Текст книги "Акука"

Автор книги: Владимир Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Плывут вниз, сплавляются по течению к мостику, у которого умываемся. Плывут, тихо переговариваются. В лесу и на реке шуметь не хочется.

Тишина над Першокшной густая, ласковая. От воды и прибрежной листвы тишина отражается, уплывает в небо. Видно такую тишину, слышно…

Я иду к мостику обратной тропинкой, там подожду лодочку. Иду, ловлю голоса. Вижу с высокого берега две головы. Плывут головы над осокой. От радости и одновременно от страха глаза мальчишки сделались большие-большие. К воде наклоняется, ладошкой зачерпнуть норовит. Рукава намокли. А как же иначе! «Которой рекой плыть, ту и воду пить».

Помахал я им шляпой.

А они уже мимо ячменного и овсяного полей плывут. Только я их не вижу. Я уже на мостике сижу. Свесил ноги над Першокшной и гляжу по сторонам. Слышу – к широкой бобровой заводи подходят. Протёр очки – а это кряквы: селезень, утка-мама и девять утят от лодки уходят. Больше их спугнуть сегодня некому.

Уходит выводок от лодочки, а тут я на пути – посреди мостика уселся. Этого кряквы не ожидали. Притормозили ход, думают, что делать.

Я уже не болтаю ногами, застыл, как пень случайный.

Селезень и утка шумно, с брызгами срываются с воды. Хлопая крыльями и крякая, утки бесстрашно пикируют на меня.

Над самой головой прошли. Пугают. Мне даже послышалось:

– Чего расселся! А ну давай отсюда!

У селезня сине-фиолетовое зеркальце в белой рамке на каждом крыле. Утка раскрашена просто, скромно. Но всё равно бесстрашная.

Пуганули меня кряквы-родители и ушли над лесом. А утята плывут и плывут на меня, мягко покрякивают молодыми голосами.

Я не шевелюсь. И тут на нос сел комар. Пришлось прихлопнуть. И утята поняли, что я живой, опасный. Сразу назад поплыли, против течения.

Из-за деревьев вылетела утка и опустилась на воду:

– Я с вами, – крякнула, – с вами! – И повела выводок от мостика.

А навстречу «Стриж» из-за поворота выплывает. Утка повернула и снова на меня пошла. Выводок за ней. За выводком «Стриж».

– Видишь? – кричит мне бабушка и на уток веслом показывает.

Я молчу, не хочу уток пугать. И мальчишка в лодке молчит – от восторга.

А бабушка не молчит и не молчит:

– Кряквы! Целый выводок!

Выходит, мы все сближаемся. Кряква не боится. Совсем близко к мостику подошла. И вдруг резко свернула к берегу и нырнула у ольхи в осоку. За нею утята. И нет их. Только острые макушки осоки вздрагивают, показывают мне путь семейки.

«Стриж» ткнулся в то место, куда выводок скрылся.

А выводок обогнул ольху, ту самую, с которой дятел пьёт, и вышел на чистую воду позади лодки. Но не весь вышел, три утёнка задержались в осоке, не успели.

Неполный выводок за спиной бабушки и внука спокойно уходил к речному повороту.

Неожиданно кряква взлетела и пошла над самой водой. Шесть утят взлетели за мамой. На их шум мои путешественники обернулись.

– Смотри, Антоша! – бабушка показала на улетающих уток. Пока они смотрели им вслед, из-за ольхи выплыли три утёнка и тоже взлетели.

Кряква все точно рассчитала! Когда спрятаться в осоке, когда выйти на чистую воду, когда шумно взлететь и собрать всех деток.

Я теперь понял и оценил её родительскую хитрость. С мостика мне было хорошо видно.

А где же селезень? Где папа утиный прячется?

И тут над лесом объявился папа. Он сделал большой круг над любимой семейкой, бросил нам презрительное «Кря-я-я!» и сел на воду перед кряквой.

А я поговорку вспомнил: «На то у селезня зеркальца, чтоб утки гляделись».

Соавтор

Антон Антоныч тонко чувствует несправедливость. Он, например, точно знает: сейчас бабушка погонит спать.

И мальчишка придумал. Ровно за две минуты до бабушкиного нападения он хватает попавшуюся на глаза книжку и нападает сам.

– А-а-а-а! – включается внук и протягивает книжку.

«Совсем маленький, а как книжки любит!» – радуется бабушка и в голове у неё делается жарко-жарко.

– Давай почитаем, мой хороший!

