Текст книги "Жажда мести"

Автор книги: Владимир Мирнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

IX

– Пороки красивой женщины скрыты, как кратеры на луне, чем ярче свет луны – тем лучше мы видим красоту женщины. Не отсюда ли их взаимозависимость, – сказал Борис Волгину, когда тот возвратился домой и от нечего делать позвонил приятелю. – Ты не можешь себе представить, Володь, что творится. Не можешь. Давай встретимся, я тебе все расскажу. Не терпит отлагательств наша встреча. Я жду тебя ровно в семь тридцать перед Большим театром, у фонтана.

Через тридцать пять минут Волгин уже был у фонтана, некоторое время посидел на скамейке, глядя на прохожих. Вскоре подошел запыхавшийся, как всегда, Борис. Волосы его торчали во все стороны, губы шевелились он на ходу сам с собой разговаривал.

– Володь, я не могу ничего понять. Ничего. Такое раз в сто лет бывает. Это просто кошмар. Представляешь, мы расходимся?

– Что случилось?

– Послушай меня с самого начала. – Он поправил галстук, затем дернул его и стащил с шеи. – Я часто прихожу домой с работы уставший. Аллочки нет. Она с детьми у матери, а я усталый, родители на даче или в гостях, сеструха у своего кобеля, как всегда, я ложусь некоторое время поспать. Сплю. Неделю назад вернулся домой. Послушай, Володь, дома расскажу, пошли ко мне. Будь человеком, спаси. – Голос его дрожал. – Ты не поверишь ни одному моему слову. Ни одному. Пошли, Володь.

Волгин молча поднялся. Борис по дороге то и дело возвращался к своей боли, охая и ахая, что придется бросать таких маленьких, таких замечательных детей. Дома у него никого не было.

– Только не задавай мне вопросов, потому что я не боюсь разводов, но я хочу быть честным перед собой. Володь, я помню, ты сказал однажды, цитирую: женщина – это хорошо укрепленная крепость, которую надо брать штурмом. Но в данном случае, имей в виду, совсем не так. – Они присели в кресла, и Борис поставил перед ним вазочку с печеньем. – Понимаешь, я не знаю, что тебе сказать. Помнишь, НЛО, носителей небесной благодати с теми красивыми девушками из архитектурного? Вот что-то такое. Послушай, вопросов не задавай, скоро все узнаешь сам. – Борис включил музыку, и они просидели при полном молчании, слушая музыку. Потом он поставил другую кассету, и снова они при полном молчании слушали музыку. На этот раз классическую. Потом он со значительным выражением на лице поставил третью кассету и попросил прилечь на диван-кровать, не задавать вопросов, а сам быстро разделся и прилег на диванчике в дальней комнате. Волгин также, по просьбе Бориса, быстро разделся и прилег, укрывшись валявшимся здесь пледом. Как только музыка смолкла и был выключен свет, скрипнула дверь, и в комнату кто-то вошел. Тихо, осторожно, на цыпочках. В окна с улицы проникал от светивших там фонарей свет. В комнате, в общем, если присмотреться, можно было все увидеть. И тут Волгин увидел: появилась фигура, закутанная в черное одеяло, и обомлел от страха. Черный призрак коммунальной квартиры остановился, сбросив с себя покрывавшее его одеяло, и перед ним возникла женщина с совершенными классическими формами: Венера! Он отчетливо увидел, как отсвечивало под мягким светом, проникающим из окна, ее широкобедрое тело, словно выточенное из слоновой кости, как вздымалась большая высокая грудь. Она переступила через спавшее с нее покрывало, отворила неслышно дверь в комнату, в которой находился Борис. Было тихо, только сквозь окна проникал в квартиру городской шум. В той комнате послышался явный шорох, еле-еле слышный характерный вскрик. Волгин же, прислушиваясь, приподнялся на диване. Ему казалось, он слышал там сдержанный шепоток, хотел было пройти во вторую комнату и посмотреть, что там происходит, но, помня уговор молчать и ни во что не вмешиваться, лишь прислушивался. Так прошел час. Волгин забеспокоился, шепотом позвал Бориса, ответа не последовало. Он позвал громче. Молчание. Он опустил голову на подушку и решил ждать. Чтобы удостовериться, что призрак не исчез из комнаты Бориса, поглядывал на сброшенное черное покрывало. Его потянуло в сон. Надоело вот так лежать в ожидании. Он прикрыл глаза, настораживая слух, решая, что при малейшем скрипе двери, тут же проснется и все увидит. Он задремал, и вдруг, словно в продолжение сна, почувствовал легкое прикосновение теплой и нежной руки к своему животу. Рука скользнула ниже, и вопреки воле им овладело желание. Он открыл глаза и замер – рядом лежала обнаженная женщина. Ее глаза блестели в темноте, призывно смотрели ему в лицо, руки ее мягкими кошачьими движениями снимали с него одежду. Вскоре призрак скользнул с постели и, подхватив сброшенное на пол черное покрывало, попятился к двери. На цыпочках, тихо и таинственно.

