Текст книги "Акука"
Автор книги: Владимир Александров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)
Ему говорят:
«Иди, куда тебя ждут».
А он пошёл, где жнут.
Ласточки над лошадью
Сегодня вышли из дома рано. Луга посмотреть росные, грузди поискать в папоротниках, у ежевичника спелого покружить.
Ранний тяжелый туман висит от земли до неба. Тает нехотя, долго. Ветра нет, а кроны прибрежной ольхи и черёмухи шепчутся. Как под мелким дождиком.
Это капли тумана постукивают в листву, густо садятся на кроны. Особенная, недоступная и негромкая жизнь осеннего воздуха: разговоры-пересуды о близкой осени.
На пижме, конском щавеле, на клевере и люпине паутинные гамаки-блюдца. Весь луг в паутине, как в игрушечных радио-антеннах. И все антенны на юг смотрят.
Луг антенн. И каждую охраняет паучок-невидимка. С вечера в покое невесёлом ткал он свою паутину. А теперь сидит под зелёным листиком и грустно мечтает. Перебирает коготками-спицами и напевает про себя Песенку Ожидания.
На опушке папоротники. Рыже-коричневые, с красными опалинами по концам.
Осенние папоротники пахнут вкусным тонким маринадом. Но грузди в них растут свежие – сочные и крепкие. А подосиновики даже немного нахальные. Ножка под самой шляпкой трескается, лыком задирается и кирпично-красная шапочка с белым низом сползает на бок, а то и сваливается. И всё от зрелой гордости!
Пасмурно. «Серенькое утро, красненький денёк». Посмотрим.
Ласточки стайкой пикируют над лошадкой. Устанут – садятся рядышком в траву, отдыхают.
В такие мрачные утра ласточкам трудновато кормиться. Ветер сдувает мушек и комаров, да и редко вылетают они в такую погоду. Крылышки у комарья и мух мокнут. А вокруг лошади они вьются, всегда с подветренной стороны. Вот и приспособились ласточки. Хорошо питаются даже в такие дни.
…Помню, жарким июльским днём знакомая трясогузка ловила под коровьим брюхом слепней на лету. Долго охотилась быстрая птичка на бойком месте. Корова не двигалась, не мешала трясогузке.
После третьего спаса, 28 августа, всем ласточкам пора улетать. Они с нами последние деньки.
Вокруг лошадки прощальный ласточкин свист. Лошадка невозмутима. Но, вижу, довольна. Птички малые, а распугивают тучу мошкары.
С подветренной стороны подошёл к лошади Антон Антоныч. Обрадовалось комарье!
– Антоша, иди ко мне! – выручает бабушка.
Подумал-подумал мальчишка и пошёл. Да не в обход, а под лошадь. Зашёл под брюхо – тепло: ни ветра, ни дождя, одни комары. Как под крышей.
«Лошадь человеку крылья», а мальчишке крыша. Задрал головёнку – шерсть коричневая перед носом. Потрогал шерсть пальцами. Шкура лошадиная дернулась, косой складочкой пробежала по животу. Снова потрогал – снова пробежала складочка по лошадиному животу. Щекотно лошадке.
Выглянул Антон Антоныч из домика на четырёх копытах:
– Акука!
Тут бабушка его и подхватила.
Не зря же говорят: «Не дорога лошадь, коли у кого бабушки во дворе нет».
Интердвор
(Интервдор – такое место, где непонятный язык, цвет кожи и разрез глаз не мешает дружить, баловаться и играть вместе.)
Пятница. В доме пана Яна Юсиса гости. Две внучки – Лиля и Эля. И не одни, а с сыновьями Анджеем и Томасом – правнуками Яна и Текли.
Анджею год и восемь месяцев. Томасу год и три месяца, Антон Антонычу теперь год и четыре месяца.
Отец Анджея поляк. Отец Томаса литовец. Отец Антон Антоныча русский.
Анджей понимает только по-польски, Томас – по-литовски. Антон Антоныч – по-русски.
Сошли мальчишки возле нашего дома, а знакомиться некогда. Общее дело – корыто с водой ждать не будет!
Голый Антон Антоныч разгуливает у корыта, бросает в него сбитые Пудиком яблоки и охает, когда брызги долетают. В этом смысл.
Томас сидит у корыта в стёганной куртке, вязанной шапке и резиновых сапогах. Он молча наблюдает за Антон Антонычем. Потом приподнимается, тоже берёт яблоко, бросает в корыто и молча усаживается на прежнее место.