Они усаживаются рядышком. Антон Антоныч светится, колотит пятками стул, машет руками. Всё от нетерпения и радости. Книжки ему не надоедают.

Но при нападении он хватает, конечно, не любую книжку, не случайную. Только кажется, что любую. Глаз у Антон Антоныча верный, рука твёрдая: книжку цапает с лучшими картинками и стихами. Сегодня цапнул Ерши-малыши».

Счастливая бабушка с выражением читает стихи под цветной картинкой художника Юрия Васнецова. На картинке – со вкусом одетые животные. Они пришли в гости пить чай.

Бабушка читает:

У Алёнки в гостях

Два цыплёнка в лаптях…

– Пи-пи-пи-пи! – пищит Антон Антоныч и тычет пальцем в цыплят.

Бабушка продолжает:

Петушок в сапожках…

– Кади-кади-кади-кади-ка-а! – причитает внук и показывает на петуха.

Курочка в серёжках… —

читает бабушка.

– Тиву-тиву-тиву-тя-я! – поёт Антон Антоныч.

Селезень в кафтане,

Утка в сарафане…

Мальчишка крутит головой, вроде бы селезень и утка его не интересуют. Он просто не умеет крякать, вот и притворяется.

А бабушка дочитывает последние стихи:

А корова в юбке…

– Му-у-у-у! – громко перебивает Антон Антоныч.

В теплом полушубке, —

заканчивает бабушка сквозь сплошное «Му-у-у-у!»

– Му-у-у-у! – не унимается мальчишка. Он знает: стишок кончился, пора тянуть время. Теперь надо долго и громко мычать. Тогда не сразу в кровать уложат.

Давно сказано: «Азбуку учат, во всю избу кричат».

И Антон Антоныч звонко заводит:

– Му-у-у-у! Тиву-тиву-тиву-тя-я! Кади-кади-кади-ка-а! Пи-пи-пи-пи!..

Живые книжки

И всё же, как Антон Антонычу удается точно выбирать лучшие книжки?

Недавно я это понял.

Перед мальчишкиным носом – целое хуторское хозяйство со своими героями. Царство домашних и диких зверей и птиц! Давайте вспомним.

Куры, белые и золотисто-коричневые, поросята, корова, лошадь, козы, собаки, кошка.

А петух! Он охраняет кур от Антон Антоныча. Увидит мальчишку, пригнёт голову к земле, разбежится, подпрыгнет – и в спину его, в спину. И куры и Плоховатый Прадедушка довольны! Живём в лесу у речек. Рядом дикие утки, ласточки деревенские и береговушки, трясогузки, семья ворона, скворцы, кукушка, соловьи, сойки, большие пёстрые дятлы, дятел зелёный, зайцы, ежи, ужи, медянки, гадюки, ящерицы, лягушки, жабы.

Душистое разнотравье лугов, лесных полян, болот. Ягодники в лесу и на болоте. А в полях рожь, ячмень, овёс, люпин, клевер, люцерна.

В огородах картошка, свёкла, тыква, кабачки, потиссоны, капуста, лук, морковь, чеснок. Сад фруктовый…

А диких зверей и птиц в наших краях даже неудобно называть дикими. Ежи к дверям приходят. Косули пасутся вдоль оградок полевых изнутри. Даже вороны городские идут в облёт хуторов: отходами да цыплятами интересуются.

Они давно полудикие: кормятся-то вблизи человека, жмутся к его жилью. Возле человека легче, и голод убивает страх. Особенно зимой. Лоси заваливаются в заснеженном саду, отдыхают под яблонями. Зайцы и кабаны наведываются в огороды.

Вот Антон Антоныч и выбирает книжки про своих соседей по двору, лесу, полю, реке. Один раз ему прочтёшь, а он и запомнил. Даже не запомнил, а узнал!

«Кто больше знает, тому и книги в руки», – разве не так всегда было?

А кого же нет у Антон Антоныча?

Домашних гусей и уток – их соседи теперь не держат.

Лебеди и дикие гуси ещё не попались мальчишке на глаза. Они осторожны. Садятся далеко от хутора – на мелкие, глухие озера. Просто так их летом не встретишь. А при весеннем и осеннем перелёте они идут высоко в небе.

Глухаря и тетерева, думаю, скоро встретим. Пойдут черника и брусника – и встретим.

Книжный человек

Сегодня 29 июля, старики говорят: «На Афиногена птицы притихают, задумываются». Лето перешло знойный возраст.