– Аня, чтоб ноги твоей, стерва, больше здесь не было! – прогремел голос Бориса, и призрак моментально исчез. Борис включил свет и принялся рассказывать. Он ничего не может поделать с Аней, соседкой, водительницей троллейбуса, от которой сбежал муж, которую бросил академик-любовник и которая появляется у него теперь под видом призрака. – Володь, я не могу. Я понимаю, нельзя. Я сделал вид, что не знаю, что она приходит. Я никогда не запираю дверь. Сижу вечером, слушаю музыку, прилег, слышу: кто-то скребется ко мне. Я не в силах предотвратить этот разврат. И ты не смог остановить это. Ну, объясни ты этой дуре Аллочке, она тебя уважает. У меня же двое детей. Я в самом начале делал вид, что не догадываюсь, что она приходит. Нас застукала Аллочка. Кто-то из соседей донес. Та примчалась, когда призрак выходил от меня. Скандал! Я честно сказал: ничего не знаю, я спал. Но не тут-то было. Недаром ты говорил, что любовь – это, как яйцо, создано, чтобы его разбить. Так и есть. Поговори с Аллочкой, вдруг поможет.

– Хорошо, – согласился Волгин, натягивая штаны и качая удивленно головой. – Воистину призрак. Тело у нее, как у Афродиты, возродившейся из пены морской. А ты раньше ее ругал.

– Раньше, когда она с академиком спала, сейчас, когда, приходит, не ругаю. Но хватит! Надо совесть знать. И потом есть закон: не спи с женщиной там, где живешь, и не живи там, где спишь! Это железно.

Часов в двенадцать ночи Волгин направился к метро. Он шел и думал, что они с Борисом Горянским столько знают друг друга, а им и поговорить, кроме как о женщинах, больше не о чем. А о чем же он может поговорить с Чередойло? Пожал плечами и рассмеялся, приятные воспоминания важны не разговорами, а встречами. Спутники жизни могут не говорить, достаточно того, что ты их просто узнаешь.

Он вышел на своей станции.

По дороге он думал о том, как напишет Брежневу о коррупции в вузах и в армии, в чем ему поможет маршал. Как раскроет Брежневу глаза на истинное положение дел в Советском Союзе. Итак, перед ним стояли три задачи на ближайшее время: закончить книгу афоризмов о женщине и красоте, по типу «опытов Монтеня», написать Брежневу и закончить большую работу о «Цветке и солнце, о лепестке и луче». Не успел он открыть дверь, как услышал телефонный звонок: звонила Чередойло. Она расспросила его обо всем, о личной жизни прежде всего. Он сказал, что она чудесно выглядит, хорошо, что обменялись при встрече телефонами, и спросил, кем работает, на что она ответила, что работает редактором в издательстве «Советский писатель», а в Кремль приходила за рукописью одного помощника Брежнева. Только он положил трубку, позвонил неунывающий Борис, приглашая завтра на вечер в педагогический институт. Они условились о встрече. Потом позвонила Лена, которой он собирался и сам позвонить.