На Анджее красные лакированные ботинки, белые гольфы, жёлтые шорты и пестро разрисованная футболка с надписью «Rock Forum». Импортный весь.
Анджей вольготно развалился в прогулочной коляске подальше от корыта.
– Бажа-дожа, бажа-дожа, – лениво бормочет малолетний пан. С коляски ему слезать не хочется, а поговорить – пожалуйста.
Наверное, хочет сказать «bardzo dobrze». По-польски значит «очень хорошо». Но выговаривать правильно слова пока не умеет. Вот и получилась у него бажа-дожа.
Сзади к коляске незаметно подошел голый мальчишка. Он ухватился за спинку, толкнул коляску перед собой и покатил Анджея. Сила есть.
Анджей вытаращил глаза и завизжал от страха: коляска сама едет. Любой испугается.
Антон Антоныча из-за спинки высокой не видно, а коляска катит!
– Акука! – кричит голый мальчишка и толкает, толкает перед собой польского друга. Хорошо идёт заграничная коляска, мягко!
Анджей визжит. На ходу не слезешь, страшно. Томас присматривается к странным друзьям и сосёт большой палец.
На крик Анджея выскочила мама-Лиля. И, конечно, перепугалась. Прямо на неё сама едет коляска с сыном. Не сразу разглядела между колесами голые ноги Антон Антоныча.
– Милый мальчик! – крикнула по-польски мама-Лиля, сгребла Анджея в охапку и унесла в дом.
Антон Антоныч растерянно проводил их глазами, бросил коляску среди двора и побежал к Томасу:
– Ака!
– У-у-ууу, – не очень охотно ответил Томас.
Вот так и входили новые люди в жизнь Антон Антоныча. Сверстники!
Два дня верещала пестрая компания на чистом языке детства.
Жаль, что мало. В воскресенье вечером гости уехали.
Перед самым отъездом Антон Антоныч ещё раз подкараулил беззаботного Анджея в коляске. И снова покатил!
И опять Анджей орал, а Томас сосал палец, наблюдал и, наконец, нехотя посоветовал:
– У-у-у-ууу…
Хочет ли человек быть счастливым?
Кончается август. На Лаврентия, 23 августа, мы, как положено по месяцеслову, идём в полдень «смотреть воду».
Лакая тихая, приветливая, вода не волнуется. Значит, осень обещает быть тихой, а зима без злых метелей.
Скоро грустный сентябрь. Пятого Антон Антоныч, мама и бабушка возвращаются в Москву.
Что подарить внуку на прощание?
Ночи не сплю, думаю. Старинную шутку вспомнил:
«Подаришь уехал в Париж,
а остался один купишь!»
Вспомнил и успокоился. Никто никуда не уехал, все рядом! И нечего нервничать. Ведь я успел подарить Антон Антонычу лес, две речки, озеро, клюквенное болото, наш маленький хутор.
Где взял я свои подраки?
Да они совсем и не мои. Пятнадцать лет назад мне самому подарил их друг Марукас.
Вы скажете: «Дарёное не дарят».
Это про вещи сказано. А я говорю про лес, хутор, речки… Совсем о другом. «Любишь подарки, люби отдарки».
На таких подарках держится жизнь. Держится, не угасает.
Друг Марукас не устаёт повторять:
– Человек не хочет быть счастливым.
Вокруг такая красота.
В ней столько сил и ума, света и цвета.
В ней столько строгости и порядка, тепла и уюта!
И все для нас. Владей, но береги и заботься.
Учись жить у природы.
Будь гордым и нежным, как природа.
И ты будешь счастлив.
Будь здоров, Антон Антоныч.
А-ку-ка!
Пусть мои подарки будут с тобою всегда. Смело раздавай их надёжным людям.
Последний вечер
Ветер. Мелкий дождь. Погода точно совпала с приметой: 4 сентября день Агафона-огуменника1. Леший проказит погодой! Копны последние разбрасывает, дожинки.
Было время, молодёжь охраняла гумны от лешего. Наряжались в шубы шерстью наружу, лешего пугать.
Шуб у нас нет. Да и дождь-ветер скоро поутих.
Бабушка с внуком надели плащи, пошли проститься с реками, соснами и ближним полем.
Шли, шли и нечаянно подслушали последний разговор ячменного поля с косарем:
– Вот мои стебли, а твоя коса.
Вот моё зерно, а твоя ладонь.
Вот твой хлеб, а мой сон…
Замерли бабушка и внук. Не мешают полю говорить, а Михалу слушать.
