Текст книги "Авария в бухте Чажма"

Автор книги: Владимир Макарычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

– Нормальный ты парень, старших тоже уважаешь, – издалека начал замкомвзвода.

Показалось, тем самым Жантимиров пытается его задобрить. Не выдал взводному Веснину вчерашний выпивон. Старшина выжидающе посмотрел ему прямо в глаза. Отводить и не думал. В уличных драках твердел не только кулак, но и взгляд.

– Предлагаю тебя поставить в хлеборезку, помощником. После занятий, часов в шестнадцать, будешь приходить на камбуз, помогать хлеборезу. От вечерней прогулки и утренней физзарядки освобождаешься. Место блатное, не трудоемкое. Требуется работать добросовестно и выполнять мои условия. Тогда и похлопочу перед Весниным. Оставят служить в учебке. С девушкой опять же будешь встречаться. Увольнения три раза в неделю, выходные и среда. Через полгода заменишь на отделении Студента. Как?

Необычное предложение не обрадовало и не расстроило. Решение о службе на флоте менять не собирался. В последнее время кто-то пытался сбить его с выбранного пути. То ли дьявол, то ли бог? Вспомнил об отказе поступать в Северодвинскую школу мичманов, водителем пожарной машины со сроком службы 2 года. Наконец, от места свинаря! Случай анекдотический и одновременно трагический. Еще находясь в северодвинском флотском экипаже, распределили на работы в свинарник. Замерзшим и недоедающим молодым бойцам сухой и теплый хлев показался раем. Свиньи здесь от обилия пищи лоснились жиром. Начальник хозяйства, одетый в рыже-желтую фуфайку, коричневые от навоза кирзовые сапоги, отличался от своих подопечных в противоположную сторону. Он был сух, рыж и активен. Троим курсантам, среди которых находился Алексей, поручалось вычистить кабинки животных. Готовил поросячье варево и кормил их сам свинарь. Бойцы быстро справились с задачей, так как содержалось хозяйство образцово и не требовало дополнительных усилий. Хлебосольный хозяин пригласил в каморку на чай. Стол ломился от яств: соленые огурцы, три вида ароматного аккуратно нарезанного сала, свежий хлеб и до черноты заваренный чай с головками желтоватого сахара.

– Пожийте, потребляйте, – пригласил на родном языке. Сам же покинул комнатку, чтобы не мешать наслаждаться обжорством вечно голодных первогодков. Молодежь удивленно переглянулась и немедля запустила руки в тарелки с салом. Вкус костра, чеснока, еловых веток, соли обдал после первого же куска. Переглянувшись, едоки заметили у каждого по шматку сала в руке, от чего радостно рассмеялись. Хозяин вскоре вернулся. Изумленному взору шести пар глаз предстал бравый моряк, одетый в выходную форму номер три. Черную фланельку со значком «За дальний поход», с одной лычкой поверх желтых букв СФ на погонах. Лишь рыжая шевелюра и такого же цвета жидкие усики выдавали свинаря. Старший матрос, словно Архангел Михаил, торжественно поставил в середину стола литровую банку меда.

– Пожийте, потребляйте, – ласково повторил приглашение.

Он умиленно, подобно маме, наблюдал за азартным аппетитом моряков. За чаем огорошил необычным предложением:

– Через месяц дембель. Три года прослужил и все на одном месте. Мечтал на пидводний човен, но не хватило здоровя. Место мое свободное, подумайте, не пожалеете. Не святи горщики липлять!

После последних слов уперся немигающим взглядом не в кого-нибудь, а в Лешку.

– Подай писюнець. – Лешка, под смешки товарищей, не сразу понял, что от него требуется подать чайник.

Под вечер зашел в комнату старшего матроса доложить о сделанной работе, но того на месте не оказалось. Решив подождать, случайно увидел на краю стола недописанное письмо. Любопытство победило культуру.