– Пожалуйста, не выходи на улицу, – попросила она. – Ты дома? Как дела? Ты доволен разговором? Отвечай односложно. Не называй имен. Да – нет?

Он после разговора долго не спал, стоял на балконе, размышляя. Лена позвонила еще раз, что она любила делать, и спросила его: что такое музыка?

– Музыка – это любовница, с которой после сварливой жены приятно пообщаться, – отвечал Волгин, прочитав в записной книжке собственную запись.

– Спокойной ночи, мой милый мальчишка, – ответила она и положила трубку.

На следующий день Волгин к обеду заехал к ней и просидел до вечера, а вечером отправился к Борису Горянскому. Тот расхаживал по комнатам в крайнем возмущении. Глядя на его лицо, Волгину пришла в голову мысль: «Человек всегда уверен, что все хорошее – дело его собственных рук, а все плохое – дело рук его врагов».

– Ты видишь, какой я теперь растрепанный? – горячился Борис. – Я пытался ей объяснить. Не понимает. Она говорит, что тоже заведет себе любовника и будет веселиться. Ну, с ума сошла! Дура! Да я ей голову проломлю!

– Твой гнев справедлив, а справедливость всегда прекрасна – для друзей и всегда безобразна для врагов, – отвечал Волгин и тут же достал записную книжку и записал. Борис поднял на него глаза, задумываясь над сказанным. – Но имей в виду, что справедливость без силы – все равно что прекрасное тело без крови – она мертва.

– Выходит, я должен применить силу?

– Но ты же сам говорил, что уступчивые в сезон любви – упрямые в сезон житейских невзгод? Это твои буквально слова, Борис.

– Слова одно, а жизнь – другое дело. Надо жить – о детях подумать, которых я люблю больше, чем ее. Я о ней не думаю, о детях думаю. Ладно, пошли на вечер, в общежитие, там будет весь наш «Золотой легион».

Когда они шли по улице Горького сквозь толпу спешащих с работы людей, Борис спросил:

– О чем думают эти толпы людей? Неужели ты думаешь, что они, эти здоровые парни, думают о победе социализма над капитализмом? Плевать они хотели на победу! Большинство из них думает о другом. Клянусь!

– О женщинах. Вон смотри, двое ребят идут и говорят. О чем? О женщинах. Женщина дана миру, чтобы спасти мужчин.

– Ты прав! Забудем о житейских неурядицах, поговорим о прекрасном, Володь. Я тебе честно говорю. Мы люди великодушные.

– Да, великодушие – это проявление высокого ума, – поддакнул Волгин. – Это точно. Поэтому давай будем великодушны. Я вот думал над тем, что жизнь как птица, летит, и не остановишь. Ты помнишь, ты говорил, что тебе стоит коснуться женщины пальцем, и ты сможешь определить ее характер. Ты говорил, что: «Бойся пугливых и податливых – они потом страшнее тигра, змеи?» Наука, брат, в том и наука, чтобы ее не только запоминать, но и применять в жизни. Это справедливо. Энергия любви адекватна энергии ненависти; в любви действует закон сохранения энергии.

– Ладно, все эти рассуждения – все это коту под хвост, когда сталкиваешься с простым вопросом: уйдет или не уйдет? Цитирую: «Ненавидят все одинаково, а любят – каждый по-своему».

Настроения не было сегодня у Бориса Горянского, просто возвращаться домой не хотелось, и они все же появились в общежитии педагогического института на улице Усачева. Пройти в общежитие для Бориса не составляло труда, и они вскоре очутились на третьем этаже в вестибюле, среди голых стен, где играла музыка, крутили магнитофон, легкая джазовая музыка сменялась отчаянным роком. Две или три девушки стояли на площадке, не проявляя явного интереса к танцам.