Низкое тяжёлое небо. Серо-коричневое поле. На краю осина причёсывается. Причёсывается и чуть слышно напевает:
Пролетели лебеди.
Пролетают гуси.
Ночь фиалкой пахнет.
День речной осокой.
Скоро листик красный
я оставлю полю.
Небу я оставлю
ветки почерневшие…
Поле слушает. Сердце поля бьётся ровно, дышится ему покойно. Поле отдыхает.
И старая пани Текля, оказывается здесь. На последние снопы пришла посмотреть.
Аист белый взлетел, словно душа поля.
Прохладные росы сверкают в волосах пани Текли.
Рука бабушки взяла руку Антон Антоныча и повела домой.
Корова сама брела в хлев. Жук не приставал к ней.
Голос поля, песня осины ушли через луга за реку.
С ячменя возвращается Михал. И кажется не косу он несёт на плече, а молодой месяц.
На кухне, на столе, на белой скатерти новый хлеб.
Лежит, живёт новой жизнью
между землёй и небом,
между полом и потолком,
между столом и человеком,
между тёплыми ладонями мальчишки.
Обычай такой. Гостей в Литве провожают домой с Главным Гостинцем – с домашним хлебом.
И разлилась над Антон Антонычем последняя хуторская ночь.
Пора ссориться
Почему?
Да потому, что сегодня отъезд в Москву.
Замечали, наверное, в такой день почти всегда ссорятся.
Кто ссорится и с кем?
Все со всеми.
Почему?
Нервничают и ничего поделать с собою не могут. Иных причин не бывает.
Я нервничаю больше и громче других, хоть и остаюсь на хуторе до середины октября.
– Антоша, скажи дому «До свидания!» – просит бабушка.
– Акука, а-ка! Гулилика! – кричит мальчишка и машет дому рукой.
Гулиликой он называет теперь все ягоды: клубнику, землянику, чернику, костянику, ежевику, бруснику, а заодно и малину с клюквой.
Дом молчит. Но я знаю: до новой весны сохранит он свои травные и грибные запахи.
Дом дождётся Антон Антоныча.
До следующей весны здесь будет жить сладкий дух зверобоя и зубровки. Дух хорошего хлеба – от сушёных боровиков. Дух свежего сена – от подберёзовиков. Маслянистый крутой запах чабреца. Ежевика, вереск, малиновый лист, мята – в них дух детства, дух воспоминаний.
Такой вот букет ароматов земли и жизни ожидает мальчишку будущей весной.
«Весна да лето, пройдет и это»… Правильно сказано, да не утешает.
Антон Антоныч прожил на хуторе Шилишки ровно три месяца и тринадцать дней 1988 года.
– Сколько тебе лет?
– Сколько вчера было, того нет…
Всё
Первый в жизни Антон Антоныча поезд.
Мы в вагоне. Расставили вещи. Коробка с клюквой, сумка с грибами, рюкзак с травами. Все большое-большое, тяжёлое-тяжёлое. Запасы на зиму!
Я нервничаю. Бесцельно включаю-выключаю в купе разные лампочки. Дверью катаю туда-сюда. Открываю-закрываю окно. На столике в тарелочке лежит сахар. Вечный дорожный сахар с картинкой: красивый поезд мчится в счастливое будущее.
– Жжи-и-ихх! – Антон Антоныч безжалостно разрывает картинку.
Под нею хрустящая белая бумажка.
– Крра-а-ахх! – и она разорвана.
На мальчишкиной ладошке два чуть голубоватых кусочка сахара. Тесно прижались один к другому, словно догадались, зачем разорвана картинка.
А ведь не догадались!
Ни класть в чай, ни сосать сахар Антон Антоныч не собирается. Он не сластёна. Он хочет поиграть кусочками.
Играть сахаром?!
Да. Он же ещё не понимает, что сахар и хлеб не игрушки.
Ничего. Скоро узнает.
Сегодня ему исполнился один год, пять месяцев и четырнадцать дней. Ещё успеет узнать. Ведь он – человек, только пока маленький.
А я все зажигаю и выключаю свет, катаю и катаю дверь. И смотрит на меня внук, как на волшебника.
Гляжу на него и не хочу расставаться.
Зимою в московских подворотнях начнут стонать по вечерам серо-фиолетовые неласковые метели. А на засыпающего мальчишку неслышно опустятся пушистые, сладкие запахи пустого и грустного лесного дома с золотой печкой. Запахи станут прилетать с хутора каждую ночь погреться…
Пять минут до отхода.
Я обнял Антон Антоныча.
