Текст книги "Акука"
Автор книги: Владимир Александров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)
Annotation
Повести «Акука» и «Солнечные часы» – последние книги, написанные известным литературоведом Владимиром Александровым. В повестях присутствуют три самые сложные вещи, необходимые, по мнению Льва Толстого, художнику: искренность, искренность и искренность…
Акука
К читателям
АКУКА
Утро
Мне пора
Первый час
Удобная память
Новые окна
Хутор мой Шилишки
Зрячее время
Не печка греет
Акука прилетел
Имя
Железный режим
Зелёнка
Наш аист
Клубника, клубника
Лошадка
Надо знать, что тебя любят
Ласточки утром
Колодец
Ястреб
Коллективное хозяйство
Пять смыслов одного дела
Наша Эгле
Ложкой по лбу
Кайка
Макушка лета
Пудик
Первый бедовый
Лес в звёздах
Добрый дух
Смотри!
Луг светится
Первый и главный звук
Шутники
Реки детства
У нас такая вода
На «Стриже»
Соавтор
Живые книжки
Книжный человек
Дождь и глобус
Атаки сходу
Песни дождя
Где у человека центр?
Головомойка
Специальные домики
Топим печку
Золотое молоко
Стирка
Сказать «нельзя!» просто
Первые грибы
Сосновые песни
Осень открываем
В рощах секретных
Август, август
Можжевеловый посох
«Муха, муха…»
Про отдельную любовь
Чья мама?
Эх, жизнь
Бабушка ревнует
Вереск
Утренняя скрипка
Сила есть
Антоны-вихревеи
Грибы и творог
Ласточки над лошадью
Интердвор
Хочет ли человек быть счастливым?
Последний вечер
Пора ссориться
Всё
СОЛНЕЧНЫЕ ЧАСЫ
Что выше леса?
Апрель
Земля просыпается
Под берёзовый орган
Два рюкзака
Отклик
Для овчарки и соловья
Без троицы дом не строится
В своей тарелке
Она и он, или лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою
Пап, кто это?
Душа
У белого человека
Радуга
В город и обратно
Пивбар
Ты веришь мне?
Пойменное молоко
Созвучия
Грозное молоко
Знакомая ведьма
Письма
На лесной дороге
Брусника
Большая молчанка
Ничей и наш
Первый
Джаз на веранде
Спишь и видишь
Ждёшь
Уходит тайна, или несовершеннолетие
Когда?
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
Акука
Владимир Александров
© Владимир Александров, 2016
© Лидия Александрова, дизайн обложки, 2016
© Акука, иллюстрации, 2016
Редактор Лидия Александрова
ISBN 978-5-4483-5900-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
К читателям
Владимир Александров, чью книгу вы держите в руках, за свою недолгую жизнь (он умер, когда ему было всего 58) написал немало хороших, интересных книг, признанных и занявших свое достойное место в нашей литературе. Был он и прекрасным журналистом – публицистический дар, интеллигентность и высокая образованность не давали его очеркам, статьям о литературе, театре затеряться в море массовой прессы.
Но две его повести, которые, я уверена, доставят вам редкую сегодня радость чтения светлой, искренней прозы – нечто для него особенное, неожиданное. В свое время они немало удивили друзей и всех тех, кто хорошо его знал. А знали его как человека совершенно городского, ощущавшего себя в столице, как рыба в воде – театры, библиотеки, выставки, конференции, бесконечное общение со множеством интересных людей… Любимые площади, фонтаны… И вдруг – тонкое, ясное, пронзительное и чуткое повествование о жизни лесного хутора, окруженного природой и органично живущего её простой и непростой жизнью. Обо всём, что вокруг этого хутора встречается и случается он написал так, словно всегда был частью той жизни. А произошло вот что. Однажды мы приехали в отпуск в Литву, на хутор Шилишки. Он увидел землю, небо, поле, луга, лошадей, услышал звон отбиваемой косы и стук молотка, песни птиц, гул пчелиного роя, шуршание колосьев, скрип половиц, вдохнул ошеломляющие запахи хлеба, свежего сена, сушеных грибов, малинового листа… С тех пор, до конца отпущенных ему дней, на несколько месяцев в году он покидал городскую жизнь, поселялся в Шилишках. Здесь и родилась его неожиданная проза.