– Подожди, время пройдет, много будет девочек, – успокаивал Борис, и они приостановились у перил лестничной площадки и стали наблюдать. Не прошло и получаса, как появилось еще человек пятнадцать и начались танцы.

– Смотри, смотри, кто это? – кивнул Борис. У перил стояла строгая серьезная женщина. Приглядевшись, они узнали Татьяну Козобкину.

Они подошли к ней. Она их узнала сразу и сообщила, что поступила в аспирантуру, закончила ее и теперь вот дежурит в педагогическом институте, где и работает. Борис так и завертелся вокруг нее, показывая, как он несказанно рад. Он ухаживал за нею, в полном смысле этого слова, просил отдать любое приказание, и он исполнит его тут же. Она довольно улыбалась. На глазах Козобкина как-то помолодела, глаза у нее загорелись прежним радостным блеском. В разговоре она то и дело дотрагивалась до Бориса. Рассказала, что когда у профессора Дрожайшего умерла жена, он год оплакивал смерть супруги, затем предложил Козобкиной выйти за него замуж, на что она согласилась. Теперь профессор болеет.

– На сколько он старше тебя, Таня? – поинтересовался Борис.

– Какая разница.

– Ему сейчас около восьмидесяти лет, – сказал Волгин и пожал плечами. – Тебе-то, Боря, зачем знать, сколько ему лет, главное, чтобы она знала.

Козобкина пригласила их в дежурную комнату, где у нее имелось вино, а в холодильнике – колбаса и сыр. Она шагала впереди них – в хорошо сшитой черной длинной юбке, белой строгой кофте с длинными рукавами и глухим воротником. Волосы ее были уложены на голове в парикмахерской в большой шиньон, а лицо напудрено и покрылось пятнами. Она волновалась.

Комнатка была небольшая, но уютная – диван, длинные шторы, закрывающие окно, столик посреди и стулья. Чисто, тихо, тепло.

– Ой, мальчики вы мои, как я рада, что увидела вас, – говорила она с плохо скрытым восторгом. – Я так соскучилась по прежней студенческой жизни, когда никаких забот. Сейчас только и гляди, что-то случится. Тут один есть парень. Урод. Так вот он все время организует групповой секс. Бизнес у него такой. Хорош, да?

– Ничего, – сказал Борис, глядя внимательно на нее. – Мы тут случайно. Гуляем.

– Так вот, мои мальчики, столько лет не виделись, как я рада, что вы пришли сюда. Такое захолустье. Прямо ужас. А ты, Володь, так и не женился? Из-за Самсоновой?

– Да. Возможно.

– Красивая она была женщина, я только сейчас поняла.

– Володя понимает толк в женщинах, – сказал Борис Горянский, прохаживаясь по комнате. – Давай сходим и купим винца?

– У меня все есть, – произнесла спокойно Козобкина и раскрыла холодильник.

Она вытащила оттуда бутылку болгарского коньяка, хлеба, сыру, колбасы.

– Мальчики, сейчас пир будет горой, не смейтесь надо мной, раньше я в рот не брала спиртного, а теперь беру.

– Не бери в голову, бери ниже, – засмеялся Борис своей пошлой шутке.

– Ты все шутишь, – сказала она, глядя на него несколько лукаво. – А вот я в тебя была влюблена, между прочим. Все шутишь, красивый, по-прежнему молодой. Володя молчаливый, как и раньше. Нет, мальчики, давайте примем, чтоб весело было нам. Я так соскучилась по всему прошлому, просто ужас. Никакого счастья в жизни. Абсолютно. Но время прошло. Предлагаю тост за наших принцев и принцесс, за нашу мечту.

Они выпили, и разговор стал катиться вольно и свободно, и она им рассказала заплетающимся языком о своей грустной жизни. Борис решил ее подбодрить.