– Ну вот, старик, тебе пора ехать, а мне выходить из вагона.
Сказал и топчусь на месте. А что ещё говорить, не знаю. Потрогал мальчишкины щёки. Погладил головушку. Похлопал по плечу муравьиному.
Смеётся:
– Де-да!
Я вышел на платформу. Подошёл к окну вагона.
Жена опустила раму и высунула в просвет голову Антон Антоныча.
– Де-да!
– Антон!
Поезд неслышно тронулся. Машу рукой:
– До свидания, Ан-то-он!
И он машет:
– Де-да-аа!
– Я пошел за гриба-а-ми-и! – кричу в уплывающее окно.
Вагон уже далеко.
Вот и поезд скрылся.
Я иду по перрону Вильнюсского вокзала за грибами.
КОНЧИЛАСЬ СВОБОДНАЯ ПОВЕСТЬ ПРО ТРИ МЕСЯЦА И ТРИНАДЦАТЬ ДНЕЙ.
ПОЧЕМУ СВОБОДНАЯ?
ПОТОМУ ЧТО Я НИКОГДА НЕ ПИСАЛ ПОВЕСТЕЙ. ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ. НО ЧУВСТВУЮ.
ТАКАЯ ВОТ СВОБОДА…
СОЛНЕЧНЫЕ ЧАСЫ
Что выше леса?
Апрельское утро на хуторе начинается неспешно, зябко. Само в себя кутается да в туманы.
Что выше леса?
Солнце! Яркое, красное оно обжигает зарею сосны, встает-выкатывается из-за леса медленно, тяжело, по-хозяйски. С востока на запад трогаются в рост длинные чистые тени. Их отбрасывает всё, что растёт и стоит на этой земле. Утром тени ярко-фиолетовые, днём темно-зелёные бархатные, вечером – синие с золотом.
ПОШЛИ СОЛНЕЧНЫЕ ЧАСЫ. Не слышно, да видно. Утро ясное успело завести их. Говорят, солнышко восходит, барских часов не спрашивает.
Ближе к полудню тени сосен уходят на глазах сами в себя, укорачиваются, как складное удилище.
Нередко погода размывает стрелку солнечных часов, но стереть не в силах. Солнце и за облаками солнце. Светотень то успокаивается, то трепещет. Согласно слабеет или усиливается моё сердцебиение, жар сердца. Но дышится свободно, в полные лёгкие.
И вдруг дыхание перехватывает.
Нездоровье?
Да нет же, гроза надвигается.
Короткие, быстрые молнии в эту пору ярко-зелёные, как упругие стебельки озимой ржи. И так же молоды.
Бесшумна перекличка юных молний и стеблей-ровесников.
Ещё не время ливневого обвала. Складываются лишь начальные слова близкой бетховенской песни. Перезвон звуков впереди.
Старик-сосед Ян Юсис задрал голову, глядит на запад:
– Что ты скажешь…
Широченная грудь пахаря делается на вдохе квадратной.
Над хутором литовским разлился дух растворённой в мареве муравьиной кислоты.
Замри, время грозу творит.
И снова полный штиль, ленивый, блаженный. Идут солнечные часы.
Спиною чувствую, головой без шапки, как спеленут воздушной волной, и меня покачивает, даже присесть охота. Послегрозовая озонная пелена вкусна, словно антоновка с дерева. Только не хрустит. Сейчас и не надо хруста, никакого шума.
Ближе к макушкам взрослого сосняка даже в безветрие перешёптывается прозрачный пергамент молодой сосновой коры. Она лохматится, отслаивается, отрывается от стволов и причудливо планирует с высоты на игольчатый коврик у комлей.
Близ муравейника беспечно порхает махаон – красавец-парусник с изящными шпорами по нижним концам крылышек-парусов. Вот он опускается на первоцвет. Разве не видит муравьев?
Муравьи вцепились бабочке в лапки, а она взлетела. Попадали муравьи с высоты, наверное, ушиблись.
Интересно, может муравей сломать шею?
Идут солнечные часы.
Апрель
Привычный воздух опушки. Я успел погрузиться в него с головой.
И вдруг что-то не так. Воздух стал медовый, користо-лубяной, душный.
Да подними же голову: верба зацвела!
Рот сам открывается от неразделенной радости. Из детства радость.
И всё равно что-то не так.
Да слушай же! Только на вербе и живет густой гул; пчёлы работают. Только на вербе. Больше пчеле работать негде. Липа так загудит в середине июля. А пока – только на вербе.