А Антон Антоныч, наконец, научился разговаривать по-лошадиному – ржать, значит.

– И-и-и-и-и-г! – получается у мальчишки.

И знакомая лошадка понимает: ей мальчишка поёт.

Лошадка поднимает голову, глядит на Антон Антоныча, а потом головой кивает. Одобряет его лошадиное пение.

Осталось научиться крякать и хрюкать. Правда, без буквы «Р» не получится, а мальчишка её пока не выговаривает.

Трубить лосем и кашлять, как косуля, любому человеку трудно. Я, например, не умею, а то научил бы внука.

Получается, по остальному кричать и петь Антон Антоныч умеет? Мне кажется, умеет. Двор обучает его каждый день, а книжка Леонида Яхнина «Поиграй мне, дудка-дудочка» напоминает. Есть в ней стишок «Разговоры»:

Кукушка кукует:

– Ку-ку! Ку-ку!

Голубь воркует:

– Гу-гу! Гу-гу!

Петух зорюет:

– Ку-ка-ре-ку!

Филин кричит в ночи:

– Угу!

А рыба молчит —

Ни гугу.

Антон Антоныч без конца повторяет все эти песни-крики. Надо только спросить:

– Как поёт кукушка?

Или:

– Как филин кричит?

И он сразу изобразит. Только рыбой не может.

Книжка «Поиграй мне, дудка-дудочка» пока любимая у мальчишки. И даже рассыпалась от его любви. Автору пришлось такую же вторую подарить нашему внуку.

Мы давно поверили поговорке «Всё товар, и мусор товар, а книга не товар».

Слушать любимые книги – дело серьёзное, даже опасное.

Перевернул страницу, а на ней гусь нарисован! Значит, пора пугаться, закрывать глаза кулаками. Или прятать лицо в бабушку: ткнуться в неё, куда получится. Тогда не страшно.

На самом-то деле и сначала не страшно. Но нельзя же смотреть и слушать спокойно! Так не интересно. А когда играешь в страх, в испуг, совсем другое дело!

Ждёшь-ждёшь, ждёшь-ждёшь страничку, где индюк ходит. Ждёшь-ждёшь, а потом как испугаешься! Как в бабушку уткнёшься!

Это понимать надо.

Бабушка понимает.

И снова ждёшь-ждёшь пока бабушка до козла дочитает. Даже заглядываешь на ту страницу без очереди. Только дочитала, вот он – козёл, а тебя – раз! – и нету. Ты уже спрятался. Только один глаз на всякий случай не спрятался. Глаз один, а видит всё.

Книжный человек Антон Антоныч.

Чуть не забыл! Когда книжку слушаешь, можно держать палец во рту. Антон Антоныч всегда держит.

Вы скажете: это запрещено, это неприлично, не-ги-ги-е-нич-но! (Складное слово, а писать трудно. Так бывает.)

Правильно, если у вас много зубов. А если всего шесть? Вот и приходится ощупывать указательным пальцем десны: вдруг еще один-другой зубок проклюнулся.

Дождь и глобус

Бабушка и внук обожают разгуливать под дождём. Можно по траве, можно по лужам. Да где хочешь можно!

Разгуливают в плащах. Похожи на два целлофановых мешка с ногами. Один мешок маленький, другой побольше. Ходят, просвечиваются сквозь блестящую голубизну. У мешка поменьше ноги вишнёвые. У мешка побольше – чёрные. Какой цвет сапог, такие и ноги.

– Антоша, идём в дом, дождь сильный!

– Атика! – отвечает Антон Антоныч и куда-то внимательно глядит.

«Атика» – новое слово. Обозначает то же, что и «Акука».

– Идём, идём, промокнешь! – повторяет бабушка.

– Ака! – отвечает мальчишка. А сам всё смотрит в неизвестную точку.

«Ака» – третье новое слово Антон Антоныча. Означает то же, что и «Атика».

«Куда же он смотрит?» – думает бабушка и глядит туда же.

Дождь усилился. Прямой, плотный, упругий, кажется, он идет в моей комнате. Окно-то огромное!

Внука и бабушки нет. Выхожу из комнаты, высовываюсь из сеней во двор.

Стоят рядом. Взялись за руки. Смотрят в одну точку. В какую – не пойму. Пытаюсь смотреть туда же.

– А ну, быстро домой! – кричу им.

– Погоди, – тихо, сквозь дождь говорит бабушка.

– Кого ты спугнуть боишься?