– Встреча с тобой, Таня, считай, что встреча с нашей молодостью, – проговорил торжественно он.

– Все прежнее во мне живет, как сегодня, – отвечала она.

– Мы не меняемся, мы прежние, а то, что изменились немного, так то не мы изменились, а мир вокруг нас изменился, он меняется, а человек не меняется, как всегда было, – сказал Волгин и предложил за это тост.

Борис подвинул стул свой к Козобкиной и гладил ее по руке ласково заглядывая в глава. Она принялась рассказывать об одном студенте, который каждый раз пытается организовать групповой секс, приглашает девочек и мальчиков и берет с них, подлец, деньги.

– А как он это делает? – спросил язвительно Борис. – Это же возмутительно заниматься сексом в общежитии.

– В соседней аптеке работает одна красивая здоровая телка, такая, что любит выпить, так вот он ее приглашает. Она раздевается догола, демонстрирует движениями страсть, стриптиз называется.

– Надо же! – притворно воскликнул Борис.

– Не смейся. Мальчики, не грустите, давайте еще выпьем? Так вот, на чем я остановилась? Приглашает. Девица красивая, ляжки – во, бедра – во, сиси – во, маленькое лицо и длинные волосы. Она раздевается и ходит по комнате голая. Кто желает, может этому Трепкину дать десять рублей, он его пропустит в комнату. Мне доложили. Это шокирует молоденьких провинциалок, которые приехали учиться, а не видеть сцены гнусных любовных актов.

– Надо бы посмотреть, – покачал головой Борис. – Это интересно. А?

– Мальчики, не хамить, – засмеялась Козобкина.

Волгин засмеялся и вышел в коридор. Он поднялся на этаж, где продолжались танцы. Толпа студентов теснилась на площадке, слышался смех. Он остановился у перил, грустно взирая на студентов. Мерно лилась музыка, и так же мерно качались в толпе танцующие. Он не чувствовал себя старше студентов, влекло то же желание двигаться в танце, смотреть на лица, желать того же, мечтать о том же, о чем мечтают они. Но когда его пригласила на танец молоденькая, с косичками студентка, он отказался, сославшись на занятость. «А ведь, может быть, это новая какая-нибудь Надюлька, приехавшая своими косичками покорять столицу», – подумалось ему, и он прошелся по коридору, спустился на второй этаж.

В торце коридора он увидел: мелькнула обнаженная девушка. «Стало быть, там в самом разгаре любовный факультатив», – подумалось ему, и он направился туда. В одну из комнат дверь была отворена. Горел свет, и трое ребят стояли у стола, что-то обсуждали. Он остановился, глядя на них. Парень в черном костюме и в бабочке, в котором Волгин определил именно того самого «урода», посмотрел на него и отвел взгляд. Один из ребят был только в трусах. Ребятам – лет по двадцать. Волгин шагнул к соседней двери и потянул ручку на себя. Дверь оказалась незапертой. Посреди комнаты стояла молодая женщина и прямо смотрела на дверь. Черные ее волосы спускались на белое полноватое тело. Он даже вздрогнул. Что-то ему в этом сочетании белизны и черноты показалось знакомым, и он подумал о Самсоновой. Но эта мысль улетела в мгновенье. Девушка молчала. Молчал и Волгин. Ни единый мускул не дрогнул на ее лице.

Волгин и Горянский еще посидели немного с Козобкиной, поговорили. Затем отправились домой.

– Что такой грустный? – спросил Волгин, когда они стояли у метро, прощаясь.

– Ты прав, все не то. Аллочка мне жизнь испортила, вот и грусть. Послушай, ты однажды хорошо сказал: «Грусть – это порок сердца, а радость – продукт трезвого ума». Честное слово! Эта Козобкина мне надоела за пять минут! К черту!

– Знаешь, Боря, сегодня ты вел себя с Козобкиной очень пошленько. Противно.