Он увидел жизнь хутора зорким, добрым и понимающим взглядом человека, знающего цену каждого часа, прожитого на земле. А потом судьба подарила нам внука. И внук, этот малыш, возрастом чуть больше года, был с нами в Шилишках. И тоже внимательно глядел вокруг. Он ещё не знал цену времени, но уже чувствовал необъятность пространства, в котором открывал ось ему множество удивительных вещей. И Бог дал Владимиру Александрову мгновенья, когда он видел этот огромный, восхитительный неведомый мир глазами ребёнка, недавно пришедшего на землю, ещё не знающего зла, а только любовь и добро. И они вместе, дед и внук оба мудрые и открытые всему, что вокруг, удивлялись, радовались. узнавали, принимали всей душой и всем сердцем.
Бог дал автору талант написать о тех мгновениях так, что читаешь и видишь всё ясно, пронзительно, и душа словно омывается чистой водой прозрачных речек и озер, озаряется добрым светом гармонии первозданной природы, не закопчённой причудами цивилизации, но обогащённой и украшенной трудами людей, работающих на земле.
«Акука» – первое слово, которое произнес наш малыш. Этим словом он называет всё, что есть вокруг. Все разнообразие познаваемого маленький Антоша объединил одним словом в цельный, неделимый мир. И в этом огромный потаённый смысл.
Автор назвал время, которое он проводил на хуторе, «зрячим временем»: «Мне кажется, теперь я вижу все». Он видит всё ещё и потому, что в этом времени присутствует ребёнок, познающий мир. И привычное, примелькавшееся предстаёт необыкновенным, разнообразным и ярким. И посещают прозрения.
Надеюсь, и вы, прочитав книгу, станете зорче, увидите привычное по-новому, острее ощутите запахи и звуки природы, и вас посетят прозрения о мире вокруг вас и внутри вас.
Лидия Александрова
АКУКА
Утро
Душистый сосняк на горке.
Большой черный блестящий муравей спускает по травяному откосу крупную красную земляничину. Горка крутая. Трудное дело затеял. То снизу подопрёт собою земляничину, чтобы не укатилась. То снова сверху на неё наседает: через сосновую иголку-двойчатку перекатывает, камушек обходит.
К вечеру, пожалуй, прикатит. Вот только куда?
А как узнаешь. Не катить же с ним до захода солнца. Ещё помешаю, дело испорчу.
Пойду-ка домой. Подумаю про муравья.
Сколько же надо ему уметь, терпеть, напрягаться! Для чего? Да чтобы смысл жизни почувствовать. Чтобы и завтра работать и надеяться на послезавтра. А можно и так сказать: чтобы и завтра жить. Потому и заметил народ: «Без пригляду одни только муравьи плодятся».
Труженики земле нужны. Чего же тут приглядывать!
Пока думал про муравья, сосны расступились и дом мой показался у лесной дороги. Радуюсь дому своему, а всё про муравья думаю. Как он там, катит ли, не упустил ли ягоду землянику, не оплошал ли?
Дома хлеб лежит на столе. Неправильно лежит – нижней коркой вверх. Я перевернул хлеб. Зачем? Так надо. Как в печку сажали, как пекся, да как вынимали из печи, так пусть и живёт, пока человека кормит. «Каравай хлеба починай с головы».
Положил хлеб правильно и снова муравья своего вспомнил. А мимо окошка идет соседкин зять Михал. Идет с севальником. Это лукошко для семенного хлеба, его вешают через плечо.
Сегодня Михал севец, сеятель. А не успеет засеять поле сегодня, значит, он и завтра сеятель.
Теперь про Михала думаю. Сколько же надо ему уметь, терпеть, напрягаться. Для чего? Да чтобы жить хорошо и красиво на своей земле. «На счастье мужик и хлеб сеет». А счастье – это всё, что делает человека довольным и покойным. Счастье «доволит и покоит», – говорят старики.
Где этому учатся? Да на той же земле и учатся. Где же ещё. Была бы охота. Выходит, все мы, и люди, и муравьи, – братья. Как хлебные зёрна.
Мне пора
Последним апрельским утром звонит мне знакомая – тетя Зоя:
– Ну, как, собираешься?
– Собираюсь, Зоечка, пора!
– А как там Акука?
– Носится по квартире.
– Ну, ладно, мои дорогие, я ещё позвоню.
Через час звонит подруга жены тетя Люся:
– Вы когда в Литву-то уезжаете?