– Погоди, дед! – твердо просит жена.

– Я вам дам, погоди!

– Акука! – сообщает мне внук.

– Вас теперь не высушишь! – сержусь я.

Не отвечают. Стоят на том же месте. Смотрят в ту же точку.

Не выдерживаю и выхожу под дождь.

– Куда вы уставились?

Под водостоком – старая чугунная ванна. В ней плавает большой оранжевый мяч. Струя воды бьёт в мяч, и он нехотя, как морской буй, пошевеливается в ванне.

Мяч лениво показывает свои разрисованные бока. А разрисован он, как глобус, только на континентах, на морях-океанах изображены звери и рыбы. Хитро придумано.

Вода разбивается о мяч, брызги широко рассыпаются, долетают до Антон Антоныча, до бабушки, до стены дома.

Мяч-глобус поворачивается то Африкой, то Америкой.

Дождь усилился, струя лупит в глобус сильнее и он вращается быстрее и быстрее. Интересно!

Мы взялись за руки. Я без плаща: мокрому дождь не страшен.

– Акука! – объясняет весёлый внук.

– Ака! – соглашаюсь я.

– Атика! – уверенно добавляет бабушка.

Мяч повернулся Европой, потом Азией. Вот Советский Союз. На нём нарисован зубр.

На Африке – зубастый тигр.

На Южной Америке – попугай какаду.

А на Северной – ничего не нарисовано.

«Кто же там живёт?» – соображаю я растерянно. А без картинки как узнаешь?

На Антрктиде, конечно, пингвины…

А океаны! Здесь и тунец, и дельфин, и гордые парусники.

То струя воды в кита упрётся, то спрутом мяч повернётся, то морским котиком. Здорово!

А дождь идёт, идёт…

Нет, он даже стоит: вблизи серой стеной стоит, вдали похож на огромное дерево без листьев.

И время остановилось.

Но глобус в ванне крутится!

А мы взялись за руки и не боимся дождя.

Только, кто же живёт в Северной Америке?

Атаки сходу

И всё же много в сильный дождь не нагуляешь. Легко простудиться. Жалко будет Антон Антоныча. Лечить придется, по-другому воспитывать. И у бабушки сразу кровь от лица отольёт.

В сильный дождь накатывает на Антон Антоныча небольшое отчаяние. Лес, лужайка, колодец – вот они, а не выйдешь. Не пускают.

Как всегда, в трудные часы жизни, мальчишка хватает книжку. Хватает за любую страницу. Книжка распахивается настежь, как дверь в весёлый двор или как шкаф с незнакомыми вещами. И сразу легче Антон Антонычу.

Волочит мальчишка за собой распахнутую книгу и момент атаки на бабушку выбирает. Если бабушка шьёт или письмо пишет, он забрасывает книжку на её колени:

– Ака!

Бабушка не отзывается, не бросается читать сто раз читанное. Антон Антоныч к этому готов: он неторопливо заводит лёгкий крик:

– А-а-а-а-а!

Бабушка даже не поворачивает голову. Увлечена своим делом. Внук понимает: лёгкий крик сегодня не подходит. Он спокойно переключается на крик со слезой:

– А-а-а-гы-ы!

Слеза подходит сразу.

– Давай почитаем, мой хороший!

Хороший выключается, он снова счастлив.

До слёз мы стараемся его не доводить. За такую любовь к книжкам простишь что угодно!

А если бабушка не сидит, а стирает, месит тесто, гладит, жарит грибы? Тогда Антон Антоныч атакует с разбега. В момент атаки легче нечаянно зацепить что-нибудь руками, ногами, головой, книгой. Важно нашуметь пострашнее. Тогда тебя заметят. Плохо, конечно, если попутно упадёшь. Но зато сколько грохота и крика!

Налетает внук на бабушку, толкает её распахнутой книжкой:

– Акука!

– Редкий ребенок, – говорит соседская прабабушка пани Текля.

Бабушка Антон Антоныча всегда улавливает такие речи и в голове её делается жарко-жарко.

Песни дождя

Хорошо слушать-листать книжки в непогоду!

Сами подумайте! Дождь в окно бьёт. Ветер сосны раскачивает. Ржаное поле волнами перекатывается. Вся живность попряталась: кто в хлев, кто в будку, кто в дом. Травы высокие полегли, а в них лошадка – от зноя отдыхает.

Ходят низкие облака, тяжёлые, тёмные. Они похожи на индюков, на гусей, на козла. А мальчишка сидит у окна, прижался к бабушке, и у них на коленях любимая книжка!

