские годы приобрел бесценные навыки поведения в мужском коллективе. Не зря на свете существует негласный закон, придуманный мужчинами для мужчин. На улице его зовут пацан-ским, в тюрьме – тюремным, на флоте – морским, на Севере – полярным… Нарушитель неминуемо теряет уважение, авторитет мужского сообщества. По сути, такой порядок отношений помогал сохранять человеческое достоинство, уважение к товарищам. Да и самому себе.

На областном призывном пункте новобранцев за день-два раскидали по командам и отправили эшелонами к местам прохождения службы. Лешка числился добровольцем и по этой причине наделялся особым статусом среди призывников. Ему доверяли. Могли отпустить в город купить сладости и свежего хлеба, сигарет. Знали, что вина в закрытую территорию не принесет. Дело в том, что этот среднего роста белобрысый паренек с вздернутым утиным носиком, несмотря на негероическую внешность, совершил поступок. Добился приема комендантом сборного пункта и заявил ему о желании служить три года вместо двух. Отказался от полученного распределения в элитные погранвойска, а попросил направить на флот. Да еще самый холодный, Северный. На самом деле воплотил в жизнь детскую мечту – стать моряком. Да и не все ли равно, где Родину защищать! Все родственники прошли Великую Отечественную. Смысл получался один: важно знать, что и кого защищать! На улице свою и друзей честь, на службе мирный труд советских людей, родных и близких. Одним словом, если знаешь объект защиты, то понимаешь ценность потери.

Несмотря на уважуху, и ему перепадало от строгих моряков в темно-синих обтянутых фланельках с треугольником черно-белой тельняшки на груди, съемным голубым воротником. Три белых полоски на гюйсе означали три великих морских победы, которые он никак не мог запомнить. Вот за незнание флотской истории получил свое первое наказание от старшины команды. Храпанец, удар указательным пальцем по лбу был не болезненным, но поучительным.

Дорога на Северный флот проходила через пересадочную станцию Вологда. На ноябрьском морозце будущим морякам-североморцам пришлось простоять часа четыре в ожидании эшелона до Северодвинска. Именно тогда услышал чудное название секретного города на берегу Белого моря, оказавшегося центром советского атомного судостроения.

Собралось несколько команд, построенных вдоль железнодорожного пути подобно сложенным в штабеля доскам для последующей сушки в печах. Еще вчера на деревообрабатывающем заводе, где он работал, их грузили на вагонетки перед входом в цех. Потом всей бригадой тянули метров тридцать по рельсам колыхающуюся громадину высотой до четырех метров, грозящую развалиться. Досок клали сверх положенного, нарушая технику безопасности. Зато суточную норму вьшолня-ли уже к обеду. На железной платформе, расположенной перед четырьмя огромными печами, груженную вагонетку заталкивали в сушильную камеру. Предварительно выгрузив телегу с готовой продукцией. Работала молодежь, а профессия называлась разнорабочий. Лешка с энтузиазмом принял повестку на службу как возможность поменять бесперспективное занятие.

Призывники, одетые в старые заношенные фуфайки и демисезонные куртки, мятые кепки и облезлые зимние шапки, походили на отряд бездомных тунеядцев, направляемый на принудительные работы. Греться в здание вокзала отпускали группами на пятнадцать минут. Про особую Алексееву заслугу перед Северным флотом забыли. Мерз наравне со всеми, да так, что слюна превращалась в сосульку.

Ночной Северодвинск встречал мокрым снегом. От железнодорожного вокзала шли пешком по улицам, похожим на ярко освещенные тоннели сказочного подземного города: темное небе, по бокам и под ногами мокрый, пепельного цвета туман. На зубах горький вкус перегоревшего каменного угля. Пар от дыхания, словно дым от сигареты, не сразу растворялся во влажном приморском воздухе. Отчего за колонной под сотню человек стелился еле заметный воздушный шлейф, похожий на огромный собачий хвост. С приподнятым настроением от перспективы служить в большом городе колонна призывников входила в открытые нараспашку железные ворота с двумя якорями на каждой створке. Красные звездочки залепились мокрым снегом, из-за чего разглядели их только на следующий день. Эмблема, ставшая привычной на долгие годы.