– Не я ее, она меня взяла. Скок на колени, мол, вспомним прошлое, поверь, самому противно сейчас. Слава богу, я ее больше никогда не увижу.

Они условились завтра встретиться, чтобы сходить на вечер отдыха в Институт народного хозяйства имени Плеханова, отвлечься.

* * *

У входа в институт стоял патруль. В фойе гремела музыка; толпились студенты; проходы и лестничные площадки заполнены молодежью. Молоденькие девушки в коротких платьях, в джинсах, вели себя несколько развязно, но очень современно и свободно. Волгин не отказывался от предложений Бориса ходить на такие вечера: ему нравилось находиться среди шумной толпы, вдыхать плывущий аромат духов. Как правило, в холле проходили танцевальные студенческие мероприятия. Борис, раскачиваясь в такт музыке, пританцовывая, поднимался по лестнице в холл, покачивая плечами и скользя глазами по лицам. Выстроившись вдоль стен кругообразного небольшого зала, стояли группками девушки. Представители «Золотого легиона» уже были здесь, тоже изучали девушек. Вон над толпой плыла голова красавца Ленского, мелькнуло несколько суровое возмужавшее усатое лицо Мих-Миха. Как только загремела джазовая музыка и воздух заколебался от раскатистых ударов ударника, Борис пригласил первую попавшуюся невысокую, подвижную девушку, и они стали размахивать руками – туда-сюда, туда-сюда не глядя друг на друга.

И тут Волгин увидел Николая Дюнзе. Не его, а его пронзительные глаза. Он стоял возле колонны и наблюдал за Борисом. Было в его взгляде нечто жутковатое, как нож в сердце.

Волгин думал, как скорее предупредить Бориса об опасности. Неожиданно девушка, возле которой Борис исполнял в кругу танец, остановилась, у нее закружилась голова. Борис проводил ее к стульям и вернулся к Волгину.

– Смотри, тут Дюнзе, он тебя ищет, – проговорил взволнованно Волгин. Лицо Бориса побледнело, но он ничего не сказал. И на самом деле Дюнзе находился невдалеке, и он заметил его. Борис и Волгин бросились по коридору, ведущему из холла в вестибюль, но тут Дюнзе их догнал. Он бросил руку в карман, мгновенно вырвал оттуда финку и, держа ее за спиной, стал медленно приближаться к остановившемуся Борису, который все понял и ждал. Волгин понял, что драка неизбежна и боялся кровавой развязки. Дюнзе произносил проклятия шипящим шепотом; онемевшее его лицо было дико, глаза сверкали. Он подходил к Борису медленно, держа финку за спиной, в немом оцепенении. И вдруг он, точно пружина, кинулся вперед, и тут же получил от Бориса сильный удар ногой в живот. Дюнзе медленно присел, поднялся, затем снова присел, прислонившись к стене, слезы текли по его щекам.

Борис, ни слова не говоря, направился прочь из института. Волгин за ним.

– Понимаешь, Володь, я мог бы его убить одним ударом. Ты правильно сказал: «Жизнь – это собирание плодов под именем “желания” в саду чувств». Твои слова. А у него одно желание – убить меня. Столько лет прошло, а он все еще меня ненавидит. Столько девушек красивых сегодня было. Видал?

– Не знаю, – сказал равнодушно Волгин. – Не заметил.

Волгин возвратился домой рано, согрел себе чаю и сидел у раскрытого окна. Надо работать, начинать новую книгу, хватит ходить на эти дурацкие вечера.

Он только прилег на постели, и зазвонил телефон. Звонила Чередойло, предложив встретиться на следующий день. Он согласился.

Они встретились в шесть часов вечера, и он пригласил ее в Дом журналистов. Она расспрашивала о его работе, производя впечатление серьезной взрослой думающей молодой женщиной, у которой все впереди.