А бывает и так. Сидят оба в тёплой кухне. Окна запотели. На столе миска с черникой. Черника светится. Рядом чашка с лесной малиной. Малина аромат выдыхает. В детской бутылочке – парное молоко.

А посреди стола ржаной литовский хлеб – ругялис…

Даже говорить больше не могу.

Хлеба с молоком захотелось. И малины с молоком.

Чернику на пирог оставим. И будем слушать песни дождя.

Много у дождя песен, потому что дожди разные бывают.

Песня грибника (пирог с грибами тоже «грибник» называется! Ложкой по лбу!) – грибного дождя – солнечная, гулкая. Грибной дождь, тёплый и мелкий, бьёт прямо в землю. Грибник парит. Песня грибного дождя самая короткая. Слушают грибы и растут. Под песню!

«Будет дождичек, будут и грибки;

а будут грибки, будет и кузовок», – так взрослые уговаривают детей переждать грибной дождик.

На грибник похож слепой дождь. Он идёт при солнце: его слышно, но не видно. Только по следам на земле и на воде догадываешься. Лужи и реки отзываются слепому дождю большими пузырями. Их и называют – дождевые пузыри.

А то севень, дождь-ситничек, зарядит. Он самый мелкий. Мельче него только морось, пыль водяная. Её и не слышно.

Зато ливень поёт громко. Прямой ливень – «как из ведра» – грохочет, по земле и воде бьёт.

Ливень-косохлест волнами шумит-набегает, порывами ветра откликается. А то как хлыстом в стены да в лес лупит. Про такой говорят – подстега.

Самый шумный – дождь с грозой. Грозовой дождь, как и грибник, почти всегда короткий. Правда, грибник тёплый, а грозовой прохладен.

Можно услышать песню дождя снежного. Он случается в конце августа, чаще в сентябре. Тихая, спокойная песня. То ли дождик идёт, то ли снег.

На самом деле – дождь со снегом. Дождь норовит побыстрее до земли долететь, а снежинки лёгкие не спешат. Поймает снежинка дождинку и спускает её, как на парашютике. Потому и песенка негромкая, будто раскачивается песенка на качелях.

Чуть не забыл барабанную дробь града. Опасная музыка! Урожай погубить может: сады покалечить, хлеба положить.

Град свирепый обрушился и унёс надежды.

Мала дождевая капля, а сколько бывает радости и печали, когда их много, когда они песни свои заводят.

Где у человека центр?

Бутылка с соской – тоже часть жизни Антон Антоныча. Без неё он не засыпает.

Шумит мальчишка под ночь, носится с книжками, разговаривает через окно с ласточками – время тянет. А увидит бутылку с соской – хвать и сам лезет в кровать. Серьёзным становится, недоступным. Даже я ни за что не рассмешу, какие бы рожи не строил.

Эх, бутылка, бутылка! Боимся перекормить мальчишку. А ведь с её помощью так легко руководить Антон Антонычем! Но кому нужен пузатый, неуклюжий пузырь? Потому и даём бутылку только перед сном: днём и вечером. Но и здесь всё не просто.

Бутылка с молоком, между прочим, предмет опасный. Она тяжёлая и неуправляемая.

Сидит мальчишка в кровати, держит бутылку двумя руками. Соска во рту. В какую сторону бутылочкой шевельнёт, в ту она Антон Антоныча и повалит. Чуть вперёд бутылочкой двинет, – она его за собой вперёд тянет. Назад качнёт – бутылка его назад уронит.

Мотает бутылочка внука, как хочет. Без привычки, без тренировки с нею не управишься.

Вы поняли, что получается?

Руки держат бутылочку. На конце – соска. Соску рот не выпускает, молоко сосёт. Выходит, руки, туловище, рот и голова как бы приклеены к бутылочке. Бутылка с соской управляет мальчишкой! Вот и кувыркается он от любого движения: ни встать, ни сесть, ни лечь как следует он не может.

Ляжет, например, Антон Антоныч на спину – бутылка торчит вверх, над лицом. Чуть в сторону посмотрит – на муху, допустим, или на меня, и бутылка своим весом на бок его перекатывает. Особенно трудно стоять с ней: куда угодно может мальчишку бросить или увести за собой. И не притормозишь, не остановишь, пока не вырастет на пути стена или печь.

В чем же, всё-таки, дело? Глупая бутылка, а так завладела мальчишкой!