После короткого сна – скорый подъем. Умыться не пришлось, так как вода в умывальнике замерзла. Потом долго стояли на утреннем морозе. Невысокий матрос в мятой шинели с желтыми буквами СФ на погонах нудно объявлял распорядок дня. Он был не похож на подтянутых, в безукоризненно подогнанной форме моряков с призывного пункта.

Запомнились много раз повторяемые новые слова: дисциплина, устав, строевые и политические занятия, работы, прием пищи, переход только в строю. Покорно стояли под темным небом начинающейся полярной ночи. Тусклый прожектор слабо освещал территорию с четырьмя бараками и двумя большими палатками. У ворот часовой в желтом тулупе, с автоматом на груди. От сравнения с тюремным лагерем отличал разве что просьшающийся большой город, пугающе лязгая невидимыми машинами. Рядом находилась промзона судостроительного завода «Севмаш».

Осоловевших от неизвестности и холода призывников отправили на завтрак в палатку размером с дворовое футбольное поле. Помещение обогревали три железных печки так хорошо, что пищу принимали, сняв верхнюю одежду. Топили углем с пяти часов утра. Скоро отдельным новобранцам придется побывать в роли истопников. Тепло и пища становились важным условием новой жизни. Потому за место истопника развернулась нешуточная конкуренция. Особо отличился новобранец Яцук. Ему потребовалось всего два дня, чтобы втереться в доверие командирам и занять «теплое местечко». Шепотом курсанты передавали друг другу слух о том, что ушлый Яцук подписался приносить в каптерку старослужащим хлеб, масло и сахар на вечерний чай. Сам он был якобы главарем одесской уличной шпаны. На флоте скрылся от уголовного преследования и суда.

Именно в столовой впервые отметил замечательную особенность военной организации. Службе сопутствовали запахи! Разные, характерные для каждого вида деятельности. В палаточной столовке резкие, вкусноаппетитные, непременно отдающие хлоркой и свежим хлебом.

Самым приметным днем на службе – получение новой формы. Даже не сам факт, а запах. Он одинаков для всех каптерок армии и флота. Жаль, что не нашлось парфюмера повторить ароматы, присущие настоящим военным. Духи с запахами нафталина, шерсти, дегтя с кирзой, сигарет и перегара от каптера пользовались бы невероятным успехом! Молодежь, впервые оказавшись «в святилище» военного духа, получила вещевой аттестат. Розовощекий, веселый мичман-каптер рентгеновским взглядом снимал физические показания претендента на флотскую форму. Упершись руками на широкий прилавок, подобно капитанскому мостику, отдавал четко и громко команды суетившимся за его спиной помощникам, – пятьдесят восьмой, рост второй, головной убор пятьдесят шестой, размер сорок первый, сапоги…

Через три минуты на прилавке ровными пачками появлялось хрустящее белье. Мичман с важностью выкладывал кирзовые сапоги, комментируя, – голенища не обрезать, за порчу военного имущества дисбат!

Ушлым взглядом фотографировал растерянного получателя, выдавая заключительную фразу, – вдохнул, выдохнул, забрал. Свободен!

Счастливый обладатель флотского аттестата тут же получал под зад легкого пендаля от помощника каптера.

– Следую-ющий, – неслось глухим эхом за спиной счастливого обладателя канолевого обмундирования.

В казарме на укладку и примерку, переодевание два часа. За это время следовало не только примерить форму, пришить погоны, но свести до минимума ошибки каптера. Поменяться неподходящей по размеру формой. Как ни странно, каждый находил свой размер у соседа. Так Лешка и его товарищи по службе узнали о знаменитой флотской организации. В хаосе нашелся «распорядитель» из числа курсантов. Находчивый парень ходил между коек и «советовал», кому и с кем поменяться, подобно опытному спекулянту.