«Дорогая Марыся, – не писал, а аккуратно выводил крупными буквами свинарь, – вот с месяц вернулись из боевого похода. Наша подводная лодка патрулировала у берегов Америки. Четыре месяца подводники, я вместе с ними, не видели неба над головой, не дышали свежим воздухом. Всех нас командование представило к боевым наградам. Меня к медали “За отвагу”…»

Дочитать не успел, в комнату входил хозяин. Лешке же на память пришла бабушкина поговорка о сложности жизни в раю. Она как специально составлялась для его случая: «Добре – в пекло, бо там тепло, а піди в рай, то ще й про дрова собі подбай». Раем для него тогда был флот, который не променял даже на сытный и теплый свинарник. Только за рай, оказывалось, нужно еще побороться!

На предложение замкомвзвода занять должность помощника хлебореза посчитал лучше согласиться. Отказ Жантимиров примет за личную обиду, начнет мстить. В первую очередь лишение увольнения, означающее конец встречам с Настей. К тому же скоро, в феврале, учеба заканчивается. Курсанты получат назначение на корабли и подводные лодки Северного флота. «В жизни всегда есть место подвигу», как говорят литературные герои. Его сегодняшний подвиг заключался в выборе пути. Лешка посчитал возможным временный компромисс. Согласиться поработать помощником хлебореза. В следующее увольнение все Насте объяснит. Не будет он писать письма родителям и друзьям, как тот подводник-свинарь, о сложной и опасной службе на пидводном човене. Добьется осуществления мечты – службы на настоящей подводной лодке. Внутренний голос подсказывал ему не становиться приспособленцем, не бояться трудностей.

Дежурство отделения на кухне совпало с первым днем его работы в хлеборезке. Об аутсорсинге и прочих заморских нововведениях про обслуживание быта военных в те времена не было речи. Сами стирали нижнее белье, для всего учебного отряда рано утром чистили по три лагуна картошки, мыли посуду, за собой убирались.

С чувством зрителя, ожидающего в кинозале нового фильма, подходил к рабочему месту. Столкнулся с первым препятствием в виде обитой алюминием дверью. После того как постучал по металлу позывным «дай-дай-за-ку-рить», услышал внутри возню. Затем осторожно приоткрылась четырехугольная форточка, что посередине двери, на уровне подбородка.

– Чего надо? – спросил невидимый человек недовольным голосом. Время на серых от мертвых мух часах, что увидел в глубине каморки, показывало 16.30. Камбузному наряду пора накрывать столы к ужину.

Назвав себя, Лешка еще некоторое время постоял, ничего не понимая, у закрытой двери. Все больше проникался интересом к заведению, похожему со стороны на секретную часть или кондитерскую. Даже представил виденный однажды цех, где изготавливались тульские пряники. Похожий аромат уловил с открытием двери, что обрадовало вдвойне. Легкий труд в сочетании с сытной пищей – мечта новобранца. Реализовывалось мудрое напутствие старших про службу – «подальше от начальства, поближе к кухне». Увиденное не разочаровало. Большое светлое помещение, по стенам железные стеллажи с деревянными лотками, заполненные кирпичиками хлеба. Обитый алюминием большой стол, похожий на те, что в автобазах. На них шофера в перерывах стучат в домино.

Поразило другое. За столом стоял пронырливый Яцук, раскладывая сахар по алюминиевым мискам, иногда заглядывая в стопку листов. Не замечал вошедшего или делал вид.

За миниатюрным столиком за дверью красовалась сонная физиономия моряка в белоснежной куртке. Единственная пуговица болталась на тонкой нитке подобно висельнику. Непонятно, спал ли он или читал такие же, как у Яцука, листы. Которые оказались нарядами на выдачу хлеба, сахара и масла.

Старшим хлеборезом значился полноватый старший матрос Груздев. В его фигуре, жестах, манере разговаривать просматривалась медлительность, тяжеловесность. Особенно выделялись мясистые руки, похожие на медвежьи лапы. Губы, а особенно уши, походили на груздиную шляпку. Такие же упругие и маслянистые. За грибную фамилию или за эти губы-уши прозвали Груздем. Был белобрыс и голубоглаз. Одним словом, здоровый деревенский парень-увалень. Такие не выбиваются в лидеры, но добры и надежны.