Просто Антон Антоныч не чувствует свой центр тяжести, точку равновесия. Потому и неустойчив пока.

А точка устойчивости у человека знаете где? Она на спине находится, пониже поясницы.

У всех людей она в одном месте, даже у мам, пап, бабушек, дедушек, у писателей, учителей…

Взрослые умеют чувствовать свой центр, – их научила жизнь. Потому и падают реже, и тяжести носить могут, ну, портфель или ту же бутылку. А малыши только учатся.

И все же хорошая штука – бутылка с соской, хоть и опасная. Антон Антоныч любит опасности.

Головомойка

Мальчишка наш не скандальный. Покладистый, весёлый. Но есть одно очень слёзное дело в его жизни – мытье головы.

Мыло теперь выпускают для детей не кусачее. Детский шампунь тоже глаза не ест, он даже сладкий и душистый. А мальчишка всё равно вопит.

Лайка и Жук на нас с женой бросаются, заступаются за друга. Я не удивлюсь, если в такой день его пожалеет и соседский прадедушка Ян. Этого пока не было, но я верю, будет.

Мы пробовали хитрить: сперва мылить по очереди свои головы. Мылим долго-долго, смываем мыло медленно-медленно и приговариваем фальшивыми голосами:

– Смотри, Антоша, как бабушка моет голову! Чистая будет головка у бабушки, хорошая…

– Антон, видишь, как дедушка головку мылит? Ах, какой кудрявый будет теперь у нас дедушка!

То же самое говорим и про все другие головки, которые могут встретиться на хуторе. Кончаются хуторские головки – переходим на все знакомые головки вообще, где бы они ни жили.

Антон Антоныч равнодушно слушает наши обманные легенды. Понимает: после громких слов о всяких взрослых головках обязательно придёт его черёд.

Теперь его ничем не обманешь. Только бабушка вынесет во двор табурет, ведро, мыло, полотенце, чайник с горячей водой, Антон Антоныч улетучивается далеко-далеко!

Приходится искать, отлавливать. Сгребаю в охапку и не выпускаю, пока не подойдёт его черед.

Терпим слёзы горючие, вопли переливчатые, сами чуть не плачем от сострадания… Один держит Антон Антоныча и мылит головушку ушастую, другой поливает, а вместе приговариваем, не веря себе:

Моем, моем трубочиста.

Чисто, чисто, чисто, чисто.

Будет, будет трубочист

Чист, чист, чист, чист!..

Слёзы у мальчишки под эту речевку катятся крупные-крупные. Наверное, у лошадки тоже такие.

Стихи, правда, никак не вяжутся с насилием над маленькой личностью. Да и над большой тоже…

За всё лето никакого спокойного способа головомойки так и не придумали. Обидно. И стыдно перед Антон Антонычем.

Специальные домики

Широка еловая ветка! Ныряю под неё – только кеды торчат наружу.

Антон Антоныч потрясён. Кеды знакомые есть, а остального деда нет.

– Дед в домике! – говорит бабушка. – «Найдёшь келью и под елью».

Мальчишка смеется и, как жеребёнок, дробно перебирает ножками, топочет от восторга. Секунда – и головой вперёд он кидается за мной. Бьёт лбом в мои кеды.

– Домик! – кричу я. – Наш специальный домик!

Антон Антоныч чешет лоб и весь сияет, наверное, от счастья.

Весёлые, душистые, колючие домики. Сколько их Антон Антоныч находил на лесных тропинках. Как сиживал-посиживал в них на тёплых мягких иголках. Прислонишься спиной к разогретому солнцем стволу и тебе хорошо.

Плачут иногда по вечерам тёплые стволы: сосновую смолу-живицу отливают янтарными кулончиками. Смоляные кулончики можно собрать. Они красиво горят – синим пламенем.

Еловая смола серкой называется. По-жеребячьи как-то! Правда красиво: сер-ка?

Антон Антоныч пробовал эту смолу скипидарную. Невкусно, зато как дед! А дед пробует всё, особенно скипидарное.

Молодая, ещё мягкая еловая шишка – известное лакомство. И бабушка, и Антон Антоныч любят такие шишки. Только не надо объедаться.

Таря-Маря в лес ходила,

Шишки ела —

Нам велела.

А мы шишки не едим,

Таре-Маре отдадим!

Урожай шишек – к урожаю яровых! Запомним.

Много из специального домика видно. Многое в специальном домике узнаешь.

«Летом всякий кустик ночевать пустит» – такая теплынь.