– Я с вещами – завтра, остальные недели через три.
– И Акука?
– Конечно. Куда же его девать?
– Акуке будет там хорошо, – одобряет тетя Люся.
К обеду приходят старинные приятели дядя Леня и тетя Лера. Увидели Акуку – рассмеялись.
– Иди ко мне, иди! – зовет его тетя Лера.
Навстречу ей катится дробный топот, будто бегут сразу пять щенков.
Дядя Леня берет Акуку на руки, треплет его голову.
– Аку-ка! – звонко катится по квартире.
– Счастливого вам пути! – говорят старинные приятели. – Нам пора: надо еще успеть в кондитерский.
– Спасибо, что зашли, – говорю я.
Дядя Леня спускает Акуку на пол, снова треплет его рыжеватую головенку.
– Аку-ка! – несется вслед гостям.
– Ребята, продолжаем сборы! – приказываю я.
…На хутор путь не простой. Поездом до Вильнюса, а дальше как получится. Может кто из друзей на машине довезет 90 километров. Может, еще на одном поезде – до станции Жеймяна, а там на лошади встретят. По разному бывает.
Вещей всегда много. На всю семью да на всё лето и осень. На полгода получается. А потом прилетят Акука, жена и дочь. Самолётом проще, меньше хлопот с Акукой. Правда, ещё не известно, как Акука перенесёт свой первый полёт. Но по-другому не получается: или вещи или Акука.
Я всегда приезжаю на хутор первый. Дом обжить-обогреть, хозяйство небольшое развернуть-наладить. Вещи зимовавшие просушить. Постирать кое-что. Мало ли дел в лесном доме и вообще на хуторе, где не был с октября минувшего года.
Как все это вспомню, так на пословицы тянет, на поговорки: «Дом невелик, да лежать не велит».
…Вот и наступило мое «завтра»
Ждем такси. И тут, конечно, звонит дядя Эдик. Он муж тети Зои, но немного ухаживает и за моей женой.
– Собрался? – беспечно спрашивает Эдуард.
– Выходим уже, а ты звонить затеял! – нервно отвечаю я.
– Ну, ты там смотри, не балуйся! – смеётся дядя Эдик.
– Сам смотри! – грубовато говорю я.
Такси ждёт под окном.
– Присядем на дорожку…
Жена и дочь проходят в мою комнату. Плотно закрываем двери.
Жена берёт на руки Акуку. Багира – наша чёрная красавица-кошка давно разлеглась в кресле. Акука вертится, крутит головой, вырывается на пол.
– Сели… – мрачно говорю я.
Молчим.
– И поехали, – объявляю я в пространство комнаты.
Обнимаю женщин, глажу Багиру, треплю головёнку Акуки.
Багажник такси забит под крышку.
До встречи через три недели!
Первый час
Вот я и в лесу.
Открыл дом, вошёл в свою комнату. Я работаю здесь с весны до поздней осени. Сел к столу перед окном. Примерился. Поёрзал на стуле. Стол в какой-то трухе. Потрогал ее, понюхал, сгрёб в ладонь и вспомнил! Осенью, перед отъездом в Москву я оставил на столе тыкву. Думал дождётся меня, перезимует в нетопленой хате.
Мыши думали по-другому. Хорошо, видно, пировали на тыкве. И долго пировали, тыква-то была не маленькая.
Смотрю в окно. Высокие сосны, в них теряются три дороги и одна тропа. Правее – две стодолы. У одной крыша рухнула ещё зимой 1981, снег тогда был большой. Красиво стояла, красиво и рухнула. Теперь стодола напоминает роскошный архитектурный шедевр.
Колодец у самого дома. Лужайка чистая, ярко зелёная. Вот-вот зацветут одуванчики. В любую секунду их тяжёлые бутоны готовы треснуть и впервые улыбнуться солнцу.
Окно у меня большое, в полстены. Сидишь возле него, а кажется – на лужайке! Бинокль всегда на столе: в дождь можно разглядывать небо и лес из комнаты.
Посидел, примерился, снова поёрзал на стуле. Ну, что ж, можно начинать работу?
Нет. На подоконнике, с наружной стороны, толстый слой ласточкина помёта. С прошлого лета лежит. А подоконник соседней комнаты чистый. В ней почти не живут, и ласточки привыкли селиться под стрехой над моим окном. Так им уютнее. Человек сидит за стеклом, вечерами из окна стелется тёплый рассеянный свет – одуванчиковый привет моей настольной лампы. В комнате тихая жизнь. Человек не шумит, не мешает, не суется не в свои дела.