– Земеля, меряй шинель, – попросил заботливо, возбуждая доверие. Словно под гипнозом Лешка облачился в черное сукно огромной шинели, которое обернулось вокруг его тощей талии раза полтора. Рукава походили на боярский кафтан, чуть не до колен.

Новоявленный помощник хохотнул, обращаясь в толпу разбирающих вещи курсантов:

– Как пугало на огороде, посмотрите, не хватает кастрюли на голове.

После чего под одобрительное хихиканье новобранцев попытался нахлобучить на Лешкину голову новую шапку-ушанку. По уличным традициям подобное считалось унижением и требовало немедленного ответа. Не думая о возможных последствиях, со всей силы ударил кулаком в живот крепыша. Наступившая внезапно тишина означала удивление от смелости посмевшего нарушить воинский порядок. Драться на службе запрещалось. Противником был тот самый пронырливый одессит Яцук, который не сразу оправился от удара. Отдышавшись, зло выкрикнул, словно рык зверя:

– Ну все, пацан, ты приговорен!

Свою угрозу подтвердил жестом ладони, будто перерезая горло. Лешка скинул шинель и как ни в чем не бывало приступил укладывать вещи в рюкзак. Он преодолел трусость, выйдя победителем, но с испорченным настроением. В этот момент подошел долговязый парень, предлагая свою шинель. Лешка, не глядя в его сторону, мотнул головой в знак согласия. На удивление, каждому пришлись впору. Счастливые обладатели шинелей познакомились.

– Сашка Гущин, – важно назвался долговязый. С детским пушком над верхней губой – хотел произвести впечатление опытного бойца. Уселись рядом пришивать погоны. Гущин оказался земляк, с его района. Первый в своей жизни погон, не сговариваясь, пришили на спине шинели. По другую сторону плечевого шва.

То был северодвинский флотский экипаж, где проходили обязательный курс молодого бойца. Трудности службы компенсировал юмор, предупреждающий о необходимости жить позитивно. Ценить каждый день, так как второго может и не быть. Как-то отправили взвод на разборку замерзшей горы угля, а на двадцать человек оказались один лом и пара лопат. Или фотографов попросили выйти из строя. Вышла половина надеющихся на легкий труд. Интеллигентам-фотографам предложили увеличить яму в мерзлой земле в раз пять. Оптимистический подход имел и отрицательную сторону в виде флотского разгильдяйства. С данной особенностью военно-морской службы придется сталкиваться на каждом шагу. Причина в конфликте поколений. Матросская молодость беспечна, а офицерская зрелость ответственна.

Пройдя череду подобных несуразиц, через пару недель приняв присягу, новобранцев отправили в Архангельск. На этот раз их статус повысили. Везли автобусами. Тридцати двухкилометровый маршрут преодолели удивительно легко. Бойцы спали, разомлев в теплом салоне пазика, потому не видели красот зимнего города, расположенного в устье Северной Двины.

37-я радиотехническая школа Военно-морского флота выглядела куда серьезнее дощатых казарм северодвинского флотского экипажа. Вместительный бетонный плац окружали каменные постройки, над которыми коричневым утесом нависало четырехэтажное здание. Именно в нем предстояло морякам жить и учиться следующие пять месяцев. Кирпичные казармы построены еще по указу Петра Первого для экипажей новых кораблей. Рядом с соломбольской верфью. Бывали здесь будущие герои обороны Севастополя Ушаков, Нахимов, Лазарев. Так Лешка оказался в легендарной архангельской учебке Северного флота, которую прошли известные люди, такие как писатель Валентин Пикуль, адмирал флота Советского Союза Николай Кузнецов. Шестеро воспитанников учебного отряда – Сивко И.М., Торцев А.Г., Кусков В.Д., Бабиков М.А., Пашков А.П., Моисеенко В.Г. – стали Героями Советского Союза. Курсанты учебки обязаны были знать своего командира, капитана первого ранга Дорогавцева Александра Владимировича. Символами просто и неформально прививалось единоначалие, гордость за место службы, ответственность за сохранение славных боевых традиций и желание их продолжить.