Ароматный простор открывается Антон Антонычу под старыми елями. Стволы и сучья покрыты мхом. Белки в вершинах играют, шелухой шишечной осыпают. А мальчишка то молчит от неожиданности, то смеётся от радости. А потом начинает влезать-вылезать из елового домика, влезать-вылезать. Десять раз, двадцать, двадцать пять!..

А самый первый специальный домик получился у нас еще в мае, под газетой «Правдой». Сложил я однажды над головой газету крышей треугольной и позвал Антон Антоныча. Он потом целый час не хотел выходить из-под «Правды», так неожиданный домик понравился.

А под купальным полотенцем вы когда-нибудь прятались?

Попробуйте. Мягко и не страшно. И с разбега можно нырнуть в такое убежище.

Про одеяло и говорить нечего! Каждое одеяло – надёжный специальный домик. Если, конечно, сухое. В одеяле и заблудиться-запутаться недолго. Даже заплакать хочется от случайного страха. Но неловко, и Антон Антоныч терпит, не плачет, пока сам не распутается. А потом, для воспитания бабушки всё же немного поревёт. Но не горько, а так – шутя.

Через всю лужайку перед моим окном, от дома до стодолы протянута проволока. На ней размашисто и громко полощется под солнцем, хлопает на ветру бельё. Низко свисают белые простыни, касаются одуванчиков и гвоздичек. Огромные серые тени от белья шатаются по лужайке, а убежать не могут.

В тени можно прятаться от жары, валяться. А можно и не прятаться. Антон Антоныч не прячется. Он уже загорел. Ему не страшно. И дел веселых много.

Мальчишка отходит, отступает от развешенного белья, а сам думает. Отойдет, додумает мысль да как разбежится – и головой в простыню, живую от ветра. Как дед учил!

Влажная, душная простыня облепит мальчишку от ушей до пяток, крутанётся он на одном месте – и завернётся в простыню! Бабочкина куколка получается!

Постоит-постоит куколкой и развернётся. И всё сначала: отбежит от проволоки с бельём – и опять головой вперёд!

Пока бабушка не заметит да не отгонит от простынных парусных домиков.

Топим печку

Тихонько пришёл вечер. Прохладный, прозрачный и звёздный. Он, наверное, искал тепла, и мне захотелось затопить печь.

Принёс охапку сосновых поленьев. Поленья ровные, на сколах белые в линеечку, как ученическая тетрадка.

Надо бы Антон Антоныча позвать. А прежде полезно хорошо подумать: где внук, чем занят? Можно ли его оторвать от дел, чтобы не обиделся. Да ведь и огонь без него разводить – тоже обидеть. Плакать станет горько-горько, по-настоящему. Потому и растапливаем всегда вдвоем.

– Антон, затопим печь?

– Аг-га! – мальчишка летит к печке. Трогает пальцем дверцу топки, тут же отдёргивает руку и добавляет:

– Уфф-а-аа!

Напоминает, какая горячая должна быть дверца.

Мы и не заметили, когда и как он всё это сообразил. Обжигался, наверное. Теперь Антон Антоныч держится у печи и у костра осторожно, но не боится.

Печь у нас замечательная. Круглая и высокая, почти до потолка. И покрашена золотой краской! Честное слово. Золотые бока выходят сразу в две комнаты.

Нигде, думаю, больше не встретишь золотую печь. Ни на одном хуторе, ни в одном деревенском доме.

Не только я, мы все так думаем. Ну кто ещё, кроме прежних хозяев дома, додумался бы покрасить печку золотой краской? Да никто. Поговорка – у нас в печурочке золотые чурочки – очень подходит нашей печке.

– Антон, давай кору для растопки драть?

– Атика!

Антон Антоныч наклоняется над березовым поленом. Хочет оторвать душистый завиток коры. Не получается, пыхтит, сопит. Я ему помогаю. Ничего, научится и кору драть.

Отодрали шершавую ленту. Закручивается – не распрямишь. Поиграл мальчишка корой, поудивлялся.

– Ну, поджигаем?

– Уфф-а-аа!

Жарко ли, холодно ли на дворе, а лесной дом надо протапливать. Жилище и летом любит иногда подышать печным теплом. Уважает топленную печь. «Печь нам мать родная» – ласково говорит крестьянин.

При печном огне хорошо сидеть в тёмной комнате. За окном звёзды, а на полу отсветы от топки пляшут. Тихо, слышно только лёгкий треск горящих поленьев да редкие выстрелы из топки. Это остатки влаги в дровах кипят и пар вон вылетает: пых-пах! пых-пах!