Наконец, Груздь оторвался от любимого занятия прибавлять и отнимать:

– Бери нож и вместе с Яцуком нарезайте хлеб. Сахар и масло не выносить без моего разрешения. Остатки хлеба можно. В помещение запрещено заходить всем без исключения, кроме дежурного по столовой мичмана или дежурного по части. Твой напарник временный, на один наряд. Приходи каждое утро вместо физзарядки и перед ужином. Дело нехитрое. Руки мыть, куртку стирать ежедневно. – Инструктаж закончился так же быстро, как и начался. Груздь без объяснения бросил рабочую куртку, чтобы опять уткнуться в стопку мятых листов. Не забыл буркнуть под нос: – Прочитай памятку.

Лешка первым делом проверил на форменной одежде хлебореза наличие пуговиц. Затем перешел к инструкции. «Памятка хлеборезу матросской столовой» состояла из двадцати шести замусоленных листков, прибитых к стене обломком шила. Текст оказался познавательным. Из него узнал о штатной должности хлебореза, его матчасти, состоявшей из механической хлеборезки, весов и гирь. Подробно расписывались правила нарезки и нормы отпуска хлеба с сахаром.

Яцук озорно подмигнул – уступаю место за столом. Буханка резалась на десять частей, по полтора куска на человека. Сахар не раздавался, так как чай утром и вечером выдавали в алюминиевых чайниках уже сладким. Его отбором занимался сам Груздь. Масло закатывали специальной машинкой, примерно по 20 грамм.

Перед вечерней прогулкой, что проходила на плацу в любую погоду, в хлеборезку постучались особым сигналом. Груздь запрещал открывать дверь всем, кроме дежурного по столовой. Сам он в этот момент отсутствовал. Лешка посмотрел на ставшего вдруг испуганным Яцука: открывать? Тот нервно потирал ладони. Здесь сказалась такая черта Лешкиного характера, как ответственность. Он же помощник хлебореза, значит, заменяет в его отсутствие. Ему и принимать решение, впускать или нет незваного гостя.

– Сим-сим откройся, – раздался до боли знакомый голос. Лешка от неожиданности, хорошо помня, кто его сюда назначил, с обреченностью заключенного провернул ключ в замке. Предчувствие не обмануло, перед ним стоял Жантимиров. Доброжелательная улыбка, как всегда, скрывала коварство. Последующие события лишь подтвердили тревожное ожидание.

– Молодой, ты совсем припух, – зло бросил зам-комвзвода Яцуку, добавив понятное только ему с одесситом: – Вечерняя поверка уже прошла!

Напарник съежился, как от удара. Поднимаясь с табуретки, задел кружку с недопитым чаем. Она упала на бок, угрожающе звякнув, подобно передернутому автоматному затвору. Внимание Жантимирова переключилось с Яцука на накрытый стол с дефицитными кусочками сахара, маслом. Сразу же стало понятно, что «караси» решили под конец смены устроить праздник живота. Пищевой инстинкт на время примирил вчерашних врагов.

– А-а-а, – словно от зубной боли завыл старшина второй статьи, – годки-командиры голодные, а карас-ня жирует. Не рано ли оборзели?

Вопрос явно относился и к Лешке. Опять наружу вырвался упрямый характер, нет бы смолчать:

– Пьем чай в свое личное время, имеем право.

– Я покажу ваше право, – с этими словами импульсивный командир занес для удара правую руку с раскрытой ладонью и неожиданно вместо Лешки ударил по лицу Яцука. Лешка же быстро встал в боксерскую стойку, грозно предупредив нападающего:

– Подойдешь, ударю!

– А-а-а, – снова болезненно взвыл замкомвзвода, – руку на командира поднимать! Яцук, будешь свидетелем. Отвечай!

Яцук утвердительно мотнул квадратной головой. Так страх побеждает чувство голода, а временное перемирие между врагами скоро заканчивается.

– Собирайте сахар, масло, хлеб и бегом за мной, – потребовал старшина.

Крыской заметался одессит по хлеборезке, вытаскивая из укромных углов миски с сахаром. «Шхеры» были везде – под хлебными лотками, холодильником. Припасенные загодя продукты складывались в наволочку. Наконец, беготня закончилась. Жантимиров поднял наполовину заполненный узелок, проверяя на вес, с обидой проговорив:

– И это все, что ты собрал за день?