Отхожу от гулкого душистого дерева на десять шагов и снова на земле всё обыкновенно. Небо покойно смотрится в талые водостоины. Вновь окунаюсь в сыроватый перволистный воздух опушки; в апреле земля преет.
Нет, не отойду от вербы.
Ещё голую землю осыпает по кругу лакированная коричневая лузга лопнувших серёжек. Словно грызёт верба на досуге крупные семечки.
Гудят пчёлы, охаживают серо-золотистых вербных «гусят» – опушившиеся вербешки. На паре задних пчелиных лапок топорщатся нежно-желтые шарики-ботфорты. Так смешно налипает вербная пыльца. Зато переносить в улей удобно. Пчела по искорке носит, да Богу и людям угождает.
Стою, смотрю, слушаю. А как уйдёшь? Разве что холод внезапный – вечная апрелева затея в дом угонит.
Земля просыпается
И всё-таки земля только просыпается. Просыпается на глазах: травкою, почками, инеем утренним – он наверняка перехватывает дыхание земли.
Неторопливо, частями просыпается пашня, будто дразнит нетерпеливых соседей-пахарей.
Из четверых хозяев знакомых окрестных хуторов двое уже навестили меня. По дыму из трубы поняли: приехал москвич сезонный. Один увидал дым, другой, «подветренный сосед», унюхал.
Мы рады друг другу, Стась Грецкий поскрёб голову вместе с кепкой и говорит:
– Так, може, я пахать под ячмень завтра начну?
Его поле под нынешний ячмень ко мне ближе.
– Холодно, Стась, – отвечаю я.
– Так приятно, когда ты здесь.
– И мне, и семье приятно быть полгода твоим соседом…
Ветви голых яблонь и вишен окликают мои глаза, тянут ко мне белые охранные ленты-лоскутки. Лоскутки – недавняя ласковая простыня старика Яна. Они с зимы привязаны к ветвям – отпугивать от плодовых деревьев лосей, косуль да зайцев.
Стою против ветра, потому и тянется ко мне ещё хрупкая обнажённость сада, несмело набухает он нежно-розовыми почками.
Солнечные лучи легли через кресты двух окошек на пол и стены моей комнаты, поделили её на неясные мне части.
Тихо-тихо садится солнце. Комнатные лучи неслышно-неспешно ползут под потолок.
И разом заполняет жилище фиолетовая пустота: упало-таки светило за неплотную сеть берёз и сосен.
А все-таки земля просыпается.
Под берёзовый орган
Воскресными утрами польское и немецкое радио транслируют мессы из костелов и кирх.
Отказываюсь от всех дел, слушаю.
Месса…
Монотонное, покорное чтение молитвы. Стихийный, то густой, то звонкий напор органа. Мольбы под музыку – просительный речитатив. Сокровенные паузы, провалы тишины. И, наконец, волны кафедрального хора с органом. Волны музыки, голосов, подголосков, стеснённые стенами и сводами, солнечными витражами и единением паствы.
Пасха. Кантата «Глория»2 Антонио Вивальди.
А перед глазами березовая весна в Шилишках. Ровный плотный строй умытых березок с банками сока у стволов. За окном – мой берёзовый орган в зелёных листиках-копеечках первой листвы.
Ветра нет, но мой орган отлично звучит в паузах мессы.
Зоревое гудение ранних усердных пчёл отдаётся наголосками разной высоты в тонких берёзовых стволах, резонирует с трепетной листвой.
Одуванчики, нарциссы, тюльпаны; трясогузки, зяблики, дрозды – смиренные и весёлые старожилы моего хутора-храма под открытым небом,
– Глория! Глория, глория! – вступает кафедральный хор радиомессы, сливаясь со звуками берёзового органа.
И снова провал тишины. В ней рождается одинокий полётный тенор, бесплотный и доверчивый. Он молит Бога о себе и за нас:
«… – И будет Господь прибежищем угнетённому, прибежищем во времена скорби.
И будут уповать на Тебя знающие имя Твоё, потому что Ты не оставляешь ищущих Тебя, Господи…
Ибо не навсегда забыт будет нищий, и надежда бедных не до конца погибнет…»
Храмовое эхо подхватывает «Амэн!» кардинала и уносит возглас под купол: «Амэн-н-н! Аэн-н-н!»
Отголоски, отголоски, отголоски…
Уходят мгновения редкой чистоты и идеальной простоты. Они растворяются в покое дома, долго поют во мне, очищают душу и неумолимо исчезают. Дай Бог, чтобы не бесследно. Надежда есть: не хлебом живы, а молитвою.