Начались однообразные будни по освоению экзотической профессии радиометриста. Первую инструкцию по специальности курсанты получили от мичмана-преподавателя: «Не трогайте мокрыми руками электрические провода, они заржавеют». Другой воспитатель-учитель мичман Матюг практические занятия по борьбе за живучесть начинал ярким вступлением:

– Товарищ курсант, запомни! – и, театрально поднимая указательный палец, после продолжительной паузы продолжал: – Спасение утопающего дело рук самого утопающего!

Больше всего донимали строевые занятия. На плацу бесконечно маршировали, затем учили в ленинской комнате уставы. Их оказалось слишком много для незнакомых с военной службой парней. Внутренний, дисциплинарный, гарнизонной и караульной службы, корабельный. Статьи уставов приходилось зубрить при невозможности их осмыслить. Приемы с оружием давались еще сложнее. Особенно перевод автомата из положения «на ремень» в положение «за спину». Старший матрос Тихомиров, командир отделения из постоянного состава, выступающий за главного строевика, безуспешно, раз по десять, отдавал злополучную команду «автомат на ре-мень!». После чего начинались хаотичные движения курсантских рук. У нового товарища Сашки Гущина в одно такое занятие автомат выскользнул и со звоном упал на цементный плац. Строй затих в ожидании реакции Тихонова. Всем показалось, что в данном факте скрыто зловещее предупреждение.

– Два наряда вне очереди, – немедленно и жестко объявил Гущину командир отделения. Словно ныряльщик, вдохнул воздуха, уже спокойнее добавил: – Уронить личное оружие позорно для моряка. Все равно что уронить военно-морской флаг.

Гущин стыдливо покраснел от такого безжалостного обвинения.

Алексей решил во что бы то ни стало освоить этот злосчастный прием с автоматом и научить им Сашку. На перекуре сказал о своем желании командиру отделения. Тот ухмыльнулся в тонкие рыжие усики и кивком головы одобрил инициативу настырного курсанта.

Тихомирова призвали на флот с третьего курса питерского института, потому называли Студентом. Худосочная фигура Студента не имела ничего общего с военной выправкой. Во всем облике присутствовала незавершенность, начиная с небрежно вычищенных сапог до мятой робы. Однако при выполнении строевых приемов Студент удивительным образом преображался. То была его стихия.

Особо приветствовалось курсантами желание Студента не допускать до управления отделением властолюбивого замкомвзвода старшины второй статьи Жантимирова. Студента уважали подчиненные, но не очень принимали свои же годки-инструктора. Он не был одним из них, хотя и пользовался привилегией старослужащих на поздний отбой, подгон формы одежды, увольнением в город, вечерний чай. Тайное ночное чаепитие в каптерке служило осознанным ритуалом, позволяющим выделить себя в особый клан настоящих мореманов. Не имело ничего общего с давным-давно заведенной на русском флоте традицией, когда после спуска военно-морского флага дежурный по кораблю или в море вахтенный офицер по трансляции объявлял – «команде пить чай». В это время очередная дежурная смена готовилась на вахту и ей следовало подкрепиться.

Лешка не стал откладывать задуманное. Приступил к тренировке после обеда, в личное время. Предварительно получив в оружейной комнате автомат. На безлюдном плацу не спеша, выверяя каждое движение, совершенствовал строевые приемы. Конечно, понимал безрассудство своего поступка, но желание прекратить коллективно наказание отделения, каждый вечер повторяемое Жантимировым, перебороло страх осуждения сослуживцами. Виделась ему в этот миг коричневая рожа Яцука, хищный острый нос и злорадный оскал рыбьих зубов. Одессит опять оказался с ним в одном подразделении. «Стоит, наверное, у окна, – с обидой думал Лешка, – комментирует по шпанским понятиям мое поведение». Самым страшным обвинением в его адрес могло быть только «выслуживание перед офицерами», означающее выделиться, а значит отбиться от коллектива. Личная карьера среди молодых моряков не поощрялась. Не догадывались «караси», так любовно на флоте зовут молодежь, что таким способом старослужащие создавали себе комфортные условия, исключали конкуренцию. Монополизировали, наподобие крупных фирм, нишу «продуктовой цепочки» в виде негласной власти меньшинства над большинством. Так задолго до развала Советского Союза рушилась основа партийной дисциплины, демократический централизм, когда меньшинство подчиняется большинству.