Даже помёт не убираю под гнездом! Может ласточкам так ещё покойнее, привычнее. Потому и лепят гнездо точно надо мной.
Стук пишущей машинки ласточкам не мешает. Но, конечно, хотя бы раз в день я смотрю, как они строят. Откуда сенцо носят. Где его в грязь окунают-обмакивают, чтобы лучше лепилось. На какой грядке в огороде головками блестящими крутят. Это они так отдыхают. Летом на провода пересядут. А сейчас, в строительные дни – на грядках свежих расположились.
Комочки землицы для гнезда выбирают почернее, пожирнее. А заодно и верещат, обмениваются новостями. Крутит ласточка головкой, нервничает – гнездо-то не готово, и светится паленое пятнышко на её зобке.
И так каждую весну, каждый май.
Сегодня пятое мая 1988 года. Ласточки привыкли прилетать с шестого на восьмое. Как раз с Юрьева дня по Марков день.
Время ласточкина прилёта с давних пор связано у крестьян с надеждами на близкое лето. Хоть и примечали люди: после Юрьева дня ещё двенадцать заморозков бывает. Но именно шестого мая, не позднее, всем положено в поле выходить. Раньше – можно, позже – грех. Юрьев день – начало полевых работ. А «на Марка – небо ярко – бабам в избе жарко». Вот, оказывается, как подгадывают ласточки! Жду ласточек, а сам вещи хуторские и московские разбираю.
Расставил книжки, рассовал по шкафчикам крупы и консервы. Вытащил на солнышко одеяла, подушки, телогрейки, куртки – они зимовали на хуторе. Пусть продышатся верные вещи, пусть погреются.
Воды из колодца достал. Зимняя пока вода – зеленоватая, сонная. Ничего, к ночи вычерпаю, и к утру оживёт мой колодец, наберётся живой воды – прозрачной, весенней.
Что дальше? Печь надо протопить. А пока она топится, можно огородик покопать возле дома.
«Дом вести, не лапти плести». Что верно, то верно!
Вот и второй, и третий час прошёл моей новой жизни. Это моё время. Я называю его «зрячим временем». Мне кажется, теперь я вижу всё. От мая до октября всё вижу. С новосельем!
Удобная память
Упомянул я тут Юрьев день, Марков день и подумал: а ведь моя жизнь на хуторе подчиняется сельскому календарю. Этот календарь помнит всё. Значит, надо чуть-чуть рассказать о нём.
В дореволюционной России работы крестьянина-земледельца определялись датами церковного христианского календаря. Постепенно календарь, даты обросли местными признаками погоды, приметами, пословицами. Крестьяне искали зависимость урожаев и недородов от погоды. Замечали сроки сева, ухода за посевами, начала уборки, запоминали даты зацветания диких растений. Со временем и святцы подчинились быту крестьянина, его заботам об урожае: «Из одного дерева икона и лопата»!
Святцы – это список святых, которых чтит православная церковь. Составлены святцы в порядке месяцев и дней года. Иначе святцы называют месяцесловом.
Чаще всего святым давали прозвища, связанные с началом и концом какой-нибудь работы. Так было удобнее запоминать даты. Ведь записей народ не вёл и потому легко приспособил месяцеслов к своим наблюдениям. Например: Василий—капельник, Герасим-грачевник, Родион-ледолом, Еремей-запрягальник, Мавра-зелёные щи, Фёдор-житник, Степан-сеновал, Исакий-малинник, Авдотья-огуречница…
Приметлив, поэтичен труд земледельца! Так и складывался народный календарь. Нам очень нужны всё эти приметы. Они возбуждают чувства, напоминают о потерях, будят совесть.
Вот и получается, что наши предки умели и избы рубить, и землю пахать, да ещё устные календари-месяцесловы составлять. Крестьяне связаны с природой ежедневно, ежечасно своим трудом.
Народный календарь помогает крестьянину и сегодня считать своё трудовое время, иметь свою историю. Это удобная памятка. По ней живёт и мой хутор Шилишки.
Новые окна
Устроился хутор на песчаной горке. Здесь хорошо во время грозы. Ходит, гуляет гроза в вышине, но сосен наших не задевает. Гроза – а под ней хутор в три дома.