Бесплодно искать слова, воссоздающие мессу. Её язык, устав и традиция – незамутненное доверие к первоосновам – к Библии, латыни, чистому родному языку народа. Эти первоосновы соприродны человеку, самоявленны, как сказочные герои и события, и не требуют всезнающего вмешательства.
Об этом неловко говорить. Наши слова не помогают. И не нужны они устоявшейся душе.
По пашням бродит утро.
Не умолкает мой берёзовый орган. Минуты и часы радиомессы обитают в хуторской избе: покоят, бодрят, смягчают душу. Молитва места не ищет.
Два рюкзака
Рано, ещё нет шести. Плотно сеет дождь. Невнимательно сижу у пишущей машинки. За окном стелется туман, там интереснее. Отуманились река, луг. Кажется, сидишь по ту сторону стекла. Включил настольную лампу, ощущение сырости исчезает. Электрический свет меняет настроение: мурашки неуюта на спине становятся тёплыми прикосновениями покоя обжитой избы.
Из пелены медленно показывается грива, голова, круп нашей лошадки. На дорогу-невидимку выходят из тумана два пожилых человека с рюкзаками – мужчина и женщина. Она в белой косынке, он без шапки, седой. Они почти касаются друг друга локтями.
Идут мимо лошадки, мимо дома, не оборачиваются. Проходят, старательно не глядя в моё окно. Я их понимаю. Не дай, Господи, усталым путникам даже случайно заглянуть в чужой уют.
Человеку всегда нужны дом и тепло, особенно тепло душевной, дружеской привязанности.
Путь туманных незнакомцев не близок. Встали пораньше и ушли подальше. Только через двенадцать километров в ту сторону встретят жильё.
Я вижу теперь одни спины с рюкзаками. Две пары шагающих резиновых сапог поглотил туман.
Лошадка кивает, кивает тяжёлой головой вслед уплывающим чужакам.
О чём я думаю?
О пустой лесной дороге, о туманном будущем.
Ласточки лепят гнёзда, посвистывают, им всё ясно.
Хочется, чтобы путники взялись за руки.
– Дед, мы пойдём с тобою в туман? – за моей спиной стоит ещё сонный внук.
– Пойдём.
Отклик
Третье утро подряд открываю дверцу колодца, а на приступочке для ведра сидит черно-бархатная царственна жаба.
Сидит спокойно, смотрит мне в глаза. Беру её, пересаживаю в заросли чистотела или незабудок у колодца, здесь тень. Теперь достаю воду.
Вот и четвёртое утро. Открываю дверцу – сидит.
– Здравствуй!
Я ритуально переношу августейшую персону в тень, на этот раз в незабудки.
– До следующего утра, мадам!
Но речь не о жабе.
Оказывается колодец – ворот колодезный и ведро на цепи знают хозяйскую руку, ждут хозяйской руки.
Если брал воду кто-то другой, я не наполню ведро сразу, не поддергивая цепь. Не так чужая рука ворот крутит, по-другому сматывается и наматывается на него цепь. Не так ложится ведро на воду и выходит из колодца косо, кое-как: дужка ведра на цепи перекосилась. Не хочет ворот воротиться с полным ведром.
Но главное – нет отклика, взаимности. Что за отклик?
Я спускаю ведро, скручиваю цепь. Ведро коснулось воды дном, легло на бок, а не плюхнулось, и стало пить большими плескучими глотками, наполняться. И вот оно осторожно торкнулось, легонько дёрнуло цепь, значит, и мою руку, удерживающую рукоять ворота. Торкнулось ласково, знакомо: торк и ты замер, остановил ворот. Секунду стоишь притихший, как и колодец. Полное ведро в ртутной глубине неслышно покачивается, поплескивает, поплясывает.
Все это и есть отклик: кисть моей руки – ворот – цепь – ведро – зеркало – водяная жила – недра земли. Недра! Мы в эти секунды вместе, заодно.
Теперь поднимай воду, накручивай цепь на ворот, виток к витку, виток к витку. Звонко, по-весеннему срываются в колодезную глубину капли воды с мокрой цепи. Словно слышу далекий, из минувшего марта, даже из февраля, звон капели под сосульками. Без отклика, хоть и колодезного, неуютно. Отклик – ответ на зов.
Не пей из чужого колодца, своя вода не потечёт.
Жаба беспечно дремлет в незабудках.
Для овчарки и соловья
12 мая. Первое по-настоящему тёплое утро.