Вышагивая на скользком ото льда бетоне, заметил одну особенность. Действия имели арифметическую очередность, похожую на таблицу умножения. Ее нужно было просто запомнить. Через полчаса странный курсант уже четко выполнял злополучную команду «автомат на ре-мень», которую он сам себе и отдавал. Следовало отработать последние два приема. Первый, когда левой рукой брался за ремень чуть ниже левого плеча и одновременно правой рукой за приклад. Второй, правой рукой приподнимал автомат, а левой резко перекидывал ремень через голову на правое плечо.

Из окна казармы за ним наблюдали сослуживцы. Они смутно понимали, что чудной парень не случайно унижается перед всем учебным отрядом. В то же время не догадывались о связи Лешкиных действий с заботой о них же, продолжая с животным страхом ожидать вечерней гонки по лестнице. В полной амуниции и в противогазах. «Рашпиля» – учебкинские старшины, «чертей гоняли» три раза в неделю за провинности одного или нескольких курсантов, не сумевших на четверку сдать зачет, плохую строевую подготовку, опоздание на построение. Здесь скрывалось очередное противоречие службы. Устав запрещал коллективное наказание, но традиция разрешала.

Оказалось, еще один человек следил из окна служебного кабинета. Командир учебного взвода, лейтенант Веснин, вызвал Жантимирова, задав всего лишь один вопрос:

– Ты придумал такое изощренное наказание молодого матроса?

Алмаатинец еще больше пожелтел, с трудом сдерживая обиду на лейтенанта. Тот не первый раз предупреждал о списании на корабль за неуставное отношение к подчиненным. Ночные проделки замкомвзвода были хорошо известны офицерам. Жантимиров, как всякий собственник, боялся потерять нажитое благополучие. К тому же отлично понимал опасность. По негласному правилу списанные на корабли инструктора учебных отрядов, независимо от срока службы, становились «духами». Возвращались в положение отслуживших до полугода. Поэтому старшина второй статьи шумно и нагло отверг претензию командира:

– В этом взводе я два года назад начинал службу курсантом и лучше вас знаю, как следует воспитывать молодых.

Жантимиров намекал на неопытность лейтенанта, призванного на два года службы после окончания гражданского вуза.

На следующий день строевые занятия проводил сам комвзвода. Происходило впервые, так как офицеры учебки данную компетенцию доверяли старшинам – инструкторам. Перед строем стоял розовощекий красавец в отутюженной морской форме с нашивками корабельного офицера на рукавах тужурки. Несмотря на холод, щеголевато вышел на плац без шинели, но в зимней шапке с кожаным верхом. Лейтенант Веснин явно любовался собой, но что-то было не так в его облике. Форма не придавала молодцеватости, как у замкомвзвода Жантимирова, но и не сидела, как «седло на корове» у Тихомирова. Просто комвзвода был из «пиджаков», не прошедший обучения в военном училище и не служивший на корабле. Очередной акт двуличия, если говорить о поднятии престижа корабельной службы, касаемо нарукавных нашивок. Настоящие морские офицеры ими заслуженно гордились, а береговые имитировали принадлежность.

Лейтенант вызвал курсанта Чернышева из строя и выделил полчаса на объяснение сослуживцам приемов с оружием. Так неожиданно разрешился конфликт взвода с Жантимировым и прекратились ночные гонки в противогазах по лестнице. Вскоре на строевом смотре Лешка получил от комвзвода благодарность в виде увольнения.