Яцук вместо ответа скосил взгляд на напарника. Жантимиров моментально отреагировал на попытку перевести стрелки, поддержав «шестерку»:

– Чего лупишь глазами, словно не в деле?

Вопрос адресовался Лешке. Затем бросил перед ним на стол брезентовую сумку, потребовал:

– Открывай холодильник и забирай масло.

Заметив нерешительность подчиненного, слегка подтолкнул, принуждая к действию.

Лешка начал догадываться, с какой целью собираются продукты, пытаясь остановить беспредел.

– Масло отложено для завтрака, – предупредил он.

– Забирай с твоего отделения, – скомандовал зам-комвзвода.

Машинально взял сумку, открыл дверцу холодильника «ЗИЛ». Снова остановился в нерешительности, осознавая опасность попасть в зависимость Жантими-рову и стать вторым Яцуком. Не знал тогда о высказывании французского философа Жан-Поль Сартра про единственную ценность человеческой жизни, заключающуюся в свободе. Реализуется она через поступки. Лешка в очередной раз стоял перед выбором – отказаться или приспособиться к обстоятельствам.

– Не буду забирать масло у ребят, – смело глядя в желтые глазки замкомвзвода, ответил Лешка, ничего не зная о свободе и Сартре.

– Зря, боец, – прошипел старшина, – русская же пословица – «назвался груздем, полезай в корзину».

– Не полезу! – бесшабашно брякнул помощник хлебореза.

– Хорошо-хорошо, – пошел на попятную Жантимиров, получив неожиданный отпор, – Яцук соберет, но понесете продукты вместе.

Как за спасательную соломинку ухватился за скользкое предложение. Хорошо знал о последствиях за неподчинение. По слухам, непокорных по вечерам избивали в каптерке годки-инструктора.

Сразу после отбоя, без страха быть замеченными дежурным офицером, втроем направились в ротное помещение. В казарме синим огоньком светила единственная лампочка ночного освещения. Покой сотни бойцов охранял сонный дневальный, задницей подпирающий тумбочку. Он походил на старую мельницу, освещаемую тусклым светом круглой луны в картине Архипа Куинджи «Лунная ночь на Днепре».

Свет в каптерке исходил от настольной лампы, отчего разглядеть лица сидящих за столом не удавалось. Голые торсы пятерых инструкторов отражали на себе розово-кровавый цвет, который создавала накинутая на лампу, вместо абажура, красная материя. Она служила скатертью на столе президиума во время комсомольских собраний.

Курсанты поставили ношу с продуктами прямо под самой лампой. На них не обращали внимания, занятые разборкой с человеком, стоящим в темном углу. То был очередной воспитательный процесс с провинившимся. Его не били, но, судя по застывшей подобно статуе фигуре, сильно напрягли.

– Свободны, бойцы, – прервал моральную экзекуцию Жантимиров, – бегом в койки!

Лишь под синей лампочкой дневального разглядел своего товарища Гущина, оказавшегося тем самым воспитуемым.

– Били? – бросил больше для моральной поддержки Лешка.

– Нет, – так же односложно, еще тише, ответил Гущин, с опаской обернувшись назад, – по электротехнике второй раз двойку получил. Не идут мне точные науки. Я от природы гуманитарий. Воспитывали. Бьют за дело, за плохое выполнение их приказов.

В его словах чувствовалась покорность, как в храме. Он один из многих, кто принял существующий порядок и находился в ожидании своего часа стать годком.

Утро следующего дня выдалось морозным. Ветер с Северной Двины обжег Лешкино лицо, опрометчиво выбежавшего из теплой казармы без шинели. В одной ушанке. Бегом пересек плац, на котором лениво строились повзводно на утреннюю физзарядку курсанты. Почувствовал завистливые взгляды товарищей. На камбузе морозную свежесть отбил резкий запах хлорки вперемешку с кислятиной от лагунов с остатками вчерашней пищи. Их скоро вывезут на подсобное хозяйство.