Греми себе на здоровье!
Погуляет, погуляет гроза вокруг хутора и скатывается за речку Лакаю. Шалеют после дождя дрозды, как дети шалеют. И никто не смеет их пугать, пусть распоются! Прошумела гроза, а утром глазам не веришь: деревья новые выросли! Это старые веселей зазеленели и распушились – молодую зелень поддразнивают.
Смешной у меня дом. Ему лет восемьдесят и он синего цвета. Лет девять назад заменили в доме окна. Маленькие вынули и врезали большущие: от какого-то коттеджа или даже от виллы! С тех пор и смотрю я из старого дома через новые окна.
– Хорошо бы поехать туда, где тебя ждут, – любит повторять мой друг.
На хуторе меня ждут. Ждут всегда. Я это знаю.
Кто ждёт?
Все! Леса Лабанорские, речки, тихое лесное озеро, ухоженные луга, дом и стодолы, колодец, соседские собаки, трясогузка у печной трубы, скворешни и гнёзда, болото клюквенное…
Откуда я знаю, что ждут?
Я так думаю.
Хутор мой Шилишки
Лет тридцать назад хуторов в Прибалтике было много.
Хутор – отдельная усадебка в два-три жилых дома с ухожами, со скотом и сельским хозяйством. Ухожи – это поля, пастбища, выгоны для скота, огороды и все строения вокруг жилого дома. Всё, за чем надо ухаживать, что должно быть ухожено. «Без ухожей дом – волдырь», – говорит народ.
На хуторе все культурные земли под хозяйской рукой. До всего близко. Все хозяйский глаз сам доглядит. Лично!
Есть у нас три стодолы. Это просторные, высокие сараи для скота, повозок, для хранения сена, конской сбруи, плугов. Здесь же и бак для качания мёда держат – центрифуга называется.
Раньше хутора были привычной сельской картиной, ничего особенного…
Теперь на хуторе, по-моему, все особенное. И что усадебка отдельная и живёт в лесу далеко от городка. И что самый ближайший городок – Швенченеляй за десять километров. И что всякого скота много.
Время постаралось: из «ничего особенного» сделало сказку, где всё особенное. Потому особенное, что человек современный дальше и дальше от природы и здорового труда уходит.
А как за детей обидно! Ведь большинство их никогда не видели домашнюю скотину. Не знают, как подсолнух живой цветёт и головой крутит. Попадут такие ребятишки на хутор лесной – растеряются. А то и заплачут вместе с родителями: дети – от страха, мамы-папы – от тоски.
В синем доме с новыми окнами я чаще всего живу один. Старые его хозяева умерли, молодые перебрались кто в Вильнюс, кто в Швенченеляй. Вот и приезжаю я сюда из Москвы. Статьи пишу, книжки и существую как все.
Кто эти «все»?
В одном соседнем доме живут старые поляки: пан Ян Юсис и его жена пани Текля. Летом к ним раз в неделю приезжают дети и внуки, иногда и отпуска здесь проводят.
В другом доме жила одинокая пани Юзя. Да прошлой зимой умерла. Теперь домик её пустой.
Знаком я с соседями и их детьми больше десяти лет. Помню стариков ещё бодрыми, быстрыми, ловкими. Теперь-то трудно им управляться с хозяйством. Но не сдаются, привыкли жить и работать на земле. По-другому жизни не понимают.
Вот так и живём: они и я. Живём по-разному, но по-соседски.
В свою погоду гуляет вокруг хутора гроза, цветёт вокруг него черёмуха и сирень.
Черёмуха и сирень соловьям нужны – для пения, чистого и одурманивающего и соловьев, и слушателей.
И уводят с хутора четыре дороги. Иди, куда хочешь.
И уносят с хутора две речки. Плыви, куда хочешь.
Самая красивая дорога – перед моим окном. Она как огромная ветка. Отойдёт от дома и не спеша к перекрёстку тянется. Потом в лес уходит и дальше через вырубки, гари и молодые посадки будто в небо поднимается.
Случится плохое настроение и кажется мне, что и небо заканчивается вместе с хуторскими дорогами. И тогда изводит меня только одно желание: лишь бы майским утром увидеть черёмуху. Упали дороги в Лабанорские леса, разбросали руки и ждут.
Зрячее время
– Как перезимовали? – спрашиваю у старой Текли.