2

На следующий день, в субботу, первое увольнение. На улице январский мороз около двадцати трех градусов. Вот когда приходит осознание практичности над шиком. Хорошо не подрезал шинель, которая опускалась под самые ботинки, сохраняя тепло. Северодвинский ветерок обжигал лицо, но не продувал наглухо застегнутую шерстяную шинель с тугим сопливчиком на шее. Неношеные хромовые ботинки натирали холку ног, но неудобства не отвлекали от желанной свободы.

За несколько часов обошел центр, поразивший огромным зданием цирка. Красочная афиша с зелеными пальмами, слонами и тиграми манила теплом, уютом. Денег на билет не хватало, пришлось довольствоваться обогревом в кассе. Ныл желудок, требуя пищи. Трехмесячный режим питания делал свое дело. В первой же палатке купил пару горячих пончиков с капустой. Не обращая внимания на холод, откусил обжигающий кусок, с трудом уместившийся во рту. Пожилая продавщица, с умилением наблюдая за единственным покупателем, ласково проговорила:

– Сама пекла, ешь, сынок, на здоровье.

– Спасибо, – отвечал Лешка. Он тоже проникся симпатией к женщине, еще и потому, что походила на бабушку Марью. Та часто потчевала его такими же пирожками.

– А с маком есть? – спросил, вспомнив домашние угощения. На что продавщица, голову и плечи которой покрывал большой черный платок, завернула в бумагу пару пирожков. Денег не взяла. Доедая на остановке предпоследний пирожок с маком, второй оставив для друга, подметил необычное сходство доброй женщины с родной бабушкой. Любящий взгляд, черный квадратный платок с таинственным орнаментом на уголках в виде пересекающихся четырех полосок. Бабушка называла древний рисунок «репейником», который цепляет счастье.

До окончания увольнения оставалось четыре часа. Сытость поднимала настроение, восстанавливала тепло. По пути в Соломбалу повстречал Яцука. С трудом скрывая неприязнь, ответил на приветствие кивком головы, но руки не подал. Яцук, как ни в чем не бывало, предложил пойти в матросский клуб на танцы.

– Не боись, учебка в двадцати минутах пешком, успеем к окончанию увала, – со знанием дела выдал информацию вчерашний противник, живущий по принципу «хоть писай в глаза, все божья роса».

Не меньшее удивление вызвало появление на танцах самого Жантимирова. Яцук общался с ним, как старый товарищ. На равных. Так же вместе они вставали в круг под популярную тухмановскую песенку «Про бедного студента». Затем врезались в стайку девчонок, приглашая на медленный танец. Было видно, они здесь завсегдатаи. Вывод подтверждал сделанные ранее наблюдения о тайной связи простого курсанта с замкомвзвода.

Лешка стоял в сторонке, опираясь на круглую колонну, не выходя на танцы. Просто не видел смысла в знакомстве с местными девчонками. Через месяц учеба заканчивалась и все разъезжаются к новому месту службы. Оценочные мысли прервала веснушчатая рыжеволосая девчонка с неожиданным предложением:

– Товарищ моряк, пригласите девушку на танец.

Он даже обрадовался такому необычному знакомству с Анастасией, как она назвала себя. Медленный танец получался у него плохо: правая нога норовила наступить на левый носок партнерши. К тому же не терпелось покинуть зал с кривляющимися людьми, воняющими потом и табаком, изображающих себя радостными и счастливыми.

От Насти пахло сладкими духами. Она не казалось развязной, как другие. В местном буфете заволновался от увиденных цен. Бутылка лимонада стоила 15 копеек, а порция мороженого – 20. В наличии имелся один рубль. Девушка заметила напряжение кавалера, успокоив:

– Не поступила в прошлом году в медвуз, сейчас работаю медсестрой в заводской поликлинике, – улыбнулась с хитроватым прищуром голубых глаз, убедительно, но не высокомерно добавила: – Я самостоятельная девушка, могу и угостить.