Дверь в хлеборезку оказалась запертой. В то же время из щели окошка пробивался электрический свет, предупреждающий о присутствии там человека. На стук-пароль Груздь не отвечал, что показалось странным. Приближалось время выдачи бочковым камбузного наряда хлеба с маслом. Лешка вспомнил о втором комплекте ключей, находившемся у него. Ни о чем не подозревая, открыл хлеборезку. Увиденное ввело в оцепенение. Посредине комнаты, на табуретке, стоял Груздь. Его глаза и лицо неестественно побелели. Груздеобразные уши-шляпки посинели и подобно грибам после первых заморозков сморщились. Огромными руками-лапами он удерживал тонкую бельевую веревку, наброшенную удавкой на шею.

– Закрой дверь с обратной стороны, – хрипло, с усилием проговорило тело на табуретке.

– Товарищ старший матрос, сейчас же прекратите аттракцион, – вдруг за спиной Алексея прозвучал самоуверенный голос дежурного камбузного наряда, – не срывайте завтрак в учебном отряде. Помните, спасение повешенного – дело рук самого повешенного!

Неизвестно откуда появившийся мичман Матюг попытался с ходу разрешить необычную ситуацию. В ответ тело Груздя качнулось, отчего опасно накренилась табуретка, а веревка на шее натянулась в струну.

– Уйдите, – прохрипел умоляюще повешенный.

Мичман наклонился к стоящему перед ним помощнику хлебореза и ласково попросил:

– Сынок, я сейчас закрою дверь и отойду. Ты же поговори с ним, не дай совершить грех.

– Хорошо-хорошо, уйду, – уже спокойно обратился Матюг к кандидату в самоубийцы и бесшумно закрыл за собой тяжелую дверь.

– Груздь, ты чего задумал, отчего так? – растеряно пролепетал Лешка, с единственной целью разговорить, не дать совершить то, о чем предупредил дежурный камбузного наряда.

– Кто спер сахар и масло?

Ответ на этот ребус Лешка знал, но выдать Жан-тимирова означало заложить годков. Нарушитель коллективного правила, как гадкий утенок, окажется всеми презираем. С другой стороны, думал он, Груздь не офицер, а такой же матрос. Хоть и из полторашников. Ему-то сказать правду не зазорно, не будет предательством. Потом, почему из-за воровства, к которому и он причастен, должен погибнуть человек, а взвод остаться на завтрак без сахара и масла? Груздь же за этот факт так переживает, что решил расстаться с жизнью. Лешка вспомнил похороны, подумав, что у мертвых раньше видел только лица в открытом гробу. Сейчас перед ним лицо и тело, возможно, будущего покойника. Почему-то от скорбного предчувствия стало жалко Груздя. Другое нехорошее чувство – что в его скорой смерти виноват он, Алексей Чернышев. Его определили помощником к хлеборезу, а он оказался предателем и вором. Как так могло случиться с пацаном, всегда являвшимся примером честности в уличных разборках? В очередной раз делал Лешка свой выбор, пытаясь отвлечь Груздя разговором:

– Скажу, кто стырил продукты и где они сейчас, только сними веревку и слезай со стула.

Тело снова опасно качнулось и уже спокойно Груздь спросил:

– Яцук упер?

– Нет, не Яцук. Слезай, тогда скажу.

Любопытство, как и деньги, великий стимул. Груздь задумался, но скоро понял, что узнать имена воров возможно только при жизни. Сначала снял с шеи удавку, затем тяжело спрыгнул с табуретки. В этот момент дверь с шумом распахнулась и в комнату ворвались Матюг с дежурным офицером. Словно архангелы взяли под руки Груздя и медленно-медленно вывели из хлеборезки. В коридоре стоял фельдшер в белом халате по кличке Аспирин. «Он-то зачем здесь?» – пришла очередь возмутиться Лешке человеком, который больным курсантам прописывал две таблетки от всех болезней: аспирин или парацетамол.