– Со стариком трудно – ноги не хотят ходить. Злится на себя…
А я и зимою, из Москвы вижу их лесные дни и ночи и как им обоим тяжко. Но никогда они не откажутся от этой жизни. Они – дома.
Здесь их стены и дымит послушная труба. И не дым это совсем. Это летучая тёплая забота друг о друге и такой же летучий тёплый отдых до следующего близкого утра.
Здесь братские души среди доверчивых стен.
В своём доме на стены не натыкаются. Это всё равно что натыкаться на облака, на туманы. Протяни руку – и сама рука выведет тебя к свету – к такой же золотой руке.
На хуторе живут испытанные, оседлые слова.
Кто и долго ли ещё будет их слушать?
Чтобы сохранить сокровенные слова, здесь надо жить и работать. По-другому не сохранишь. Ведь слово – это дело.
Утро – моё время…
Поднимается солнце. На трубу опускается окоченевший с ночи залётный берёзовый листок. Ждёт, когда затопят печь. Тёплый дымок оживит его, смахнёт с трубы и, глядишь, снесёт к родному дереву берёзе.
Сердце не молчит, значит, глаза видят.
Пустые зимние сани впали в летнюю спячку. Нетерпеливая телега сегодня дремала под молодым месяцем, под звёздами. Телега ждёт ранних хозяев – человека и лошадку.
Хотите частушку? А то рассказ что-то грустноватый!
У ворот стоит телега,
Мелки семечки грызёт.
Отморозила оглобли —
Никто замуж не берёт!
Говорят, на хуторе зимнее время училось расти и умирать у дуба. Такое оно тяжёлое и медленное.
А весеннее время?
Весеннее время должно обгонять первоцветы, но, главное – успевать за озимым хлебом.
День – моё время… Он поворачивает хозяйство к маю, к лету, к солнцу. Зацвели яблони. Лепестки черёмухи засыпали двор. Никто ни к кому не стучит в двери. Прохожие случаются, но ни одного пришельца.
В будние дни не бывает гостей. С мая по август редко гостюют, некогда. А коренные люди и так на виду один у другого. И руки их на виду.
Вон заскорузлые пальцы Яна и Текли в занозах чертополоха.
Такие руки могут излечить ближнего от тоски, а землю от нелюбви. Излечат делом, других лекарств у них нет.
На худой Текле вечный фартук цвета палой листвы. Снимает его только на ночь. Днём отдыхает – не снимает, некогда. Вижу соседку и в голове крутится постоянный вопрос-ответ:
– Сколько тебе лет?
Сколько вчера было, того нет!
Под стол ходила —
хворост носила;
стол переросла —
коров доить пошла;
косу отпустила —
работницах служила;
пора настала —
с молодцем гуляла;
пора пришла —
замуж пошла;
замужем сорок лет жила —
тяжко горюшко несла…
Вот тебе и весь сказ,
а когда родилась —
память извелась!
Это приговор знаменитой Олонецкой стиховодницы Ирины Андреевны Федосовой. Приговор 1895 года!
И что из того, что душа стариков-соседей оглохла к тайнам. Да, может, и не было для них в жизни тайн. «Не та счастлива, которая у отца, а та счастлива, которая у мужа».
Вечер…
Старикам время опустить руки. Дать рукам и себе отдых. Мне время поднять руки – откровенно признаться: трудно жить, как они; нет физической силы на такую жизнь. Душевные силы есть. Они и держат меня возле стариков. Спасибо им.
Не огня прошу. Прошу терпения.
Перед самым сном будто лопаются надо мною почки неуклюжих, невысказанных, сокровенных слов. И валится на меня налитая их тяжестью верхушка лохматого дерева. Ель столетняя валится. Значит засыпаю…
Зрячее время не прощает иллюзий.
Хорошо.
Не печка греет
И снова утро. Солнечное, сосновое и травное.
Пани Текля сидит на низенькой скамеечке и стрижёт дымчато-белую грустную козу. На них свешивается душистая розовая ветка яблони. Шерсть пеной падает и падает на одуванчики.
Коза положила голову на колени хозяйки и покорно смотрится в задубелый до блеска её фартук. Потом поднимает рогатую голову – глядит в ласточкино небо. Коза молчит. Ей не жалко своей облачной шерсти. Ей легче дышится. Это всё, что можно понять, глядя на козу и Теклю. Козы непоследовательны и своенравны. Но их можно держать на привязи! Овец на хуторах почти не держат – из-за волков. Некому пастушить, каждая пара рук и ног нужна в поле и на огороде. А «без пастуха овцы не стадо».