Он ответил ей благодарной улыбкой. Так сказанным словом и жестом преодолели неуверенность и стеснительность. Денег на угощение хватило. Они пили из стеклянных стаканов крем-соду, заедая мягкими коржиками. Не расспрашивая, не докучая вниманием, наслаждались общением.

– Просто с тобою, – решил сообщить Лешка, – четвертый месяц на службе, скучаю по дому, жестко здесь.

Настя ласково, как та продавщица пирожками, делая ударение на букву «о», отвечала:

– Ты не такой, как все в этом зале. Мы похожи. Оба не поступили в институт – и за это приходится страдать. Просто встретились два одиночества.

Её признание объяснил доверием, хотя о себе ничего не рассказывал. Да и в институт не поступал, решил сначала идти в армию. «Как же она догадалась о моих чувствах? – пытался понять и находил ответ в особых способностях девушки. – Бывают же предсказатели». Не догадался, что умная девчонка таким нехитрым способом провоцировала на откровение.

Миролюбивое настроение прервали с соседнего стола:

– Курсант, давай к нам, хоть с подругой! Ты парень, видать, не промах, отхватил такую шмару.

Так развязно мог пригласить только один человек. Им, конечно, был Яцук. За шмару следовало бы ему при всех дать в лоб, но с ним сидели Жантимиров и командир отделения Тихомиров – Студент.

– Ну-ну, – как останавливая лошадь, строго одернул дерзкого Яцука старшина второй статьи. Вмиг изменившись, по-кошачьи зажмурив узкие глазки, не сказал, а промяукал: – Приглашаем, не стесняйтесь.

В это время беловолосая девчонка, подружка старшины, достала из сумочки бутылку портвейна. Жантимиров по всем правилам восточного гостеприимства, с легким поклоном, повторил приглашение:

– Қонақты сөзбен тойғыза алмайсын.

По-казахски означает «гость не будет сыт словами».

Неожиданное превращение из врагов в товарищи озадачивало. С одной стороны, отказ от приглашения означал неуважение. Тем более произнесенное на родном языке, что считалось особым знаком доверия. С другой – пить вино с людьми, которых не уважаешь, «совсем не в рыло».

– Спасибо, но выпивать не буду, не положено в увольнении, – твердо ответил Лешка.

Студент поддержал:

– Правильно, курсант, свое мнение иметь каждый должен.

В его словах чувствовался тлеющий конфликт с существующими порядками. Тихомиров, единственный из «рашпилей-старшин», имел незаконченное высшее образование, что ставило в глазах курсантов его выше самого Жантимирова. Старший матрос и в этот раз пошел в противовес мнению годков. Лешка оценил его поддержку, простив присутствие в чуждой компании.

Жантимиров снова преобразился, как чеховский хамелеон, недобро обведя взглядом несговорчивого подчиненного и его командира отделения. Назревающий конфликт разрядила Настя:

– Леша, пойдем отсюда. Нам неприятности не нужны. Вино со службой несовместимо.

Своим поступком она избавила его от дальнейших объяснений с компанией подвыпивших сослуживцем. Девушка проживала рядом с учебкой, проводила моряка до КПП. Тут Лешка вспомнил о пирожке с маком, которым по-братски и поделился с новым другом. Ребята вместо обнимашек счастливо посасывали замерзшие кусочки хлеба. Они таяли во рту, приобретая вкус нового и необычного. Чего еще не было в их жизни. Влюбленность пахла сосной, под которой они стояли, сладкими духами и капустным пирогом.

На КПП дежурный, наблюдавший за их необычным прощанием, наградил его приветливой улыбкой. Седой мичман многое повидал, но искренность ценил. Хотя сам боялся ее показывать, считая за проявление слабости.

На следующий день в воскресенье вызвал в Ленинскую комнату Жантимиров. Он излучал доброжелательность и демонстративно, при многочисленных присутствующих, обнял за плечи, усадив рядом с собою.