На следствии Лешка молчал. Не из-за того, что боялся нарушить матросскую традицию не выдавать своих, не становиться предателем. Этот случай помог разобраться в ответе на вопрос о настоящих, а не мнимых изменниках – ими являлись годки, наиболее рьяно призывающие соблюдать воинский порядок, а сами служить по уставу не желающие. Не хотел Лешка переходить ни на чью сторону. Интуитивно воспользовался правом «не свидетельствовать против себя». Видел всю бесперспективность попыток в одиночку добиваться справедливости.

От него отстали.

Единственным человеком, который понял, расположил к себе доверием, оказался капитан третьего ранга Зайцев, замполит роты.

– Сумел найти подход в экстремальной ситуации к Груздеву, не растерялся, тем самым спас ему жизнь, – отметил замполит действия Алексея. Оказалось, он знал о ночных посиделках в каптерке, при этом нелестно отозвался о командире взвода лейтенанте Веснине, назвав того «Попрыгунчиком». Прошелся по факту «систематического воровства» продуктов с камбуза – позволяли шалить, но не до такой степени, чтобы наволочками таскать. – Комиссия разберется. Вас же призвал советский народ отдать воинской долг сроком в три года. Радиометрист – важная профессия, флотская интеллигенция. Очень хорошо, что ты кандидат на красный диплом. Но отлично учиться еще не означает быть честным и порядочным. Человека принимают по поступкам, которые называют морально-политическими качествами. Приведу случай, происшедший в блокадном Ленинграде, в 1943 году. Имеет самое прямое отношение к нашей истории. Тогда за три года погибло от голода и холода около одного миллиона ленинградцев. Представляешь, умереть от недоедания! Так вот, одним из умерших от дистрофии оказался пятидесятидевятилетний Данил Иванович Кютинен. Умер на своем рабочем месте – в пекарне! Не о себе думал человек, а об обществе. Пример высоконравственного и мужественного поведения.

Скоро завершилась Лешкина работа в хлеборезке, которой продолжал руководить «совестливый» Груздь.

Алексей же, не без протекции замполита, занял ряд важных общественных постов: заместителя секретаря комсомольской группы взвода и редактора ротного Боевого листка. Приходилось чаще бывать в Ленкомнате, на инструктажах комсомольского актива, проводимых замполитом. В соответствии с новым статусом в камбузный наряд больше не ходил. Его заменял караул, нести который считалось престижным. Какой военный без оружия! Перед караулом разрешалось пару часов поспать. Недопустимая привилегия для других курсантов учебки.

После случая в хлеборезке замкомвзвода, в знак благодарности за молчание, раза четыре отпускал в увольнение. Служба, казалось, пришла в порядок и начинала нравиться.

Отношения с Настей складывалось еще удачливее. Побывали в кино, где первый раз поцеловались. Инициативу проявил Лешка, скорее для своего товарища Гущина, каждый раз после увольнения интересовавшегося интимными эпизодами встречи. Сам-то Гущин был неувольняем, как и большинство курсантов.

Молодые люди после знакомства больше не посещали матросский клуб. Настя зачем-то скрывала причину, по которой там оказалась.

Январская погода не очень подходила и для гуляний по городу, но инициативная архангельчанка нашла выход. Сводила моряка в краеведческий музей, что на набережной. Рассматривая старинную карту дельты Северной Двины, сделал открытие о Соломболе, которая представляет не один, а несколько островов. Бывшее архангельское городское поместье, где находится учебка, знаменито не только петровской судовой верфью, но и жившими здесь людьми. Память об их делах осталась в названии улиц: плотника Маслухи-на, кузнеца Розмыслова, командиров порта Вакселя и маркиза де Траверса… Хороший повод восемнадцатилетнему моряку задуматься о цели человеческой. В молодости не до вечности и жизнь кажется нескончаемым приключением. Правда картины поморского художника Александра Борисова, с безграничными снежными просторами и пепельными водами северных морей, предупреждали о существовании темной силы. «Страна Смерти», как сам художник назвал одну из картин, находилась совсем рядом. В Северном Ледовитом океане. Лешка надеялся скоро увидеть грозную природу Новой Земли и островов Шпицберген. Там, где ему казалось, скрывается таинственная Земля Санникова. Фильм с одноименным названием тогда был очень популярен.