За соседним столиком он увидел писателя Юрия Казакова, своего кумира прежних лет. Тот, одетый в серый толстый твидовый пиджак, сильно облысевший, но все с таким же одухотворенным лицом, немного заикаясь, о чем-то говорил своему собеседнику. Волгин хотел было, чтобы Казаков обратил на него внимание, но заметил, что тот много выпил.

– Ты замуж вышла? – спросил Волгин Валерию.

– Знаешь, Владимир, подлец оказался подлецом. Обещал, когда родится дочь, что поженимся, но потом что-то у него там дома стряслось, мать умерла, отец парализован и – все. Воспитываю дочь одна. Квартира маленькая, но есть. Маму пригласила, сидит с дочерью. Десять лет. А у тебя кто?

– Никого. Защитился – десять лет. Издал книгу – десять лет. Это я так отмечаю этапы своего «большого пути».

– Не встретил женщину? Ты ведь такой красивый был. Да и сейчас. Говорили, у тебя был роман с доцентом одной. Не помню фамилию. Она виновата?

– Скорее всего, – отвечал он с грустью.

– Она старше тебя?

– Да.

– В любви нет благодарности, – проговорила грустно Чередойло.

– Она погибла. – Он внимательно посмотрел на нее. Ее лицо уже покрылось мелкими морщинками, но красный густой цвет кофты скрадывал ее возраст.

И ветерок из милого предела.

Напутственный ловлю, – прочитал он вслух.

– Твои? – поинтересовалась она.

– Нет, Петрарка. Весь наш милый предел – общага, – рассмеялся он, принимаясь за очередную чашку чая.

– О чем у тебя книга?

– Книга – о женщине, о красоте, ведь, что ни говори, а красота рождает мир и предотвращает преступление. Вот ты интересная женщина! Я удивляюсь, столько лет прошло, а ты не изменилась, а? Молодец!

– У тебя книга об этом? – спросила она. – Ты правду говоришь? – она умоляюще глядела ему в глаза.

– Не об этом, но, в общем, мысль эта там имеется.

– Скажи, вон тот человечек, который позади нас сидит, тебе незнаком? – спросила она шепотом. – Он, кажется, у нас жил в общежитии? Посмотри. Он? Такой, с лицом автобуса.

Волгин оглянулся. Прямо за его спиной, за столиком, боком к нему сидел Мизинчик. Никакого сомнения не было. Мизинчик ел мясной салат, он поднял глаза и увидел Волгина.

Через минуту, оглянувшись, Волгин не увидел Мизинчика. Того и след простыл.

– Ты его не любишь? – спросила она.

– Стукач, – проговорил со злобой Волгин.

– Я сижу за рукописями, никого не вижу, приходи, что-нибудь издадим твое. Чем смогу помогу. Ты мне, если уж откровенно, всегда нравился.

От нее исходил нежный запах французских духов, чувственные губы накрашены яркой помадой, притягивали мужской взгляд. По движению губ можно определить желания женщины, и он понимал ее, возможно, лучше, чем она сама себя.

– Мне всегда казалось, что ты занята другими, чуралась знакомств в общаге, как, впрочем, и я. Мы понимали друг друга. Вот ты очень нравилась одному доценту.

– Не с которым ли ты часто приходил в столовку нашу?

– Именно. Он был в восторге от тебя. Я тебя с ним познакомлю. Но смотри, такой ловелас. Не зевай. Борис его зовут. Жена от него уходит.

Они отправились домой часов в одиннадцать вечера. Чередойло снова вернулась в разговоре к отцу своего ребенка. Он же ее любил, почему же, когда она забеременела, неожиданно таким злым оказался, что она сразу порвала с ним навсегда.

– Знаешь, я собираю всякие наблюдения, Валерия, так вот знай, что любящие сердца доказывают одно – кто из двух нежнее, а нелюбящие – кто из двух злее.

Чередойло села на свою ветку в метро, а он некоторое время стоял на платформе и смотрел ей вслед. И словно дверь закрылась за молодостью, за годами, десятилетиями. Не хотелось ни уходить от них, ни идти за ними.