Иду умываться на Першокшну. В полуголой сирени пробует голос соловей. Нахожу его глазами. И он меня видит, но не боится, ему некогда. Сидит на невысокой ветке с поднятым в небо клювом. Значит напился росы с березового листика, иначе не запел бы.
Радость первого соловья можно понять:
– Дома, дома, я дома! – уняться он не в силах и не надо!
Спускаюсь к воде. Снял тельняшку. Умываюсь шумно, в своё удовольствие. Вкусное по утрам умывание в речке!
Соловей не замолкает, себя и какую-нибудь тихую самку тешит.
Вспомнил примету: кто при первом соловье скинет рубаху, того блохи не будут кусать. Семь утра, а у меня такая удача!
Давно заметил: соловьёв не пугает плеск воды, а притягивает. Может быть потому и додумались люди наливать воду в свистульку, подражающую соловьиному бульканью.
Певец несколько рассветов подряд поджидает меня у реки. Мое умывание его возбуждает, создает нужный фон солисту. Приваживает меня соловей, подманивает! Место выбрал самое подходящее для нас обоих: здесь река разговаривает.
«Река разговаривает» не для красного словца сказано, а услышано на перекатах через речники – речные булыжники. Здесь голос вода чистый, нежно-воркующий. А перед закатом он стелется над руслом.
Иногда слышишь два голоса, высокий и низкий – в разных местах реки вода разными голосами живёт. Не этим ли живым голосам отвечают вечерняя и ночная соловьиные трели из прибрежных кустов черёмухи и сирени? Соловья бодрит перекличка с речною водой.
И ещё в одном месте река разговаривает. Там, где гулко обегает завалы и обволакивает их бело-серой высокой пеной, будто кипит завал. Там свой соловей хозяйничает.
Я всё умываюсь.
От недостроенного соседского дома с лаем несётся молодая бестолковая немецкая овчарка Пирас, облаивает всё, что видит, – прихватила след! Дом свой излаяла, ольху и тополь у воды, реку.
Соловей опешил, умолк. Не знает видно поговорки! «И в Иерусалиме собаки есть».
Пирас лает, лает, лает, глупо отвечая отрывистому эхо собственного брёха в утреннем воздухе. Лай бьётся о стволы деревьев, застревает в кронах, отскакивает от зеркала воды.
«Собака лает, так соловей молчит», – не про моих соловьёв примета. Здешние не хотят молчать.
Малая птичка соловей, а знает май! И соловей разлился во всю ширь берега и луга, зашёлся, стал ревниво забивать собачий лай. Свесив крылышки, откинув чуть назад головку, птичка-невеличка трепещет, встряхивается, клюв не закрывается. Где только в ней гнездится такой голос!
Зашёлся и мощный, широкогрудый Пирас, брешет раздражённо, визгливо. Не нравится ему конкурент в гулкой утренней свободе, когда и одному лается так оглушительно и страшно. Но гавкает неопытный пёс нерасчётливо – сразу во всю грудь, во всю силу голоса. Нет у Пираса соловьиного разгона, нарастающего звука. Щёлк, бульканье, свист, треск, раскат, трель, дробь, – все колена соловья и не упомню. Не дает птица псу высказаться!
Разве перегавкаешь прирожденного солиста. Родиться надо с искрой Божией!
«Соловья баснями не кормят» говаривают перед тем, как пригласить к столу. Хуторские соловьи понимают: над всеми нами раскинулась новая весна, май зацвёл черёмухой, вот-вот на сирень перекинется. Потому и воспитывают меня трелями, не позволяют главное упустить – радость бытия.
Я всё умываюсь, фыркаю, плещусь, крякаю. Не подвожу соловья. А он серенький ликует над Першокшной.
Лай обрывается. Пирас побито тявкает, подлаивает, скулит от досады. Может и налаялся, да не вволю. Наконец совсем замолкает, мотает мордой, чихает в сирень и сдаётся, без труда униженный соловушкой.
Пёс подбегает ко мне. Хвостом не машет, ищет защиты, заглядывает в глаза. Поражение.
Сегодня день моего рождения. Концерт для овчарки и соловья, посвященный этому дню, окончен. Сольные колена-вариации соловушки продолжаются.
Всем спасибо! Был рад дожить до премьеры. Всего пятьдесят семь лет ждал.
И от блох, наверное, спасён.
Без троицы дом не строится
Вчера восточная соседка пани Зося принесла свежие яйца. Бабушка тайком от внука покрасила семь штук в мраморно-красный цвет.