Побывали в цирке на представлении мотоциклистов с медведями. На Лешку, выросшего в большой деревне, необычное зрелище оказало огромное впечатление. Мотоцикл гнал по отвесной стене в виде круга, за рулем которого сидел медведь, а артист с завязанными глазами позади зверя. Таким же мужественным, сильным ему хотелось показаться перед своей девушкой, как тот дрессировщик. С этой минуты он задумал серьезно заняться своей физической подготовкой и брать уроки бокса у комсорга. В антракте услышал песню в исполнении ВИА «Веселые ребята», нравившуюся Насте. Он же тщетно пытался расшифровать по обрывкам слов скрытый смысл послания: «Непросто быть вдвоем. Снег, а может дождь, стучит в твое окно. Дом, где ты живешь, забыл меня давно. Не поможет нам никто другой теперь. Ты не верь словам, а сердцу вновь поверь. Ясно лишь двоим, что значит быть вдвоем».

«Вдвоем, конечно, лучше, чем одному, – думалось ему в жесткой кровати на втором ярусе после отбоя. – Настя понимает меня, в отличие от временных товарищей. С ней можно говорить откровенно, не боясь неприятных последствий. Только она знала подробности, предысторию с попыткой самоубийства Груздя. Даже замполиту не говорил». Вместе с тем почувствовал – в словах песни и тоскливой мелодии звучало тревожное предупреждение о возможной разлуке. В его случае объяснимо, через месяц учеба заканчивается – и на флот. С Настей неминуемо расставание. Хотя возможно продолжать отношения. Многим пацанам девчонки пишут и обещают дождаться. Служба не бесконечна, опять-таки через год он пойдет в отпуск. Навестит Архангельск. Не давали покоя слова о дожде, доме забытом, о вере сердцу, а не словам. Куда проще воспринимался более мелодичный, понятный «Клен», который шумит над речной волной и предупреждает влюбленных о неминуемом расставании.

Начинал догадываться о Настиных мыслях по ее словам. Все чаще говорила о важности их дружбы, над отношениями с другими людьми. Обидчиво замолкала, когда речь шла о прошлых и настоящих товарищах. Удивительно, ее эгоизм не раздражал Лешку. Показывала мягкость, но в то же время не допускала близости, о которой предупреждал Гущин как главной цели отношений с девчонками. Не случилось и важного, на его взгляд, события. Приглашения домой. Создавалось впечатление о неком таинстве, заключенном в самой девушке, которое она хорошо знала в отличие от него.

Сладкие мысли-сновидения оборвал крик дневального: «Третий взвод, подъем». Успевший к часу ночи основательно забыться, народ не спеша выходил в центральный коридор, создавая подобие строя. Курсанты четвертого месяца обучения, в белых кальсонах с голым торцом, не спешили выполнять команду замкомвзвода. По неписаным правилам имели право слегка «приборзеть». Расслабить ремень, лениво делать физзарядку, вместо десяти до двадцати минут принимать на камбузе пищу. Существовали и ограничения. Например, строго запрещалось ушивать голландку, вставлять в брюки фанерные «торпеды», менять солдатские кальсоны на мореманские трусы.

В этот раз пошло все по более жесткому сценарию. Перед взводом полуголых парней стоял одетый в форму три только что пришедший из увольнения старшина второй статьи Жантимиров. Отсутствовал лишь единственный элемент парадно-выходной формы одежды – темно-синий гюйс. Чуть в стороне придерживал тощей спиной стенку ленинской комнаты командир отделения старший матрос Тихомиров. Студент выказывал равнодушие происходящему. Он не осуждал, но и не сопротивлялся годковским традициям тренировать среди ночи подчиненных меньшего срока службы. Время от времени протирал заспанные глаза длинными, как у музыканта, пальцами. Словно искал в них не бревно, а песчинку. Именно из-за таких равнодушных вскоре развалится Советский Союз.