Гудят пчелы, охаживают-облетают яблоневый цвет над головой и одуванчики под ногами. На паре задних пчелиных лапок топорщатся шарики-ботфорты, розовые и оранжевые. Так смешно налипает яблоневая и одуванчиковая пыльца. Зато переносить удобно!
У хутора нашего, со стороны поля есть каменный холм.
Откуда он, кем насыпан?
Пахарем.
Годами пахарь и огородник выбирают камни из-под сохи и лопаты, из-под бороны и лошадиного копыта, из-под вил и собственных каблуков. Сперва человек кидает камни на межу, на край поля и огорода. А появится время – сносит в выбранное дороги место.
Десять, тридцать, пятьдесят лет растёт каменный холм. Памятник хуторянина себе, своим рукам, спине своей. Простой памятник – строгий и опрятный.
Смотрю на стариков-соседей. Соображаю.
Из всех истин человеку в конце концов остается земля и небо. Значит и мне. Мой хутор мал. Мал наш мир. Коротки длинные заботные дни. Но велик зов дома: дом постоянно ждёт человеческого тепла. Не печка греет.
Акука прилетел
Сегодня 21 мая. В этот день народ приговаривает: велика милость, если сегодня дождь пойдёт. С этого дня, считается, приходит устойчивое тепло.
Завтра прилетает в Вильнюс моя семья с Акукой. Сегодня надо добираться до города.
Надеваю оранжевый рюкзак. Зелёным лесом иду к ближайшей станции. И поездом до Вильнюса. Ночую, как всегда, у старого друга, литовского прозаика.
Самолёт прилетел минут на пятнадцать раньше! Подрулил к сетке-забору. За забором сгрудились встречающие. Одни с цветами, другие с детьми, есть даже с собаками.
«Не испугался бы Акука», – подумал я и заволновался. Лоб мокрый, спина холодная. Как перенёс Акука первый в жизни полет? Ведь маленький совсем.
Автобус «Икарус» подвозит пассажиров к сетке. Моих нет.
Поцелуи, цветы. Собаки покрупнее по-свойски бьют хозяев лапами в грудь. Мелкота разноцветная просто визжит и скачет от восторга.
«В этот автобус не сели», – догадываюсь я и ещё больше волнуюсь.
Следующий «Икарус» катит. Глазами сразу отыскал своих. Акука на руках у жены. Дочь держит огромную белую сумку.
– Акука-а-а! – кричу через сетку.
– Аку-ка! – во весь свой шестизубый рот отзывается внук.
Жена с мальчишкой подходит ближе. Внук прячет лицо в её плечо. Игра у нас такая. Это значит нет внука, спрятался внук, пропал куда-то.
– Как долетели?
– Спокойно, – отвечает бабушка. – Мальчишка долго носился по аэровокзалу. А внесли в самолёт – он и заснул. Проснулся, когда шли на посадку.
– Аку-ка! – хохочет маленький авиапассажир.
Хохотать внук начал, кажется, с четырёх месяцев.
Мы в то время не хохотали: ни жена (бабушка), ни я (дедушка), ни наша дочь (мама Акуки). Внук непрерывно болел, начиная с родильного дома.
Мы захохотали месяцев через семь-восемь. Сегодня 22 мая. Внуку один год, два месяца и один день. Пусть смеётся, сколько хочет. И мы вместе с ним.
Имя
Откуда такое имя – Акука?
Это не имя, а прозвище. Даже не прозвище. «Акука» – первое слово, какое сказал внук в своей жизни. Взял однажды и сказал:
– Акука!
Хорошее слово, удобное. Им можно назвать всё, что хочешь. И меня, и бабушку, и табуретку, и горшок, и телефон, и кошку Багиру, и черепаху Чечю. И самого себя.
И читается слово легко с обоих концов. Хоть справа налево, хоть слева направо – всё равно получается АКУКА.
Настоящее имя у мальчишки тоже есть. И родители есть. Только фантазии у них нет. Полное имя внука – Антон Антонович.
Я сперва звал его Городничим. Звал в знак протеста. Потому что в пьесе Гоголя есть такой персонаж – Антон Антонович, а работает он городничим.