Под ночь беру миску, наливаю в неё полкружки воды и до краев заполняю шелковистым зелёным мхом. В мох втыкаю пять брусничных веточек с лакированными листочками, три незабудки, три лесные фиалки, три одуванчика и султан тёмно-синего люпина. В эту красоту укладываю крашеные яички, а по краям пять сухих раскрытых еловых шишек. В центр миски вставляю тонкую свечку. Миску тайком выношу в холодную комнату и ставлю в шкаф до утра. В комнату и кухню вношу по большой берёзовой ветке
Завтра Троица, первые дни лета: Троица, когда листьями лес покроется.
Просыпаюсь рано и сразу к миске. Мох распушился, цветы свежие, умытые, ни один не завял. Две шишки за ночь плотно закрылись. Своя жизнь и привычки даже у сухих шишек.
Через час проснулись внук и бабушка. Прячу миску за спину, поздравляю их с праздником Троицы и протягиваю им свою роскошную икебану.
– Спасибо, дед! – улыбается бабушка.
– Ой! – только и крикнул внук. Глаза горят, руки тянутся к миске.
– Подожди, – останавливает бабушка, – сперва на Першокшну зубы чистить и умываться. Яички будут за завтраком.
Спускаемся с полотенцами к речке. Впереди, взяв утро за руку прыгает внук.
Навстречу идёт юго-западный сосед Стась Грецкий. Он ведёт под уздцы лошадку.
– Антоша, ну, как живёшь? – интересуется сосед.
– Да на улице, пан, – отвечает мальчишка.
– Я тебя понял, – говорит пан Грецкий и удаляется с лошадкой.
– Дед, ты человек? – спрашивает внук.
– Человек. И бабушка человек, и мама. А лошадка кто, как ты думаешь?
– Человек, – отвечает Антон.
– Нет, лошадка животное.
Внук об этом не думал, но соглашается. Начинает чистить зубы, а заодно объясняет мне себя:
– Дед, когда я полощу рот, я очень грустный и строгий. А когда умываю подбородок и лоб, – весёлый, потому что рот уже свободный.
Возвращаемся с весёлым внуком в дом.
Ставлю миску посреди стола, зажигаю свечку.
Ну что особенного? Алюминиевая миска, мох, цветы, свечка?
Всё особенное! В миске семь крашеных яиц, значит у нас в избе праздник.
Умытый, сияющий внук хватает яйцо из середины.
– Давай биться! – говорю я.
– Как?
– Хорошо, крепко держи яичко, бей бабушкино носиком. Антон стукнул, бабушкино треснуло.
– Ты победитель. Теперь бей моё.
Внук стукнул и снова победил.
– Победителю «ура!, как поют литовцы, «валё, валё, валё!» Теперь можешь есть.
Антон смачно съедает облупленное победное яйцо:
– Давайте ещё биться?
– Хватит, – отвечает бабушка, – мы уже побитые. А ты, если хочешь, бери ещё.
Внук, конечно, захотел и так же смачно съел второе яйцо. В миске остались три.
– Пусть полежат до завтрашнего утра, – говорю я. – Завтра тоже праздник – Духов день.
– Почему день Духов? – спрашивает внук.
– Пятидесятый день после Пасхи, воскресенье христиане посвящают Богу, единому в трёх лицах, – Отцу, Сыну и Святому Духу. А в пятьдесят первый день, в понедельник празднуют Сошествие Святого Духа на землю.
– А как он сошёл?
– Голубем прилетел. Бабушка тебе прочитает, – я беру с полки книжку «Священная история для детей».
– Это мы с мамой в Москве читали, – вспоминает Антон. – Мне тогда три годика было.
– Это и теперь читать надо, – говорю я.
– Ну я же не знал, дед!
– Вот я тебе и подсказываю, будешь знать.
– Ну правильно, дед, ведь я же твой внук.
Любит мальчишка потолковать о жизни. И миску нарядную любит не первый год, и праздник Троицы. И ждёт, когда миска появится на хуторском столе. Троицу мы всегда встречаем в Литве.
Стол со знаменитой миской стоит у кухонного окошка. За окном молодой огород, одуванчиковая лужайка, изгородь из кустов сирени. Через дорогу заливной луг-выгон, на нём лошадка пана Грецкого. Почти вровень с лугом, у нас на виду, Першокшна впадает в Лакаю. И «тот берег» виден‚ высокий, сосновый. Лицо внука светится радостью и вольною волей. А за стеной отдыхает наша крошечная железная дорога с утомлённым паровозиком. Один внук никогда не устаёт.