– Рав-няйсь! Смир-р-но! – рявкнул замкомвзвода на полусонных курсантов. Убедившись в выполнении команды, нагнулся к кровати и достал первый попавшийся сапог. Элемент повседневной учебковской обуви. Опасно качнулся, ловя равновесие. Пьяно улыбнувшись, замахнулся на строй сапогом, провизжав: – Ра-а-зой-дись!

Брошенный для ускорения команды сапог полетел в самую гущу разбегающихся моряков. Замкомвзвода в очередной раз пошатнулся, но удержался на ногах. Пришла его очередь протереть глаза. Не от равнодушия, как Студент, а от удивления.

В свете синего ночника остался один, кто не выполнил приказа. Даже не факт неподчинения, опасный для воинского коллектива проступок, лишил дара речи властолюбивого Жантимирова. Нижнее белье нарушителя воинской дисциплины не соответствовало «годковскому уставу».

Пока курсанты жались у своих кроватей, ожидая очередную тренировку «подъем – отбой», на центральном проходе казармы происходил молчаливый диалог. Сцена напоминала знакомство перед боем быка и матадора. До развязки, казалось, оставались секунды. Замкомвзвода обернулся, ища поддержки у командира отделения, но Студент исчез. Оставшись в одиночестве, замкомвзвода не решился продолжать тренировку. Отчаянно махнул рукой, покачиваясь, удалился в сторону каптерки. Только тогда курсанты, удивленные победой над «ужасным командиром», обратили взгляды на неподчинившегося. На середине прохода гордо, как взошедшая на картине Куинджи луна, в синих мореманских трусах стоял Лешка Чернышев. Неуставное нижнее белье он забыл снять после увольнения. Не мог моряк прийти к своей девушке в армейских кальсонах под флотскими с клапанами брюками. Флот российский непобедим, пока хранятся его традиции, моряцкая форма. Перед ними даже годки, шмели ночных казарм, бессильны.

3

В караульный наряд Лешка собирался на следующий день, в понедельник. Начальником шел командир учебного взвода лейтенант Веснин. Разводящим – старшина второй статьи Жантимиров. Скорее всего, именно данным фактом объяснялось его позорное бегство в ходе ночного происшествия. Униженный, да еще с оружием, втройне опасен. Расстрелы сослуживцев на почве неуставных отношений не часто, но случались. Жантимиров, как никто другой, учитывал данный фактор. Особенно после недавней истории с Груздем. Он умел делать выводы, но не останавливать время.

Служба между тем катилась по инерции. Именно данное обстоятельство и приведет к скорому его падению с вершины альтернативной власти, выстроенной не одним поколением старослужащих. Борец с царским режимом и «иностранный агент» Герцен еще раньше предупреждал оппозицию в России об опасности поднимать голову выше «скипетра» существующей власти. Она автоматически отсекается от тела бунтаря, самозванца. Тем более годка, превратившегося из шмеля в шершня.

В феврале ударил мороз под двадцать пять. Часовой стоял на посту два вместо трех часов. В караулке бойцы набирались сил перед заступлением в наряд: спали, пили крепкий чай и ели калорийный сух пай, состоявший из свиной тушенки, сала, печенья. В обязанности Лешки входило выпустить пару боевых листков. Суть работы заключалась в сочинении коротенького рассказа о бдительности часовых. Критика нерадивых караульных не допускалась. Так инструктировал замполит Зайцев. Лешка аккуратно, каллиграфическим подчерком выводил на белом типографском листе с красным заголовком «Боевой листок» последние фамилии лучших караульных. Их имена согласовывались не только с лейтенантом Весниным, но и с Жантимировым. Последний держал на особом контроле взводную прессу, которую в обязательном порядке просматривал капитан третьего ранга Зайцев. Замполита инструктора-старшины боялись как огня. Он часто вызывал их в Ленинскую комнату, где подолгу о чем-то беседовал. Выходили с красными лицами и испуганно бегающими глазками. После таких занятий ночные сборища в каптерке надолго прекращались. Говорили, что невысокого сухощавого офицера списали с атомной подводной лодки по болезни. Получил сильную дозу радиации. Дополняли шепотом, считая информацию военной тайной, а самого Зайцева героем за имеемый орден Красной Звезды, которым награждали фронтовиков.