Звал я, звал внука Городничим, а потом подумал: «А, может, у меня нет фантазии?» И перестал дразнить мальчишку.
И остался внук не по своей вине на всю жизнь Антон Антонычем.
Думаю, у родителей наших внуков должно быть больше фантазии, а то скука наступит. Если говорить честно, родители должны были назвать внука Вовой. И вот почему.
Заметил однажды мой друг, что моя дочь скоро станет мамой и задумался. Задумался и написал стихотворение «Про Вову и корову»:
– Я Бурёнушка, корова,
Молоко даю!
– Ну а я, Косынкин Вова,
Подою тебя, корова,
Мигом подою…
Что-то нету молока,
Не звенит ведро пока,
Еле-еле как-кап-кап,
Больше надо молока б!
– Не спеши, Косынкин Вова, —
Говорит ему корова, —
Ты бы лучше, мужичок,
Скинул новый пиджачок:
Молоко течёт в рукав,
Вот и «кап-кап-кап»!
Поэт прочитал стихотворение художнику. Художник нарисовал рыжеватого Вову в фартуке и голубую корову с красным цветком в губах на голубом лугу.
Поэт и художник отнесли свое творчество в журнал «Мурзилка». И в двенадцатом номере за 1986 год всё это напечатали.
А через два с половиной месяца родился мой внук…
С настоящей коровой Антон Антонович через год познакомился. А вот Вовой так и не стал – из-за родителей. Самое главное друзья мои знали: родится мальчик.
Будущая мама и даже её подруги не знали. Будущая бабушка и даже её задушевная подруга тетя Люся не знали. Ни один врач не догадался! Я вот тоже не знал. А поэт и художник знали. И заранее подготовились: придумали про будущего Вову стихотворение с картинкой.
Настоящие детские поэты и художники всё умеют и всё знают!
Только вместо Вовы получился Антон Антоныч. Но мы теперь знаем почему.
Какой из себя Антон Антоныч? Точно, как в «Мурзилке». Маленький, сантиметров 70 от земли. Весит килограммов 12, и бабушке тяжеловато его поднимать. Да он и не любит на руках ездить. Он пешком обожает ходить. Или в коляске ехать, но не долго. Пешком лучше.
Самые образованные учёные говорят: характер зависит от имени. Например, «Антон», по их исследованиям – почему-то обязательно получается противоречивый, упрямый и настойчивый.
Посмотрим.
Железный режим
И вот мы на хуторе все вместе. Как бы получше начать жизнь?
Бабушка решила начать нашу новую жизнь строго.
Сейчас 8 часов 25 минут, – строго сказала бабушка. Она повернула к нам свои часы.
Мы замерли.
– Правда, часы мои стоят, – добавила она мягче, но всё-таки ещё строго.
Я засмеялся.
Время у бабушки летит стремительно. Не успевает за всем уследить, даже за часами.
Но всё равно режим у Антона Антоновича будет железный.
…А мама мальчишкина уже улетела.
Сами знаете – мамы, особенно двадцатилетние, теперь тоже сплошь строгие. Они уверены: за бабушками строгий глаз нужен. Антон Антонычу как раз такая мама попалась. Она студентка.
Мама-студентка помогла привезти своего ненаглядного мальчика на хутор, проверила, как здесь хорошо, и через пять дней вернулась в Москву. Читать книги по генетике, доучиваться.
Зелёнка
День начинается росисто, не жарко. Из тёмных сеней на солнечную траву выбегает голый внук.
– Пусть закаляется! – говорит бабушка.
«Пусть», – думаю я, но молчу.
Нынешней весной полно комаров. Сегодня у них праздник – знакомство с Антон Антонычем.
Поздновато мы поняли это!
Бедный внук уже чешется – сурово, неутомимо, до крови. Пыхтит от усердия. Маленькая рука достаёт укусы в любой точке бледного тела. Такое увидишь только в цирке, когда выступает «женщина-змея» или китаянка с фарфором на бамбуковых тросточках. Расчесал укусы и на лопатках, и на позвоночнике, и даже страшно сказать где ещё. Но не плачет, не убегает. Антон Антонычу некогда, ведь он чешется, скребётся, царапается.
А что же бабушка?
Бабушка отловила внука и теперь сердится – на себя, на меня, в последнюю очередь на комаров. Бабушка у нас часто бывает справедливой.