А на дворе Лайка постукивает цепью о будку. И весь шум.

Антон Антоныч молчит. В зрачках его пляшут-отражаются печные огоньки.

Золотое молоко

Помешиваю угольки в топке. Прогорает печка. Жаркие угольки становятся далёкими звёздочками, мерцают слабее и слабее. Совсем, значит, топка успокаивается. Остаётся жар печной. Жаром дышат золотые печкины бока – дом греют.

Совсем угольки истлели, пеплом стали.

Истоплена печь, закрыта труба.

Разметаю веником пепел с колосников. Наливаю в ярко-коричневый глиняный горшок белое сырое молоко. Ставлю горшок в пустую топку, на колосники.

Теперь не печка топится, а молоко топится в печке. До утра оно будет впитывать печной дух. К утру белое и жидкое молоко превратится в золотое и густое топлёное. Покрывает топлёное молоко оранжевая толстая пенка.

А под пенкой янтарики жира блестят…

И аромат у топлёного молока особый, то ли гречневая каша так пахнет, то ли щеки мамины…

Придёт утро. Из тёплой ещё топки выну горшок. Осторожно поболтаю в нём золотое молоко под пенкой.

Плещется, стучит молоко в пенку, воркует, словно голубь ранний.

Снова поболтаю и ещё послушаю. Щекою коснусь не остывшей с ночи кринки.

– Антон, давай свои щёки!

Мальчишка прижимается то одной, то другой щекой к тёплому горшку:

– Уфф-а-аа! – и глаза смеются.

…Утром будет топлёное молоко. А теперь – спать в натопленном доме.

Вот и растаял в ночи долгий августовский вечер.

Вечер истосковался по теплу, подошёл к дому по травам луговым, скинул с себя в сенях туман ранний, вошёл в комнату и растаял в бабушкином переднике…

Стирка

Читать – любимое дело. Печь топить – любимое дело. В лесу шататься – любимое дело. А река, а колодец, а лодочка «Стриж»!

Одни любимые дела на хуторе.

Потому и весело Антон Антонычу. Чуть не забыл ещё одно любимое занятие. Стирка белья!

Играть в воде радость. Играть с водой, как бабушка, – настоящее счастье. И Антон Антоныч всегда счастлив, ведь бабушка стирает, играет с водой каждый день.

Десять ползунков Антон Антоныча.

Десять мальчишкиных трусов.

Десять футболок и двадцать носков.

Десять слюнявчиков…

Вот такие получаются стихи. Их помнит только бабушка: про рубашки, кепки-жокейки, носовые платки, простыни, наволочки…

Не сразу Антон Антоныч стирать приспособился. Учился несколько дней: внимание бабушкино проверял, бдительность.

Сначала мальчишке понравилось класть мокрое бельё себе на голову. Положит и ходит. Главное – не падать, когда бельё на глаза свешивается.

Потом другим увлёкся. Схватит мокрую вещицу, поднимет над тазом, разожмёт пальцы – плюх, вещичка в таз падает. И брызги вокруг!

– Ака! – кричит Антон Антоныч, и всё сначала. Он же, напомню, неутомимый.

За три месяца и тринадцатиь дней не пропустил почти ни одной стирки. Только те, которые днём проспал.

А вы слыхали о больших стирках на воле? Это когда бельё кипятят на улице, на плите из белого кирпича.

Сами догадвываетесь: плита во дворе – это же почти костёр!

– Уфф-а-аа!

В кастрюле с ручками кипит, пузырится бельё. Его можно помешивать можжевеловой палкой. Ткнёшь палкой в кастрюлю – вода бежит через край на плиту, шипит. От плиты, из кастрюли поднимается пар, из топки вьётся дымок. Жизнь!

Потом бельё надо выполоскать в Першокшне и развесить над зелёной лужайкой. Вот тут и можно что-нибудь придумать.

Например, утащить из таза футболку, комбинезон, сшитый бабушкой из дедовой гимнастерки, трусы…

Утащить – и бегом полоскать!

Спешит к речке Антон Антоныч, но не торопится. Торопится, но не спешит – такой у него специальный ход.

Задержать или отвлечь мальчишку может только низенький куст сирени. Антон Антоныч обязательно остановится понюхать пушистую гроздь. Сморщится, сунет нос в гроздь по самые уши и шумно втянет сиреневый дух: