Текст книги "Трудные годы советской биологии"
Автор книги: Владимир Александров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
В сентябре 1943 г. нам опять удалось соединиться для совместной работы в Москве в Институте цитологии, гистологии и эмбриологии АН СССР. Директором его был Г. К. Хрущов. В этом же году наша книга была удостоена Сталинской премии, что составляло 100 000 рублей (10 000 на современные деньги). Половину мы отдали в фонд обороны страны. Каждому досталось по 25 тысяч, и каждый на эти деньги мог приобрести на рынке 25 кг масла – целое состояние по тому времени. Кроме того, лауреатам полагался особый, более сытный паек. Но дело было не только в материальных благах. В то время лауреатов было еще очень мало, и поэтому звание лауреата было весьма престижно.
Кончилась война. В Ленинград возвращались из армии и из эвакуации сотрудники Отдела общей морфологии ВИЭМ и энергично брались за возобновление исследований, прерванных войной. К нашему большому горю, академик А. А. Заварзин в июле 1945 г. скончался. Руководителем Отдела стал Насонов, а в июне 1948 г. он занял и пост директора ВИЭМ. Я же возглавил в Отделе лабораторию цитологии и, кроме того, вернулся в Рентгеновский институт, где заведовал лабораторией экспериментальной гистологии. Развернулась напряженная работа, ведь столько времени было потеряно!
После фронта и эвакуации, после разгрома фашистских орд возвращение к науке было большим благом, она отвлекала от душевной боли по близким, унесенным войной. Битва же, которая разгоралась на биологическом фронте в связи со стремлением Лысенко завоевать монопольное положение для своей лжемичуринской лженауки, еще не касалась цитологии, гистологии, эмбриологии и не нарушала нашу работу. Мы уцелели даже после августовской сессии 1948 г., уничтожившей генетику и непосредственно связанные с ней разделы биологии, в том числе цитогенетику. Уцелели, но не надолго.
Августовская сессия открыла путь для возведения в корифеи цитологии О. Б. Лепешинской, и после майского совместного совещания Отделения биологических наук АН СССР и АМН СССР в 1950 г. была утверждена монополия ее «учения» о порождении клеток бесструктурным живым веществом. Одновременно Лепешинской предоставили возможность учинить расправу над своими критиками в случае их отказа прийти к ней с повинной. Эту возможность, как описано было в первой части записок, Лепешинская широко использовала, и за нежелание Насонова и мое безоговорочно признать истинность ее открытий Отдел общей морфологии ВИЭМ был ликвидирован с 1 сентября 1950 г. Я остался без работы и без зарплаты. До этого в 1949 г. в порядке «борьбы с космополитизмом» меня отчислили из Рентгеновского института, но эта акция не имела отношения к тому, что творилось в биологии, она отражала мероприятия более общего характера.
В первые же дни после моего снятия с работы я получил предложение от одного деятеля написать за хорошую мзду литературный обзор к его докторской диссертации. Опыт Сонечки Мармеладовой меня не вдохновлял, и я отказался, возможно потому, что совершенно не представлял, какие тернии ждут меня на пути к трудоустройству. Дело в том, что единственный грех (кроме национальной принадлежности), который за мной числился, – это «плохие отношения» с Лепешинской. Никаких претензий в отношении моей исследовательской деятельности никто из власть предержащих мне не предъявлял, и при отчислении из института я получил за подписью нового директора ВИЭМ Д. А. Бирюкова, сменившего на этом посту Насонова, и председателя месткома С. А. Нейфаха отличную характеристику. Однако вскоре над нами нависла новая угроза.
В первом разделе я уже писал, что вслед за тремя генеральными сессиями – лысенковской (1948), лепешинковской и быковской[8] (1950) пошли в ход микросессии, организуемые отдельными вузами и институтами биологического, сельскохозяйственного и медицинского профиля для самоочищения от идеологической скверны в огне критики и самокритики. Через некоторое время после ликвидации Отдела общей морфологии ВИЭМ нам стало известно, что подобное мероприятие собираются провести 9-14 декабря 1950 г. в Физиологическом институте им. А. А. Ухтомского при Ленинградском университете.
Этот небольшой институт был создан на базе школы Н. Е. Введенского и А. А. Ухтомского, развивавшей учение о парабиозе, трактующее о сходной смене функциональных фаз при реакции возбудимых тканей на действие разнообразных раздражителей. Учение Введенского-Ухтомского было принято в лоно павловской физиологии. В его составе находилась лаборатория гистофизиологии, руководимая Д. Н. Насоновым. Далее мы узнали, что на этом сборище готовится разгром созданной Насоновым и мной теории паранекроза и денатурационной теории повреждения с объявлением их идеалистическими и методологически порочными. Если бы это удалось, то мои попытки получить место в каком-либо научном институте или учебном заведении были бы совершенно безнадежными. Поэтому я с большой тревогой ждал конференции. Хотя я не имел отношения к этому институту и вообще был свободным человеком, так как шел четвертый месяц моей безработицы, все же счел необходимым принять участие в конференции, чтобы попытаться защитить наше учение от предания его идеологической, а может быть и политической анафеме.
Стенографический отчет конференции помещен в № 6 «Вестника Ленинградского университета» за 1951 год. «Цель конференции заключалась в критическом рассмотрении теоретических основ научных исследований, ведущихся в Институте под углом зрения решений сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, посвященной проблемам физиологического учения академика И. П. Павлова» (с. 3). Вводные доклады сделали бывший директор Института М. И. Виноградов и директор Н. В. Голиков. Доклады были насыщены методологической критикой сотрудников Института с обвинениями разной увесистости. В докладе Виноградова больше всего разносу подверглась наша теория паранекроза. Это явно было рентабельно, так как незадолго до этого Д. Н. Насонов был снят с поста директора ВИЭМ, руководимые им Отдел общей морфологии ВИЭМ и кафедра общей и сравнительной гистологии в ЛГУ были ликвидированы, грехи его по отношению к Лепешинской не были отпущены.
Виноградов прежде всего ополчился против широко признававшегося до тех пор физиологами, в том числе и им самим, идейного родства учения о паранекрозе с учением Введенского-Ухтомского о парабиозе. Далее он объявил, что «монография его (Насонова. – В. А.)и Александрова не оставляет сомнения в том, что истинными отцами „паранекроза“ были И. Мюллер, Ферворн, Бетэ и что именно их взгляды – взгляды физиологических идеалистов – наложили решающий отпечаток на концепцию Д. Н. Насонова и оказались перенесенными на советскую почву» (с. 21). Нагромоздив еще ряд обвинений в адрес нашей концепции по методу спора с выдуманным дураком, Виноградов заключает: «Теория „паранекроза“ несовместима с нашими представлениями о характере и направлении жизненного процесса, она несовместима с учением Введенского, а через него – и с учением Павлова. Марксистская наука не может мириться с подобными „теориямим“» (с. 24). Это была многообещающая запевка.
На заседаниях конференции маленького института присутствовало в среднем 500 человек, на отдельных заседаниях свыше 700, выступило в прениях 39 человек. Из них семеро не упустили возможность продемонстрировать свою преданность передовой науке, набросившись с бранью на паранекроз, в их числе – К. М. Быков, И. И. Презент, Б. П. Токин, С. И. Гальперин, К. М. Завадский, П. В. Макаров, А. Н. Трифонова. Большинство из них никакого отношения к Институту и к данному разделу биологии не имели. На разные лады, с разными добавлениями пережевывалось обвинение в физиологическом идеализме, чуждости учению Введенского-Ухтомского, часто с расчетом на убой.
Иллюстрирую это несколькими цитатами.
Профессор Токин: «…я не могу понять ряд положений, высказанных профессором Д. Н. Насоновым и его учениками, которые, как мнедумается, имеют огромное отрицательное значение для медицины, для различных отраслей практики» (с. 95). А вот с иезуитским вывертом:«Я не хочу предъявлять упрека в том, что Д. Н. Насонов до сессии ВАСХНИЛ в своих работах (тем более в 1940 г.) не ссылался совершенно на мичуринское учение, хотя это, конечно, решающий недостаток в его работе» (с. 100). Обращаясь к Насонову, Токин возглашает:«…Вы занимаете позицию антипавловскую, антимичуринскую. У Вас не биологическая теория, а физико-химические „рожки да ножки“» (с. 101). Это было второе публичное выступление Токина с бранью в адрес нашей теории паранекроза. Первое он учинил в июне этого же года на конференции в ВИЭМ (об этом было сказано выше), когда каялся в своих грехах, совершенных по отношению к Лепешинской. Удивительно, что его при этом нисколько не смущало то, что всего двумя годами раньше в своей книге «Фитонциды» (М., 1948) он писал: «Теория „паранекроза“ (Д. Насонов) является весьма серьезным шагом к объяснению явлений повреждения. По-видимому, схвачено самое существенное в реакции живого вещества, его белкового компонента на внешние воздействия. Дается возможность перейти на следующую ступень изучения „живого вещества“ клетки, без совершенно неоправданного наукой разрыва между структурами клетки и химией» (с. 46).
Академик ВАСХНИЛ Презент: «Концепция морганизма по своим методологическим установкам несомненно родственна концепции паранекроза… Таким образом, теория паранекроза проф. Д. Н. Насонова является ошибочной в своих корнях и в своих выводах» (с. 116).
Профессор Гальперин:«Прав проф. П. В. Макаров (ученик Насонова. – В. А.), который сказал, что авторы (Насонов и Александров. – В. А.) исходят из идейных предпосылок и разделяют взгляды Мюллера и Ферворна. Даже термин „паранекроз“ заимствован у Мюллера и Ферворна» (с. 123).
Чтобы стало яснее, как сооружалась подобная критика, сделаю некоторые пояснения. В. И. Ленин причислял к физиологическому идеализму философские взгляды И. Мюллера и М. Ферворна, которые склонны были считать, что наши ощущения не являются образами объективной реальности. В основе такого вывода лежали опыты, показывавшие, якобы, что каждый орган отвечает совершенно сходно, монотонно на разные воздействия характерным, присущим ему образом. Как было сказано выше, наши исследования показали, что действительно разные вредоносные агенты вызывают в клетках ряд сходных паранекротических изменений, но при этом каждый данный агент вносит в реакцию клетки свойственные ему специфические черты. Этому сосуществованию специфических и неспецифических черт была посвящена заключительная глава нашей книги и моя докторская диссертация, называвшаяся «Специфическое и неспецифическое в реакции клетки на повреждающие воздействия» (1940).
Признание сосуществования специфических и неспецифических черт в реакциях клеток на внешние воздействия совершенно несовместимо со взглядами «физиологических идеалистов». Упорные попытки ряда лиц, вопреки очевидности, навязать нам этот ярлык свидетельствуют лишь об их полной аморальности, об их стремлении нажить политический капитал руганью опальных.
Не менее бесчестным было стремление противопоставить как чуждые друг другу учения о парабиозе Введенского-Ухтомского и наше учение о паранекрозе, зародившееся уже после смерти Н. Е. Введенского. А. А. Ухтомский с большим сочувствием и вниманием относился к нашим работам, и именно он подсказал Насонову термин «паранекроз», считая наблюдаемые нами структурные изменения клеток при воздействии раздражителей эквивалентами физиологических изменений, выявляющихся при парабиозе. Таким образом, заявление Гальперина, что термин «паранекроз» заимствован нами у Мюллера и Ферворна, было злонамеренной ложью, этот термин до наших работ вообще не существовал. Идейное родство наших работ с работами школы Введенского-Ухтомского доказывает дарственная надпись, которую Ухтомский сделал на одной из подаренных мне книг: «Глубокоуважаемому и дорогому Владимиру Яковлевичу Александрову на добрую память и для укрепления того единомыслия, на которое нас наталкивали до сих пор наши искания в совершенно различных областях явлений жизни. А. Ухтомский. Апрель 1939 г.». Трудно сказать, в какой мере «лысенковский стресс» выявлял предсуществующие в скрытом виде черты нравственного уродства в душах людей и в какой мере он формировал их заново[9].
Небольшое отступление. Историки, публицисты, писатели уделяют немало, хотя и недостаточно внимания описанию чудовищных преступлений сталинского периода. Однако освещаются они однобоко. Пишут о без вины казненных, замученных на допросах, в тюрьмах, в лагерях, об изломанных судьбах людей, на десятилетия вырванных из жизни, о «кулаках» и целых нациях, изгнанных из родных мест с лишением имущества и т. д. Но объектами злодеяний сталинского режима были не только репрессированные, не только «враги народа». Ужас был в том, что сталинская адская машина заставляла миллионы людей соучаствовать в ее преступлениях. Сохраняя жизнь и материальное благополучие (иногда до поры до времени), она умерщвляла их души. Она заставляла массы честных людей единогласно требовать расстрела невинных, она создавала бесчисленные кадры штатных доносчиков (сексоты), следователей, прокуроров, судей, членов «троек», придававших видимость законности преступным приговорам, кадры, обеспечивавшие исполнение приговоров, начиная от конвойных и кончая палачами.
Сколько людей прошли школу расправы с «кулаками» и их семьями, с выселяемыми народами. Скольких преподавателей вузов на экзаменах заставляли, фальсифицируя результаты опроса, проваливать абитуриентов, фамилии которых в списках были отмечены галочками. Побуждали и принуждали миллионы людей совершать преступления от подлога до убийства, изламывая от природы нормальные души. Рабочий завода, посланный в деревню для выявления и изгнания «кулаков», возвращался другим человеком. В кого превращался комсомолец, направленный на работу в ОГПУ, в НКВД. В «Архипелаге Гулаг» и в ряде мемуаров мы читаем, как следователь пытками заставлял человека давать ложные показания о преступлениях, якобы совершенных им самим и его друзьями.
А где прочесть, как обычного человека превратили в следователя-убийцу? Ведь многие из них, будь иное, до конца своей жизни могли остаться вполне порядочными людьми. Величайшее зло, порожденное сталинщиной, не только в том, что она лишила нашу страну миллионов полноценных, нужных и многих тысяч талантливых граждан, но и в том, что в стране формировались миллионы людей с подорванной нравственностью, с заглушенной совестью. Они стали матрицей, передававшей свою душевную ущербность следующим поколениям. Этот мутный поток дошел и до нас, и он в большой мере определяет крайне низкий моральный уровень современного общества со всеми вытекающими из этого последствиями в духовной и материальной жизни нашей страны.
…И все же попытка раздавить паранекроз не удалась. Тому было несколько причин. По-видимому, выступления Насонова и мое против клеветников были построены правильно. В нашу защиту открыто выступили ученики Насонова – Б. П. Ушаков, А. В. Жирмунский, С. Н. Романов и представители медицины, в контакте с которыми мы вели практически важные исследования – профессор Р. А. Засосов, доценты А. Л. Стуккей, Н. И. Григорьева и несколько других товарищей. (Характерная деталь: в номере «Вестника ЛГУ», посвященном сессии, были полностью приведены стенограммы двадцати четырех выступавших в прениях, в том числе выступление Насонова и мое и всех наших противников. Остальные 15 выступлений даны в очень кратких изложениях, в число их попали все девять выступлений в защиту паранекроза.)
Решающее же значение имело следующее обстоятельство. Отделом науки Ленинградского горкома партии в то время ведала Е. Д. Антошкина, по специальности физиолог. Несмотря на то что творилось в биологии, она сохранила честное и трезвое отношение к делу. У нас, благодаря доценту О. А. Сидорову был канал связи с ней, и каждый вечер после заседания мы с Сидоровым информировали ее о том, что происходило на сессии. Антошкина поняла нечистоплотность и беспочвенность травли Насонова группой участников сессии, и Ученый совет биолого-почвенного факультета ЛГУ, при котором существовал Физиологический институт им. Ухтомского, не пошел на сокрушение паранекроза, так как на это горком санкции не дал.
В своем решении по итогам конференции Ученый совет вынужден был ограничиться в отношении Насонова указанием на его «крупные методологические ошибки» без каких-либо организационных выводов. При перечислении «методологических ошибок» уже не фигурировало утверждение, что учение о паранекрозе исходит из физиологического идеализма Мюллера и Ферворна. Вместо этого было сказано, что Насонов «исходил не из принципов Мичурина-Павлова, а поэтому в своей теории паранекроза допустил ряд ошибок…» (с. 174–175). Этот пинок был полегче. Объявить теорию паранекроза и денатурационную теорию повреждения идеалистическими и методологически порочными не удалось. Это, в частности, уразумел ученик Насонова П. В. Макаров и сделал свои выводы, приведшие к конфузу. Выступая, он предал своего учителя и сказал, что истоком паранекроза является физиологический идеализм Мюллера-Ферворна. Мы видели в опубликованной стенограмме выступления Гальперина ссылку на это заявление Макарова. В стенограмме заключительного слова М. И. Виноградова читаем: «Корни теории паранекроза в любом ее выражении не в Н. Е. Введенском, а в Мюллере и в Ферворне. Об этом говорили справедливо Б. П. Токин, И. И. Презент, С. И. Гальперин, К. М. Завадский и П. В. Макаров …» (с. 169). А Макаров, видя, что разгром паранекроза не получается, «исправил» стенограмму своего выступления. В отредактированном им тексте читаем: «Несколько слов об истоках паранекроза. У нас в лаборатории всегда считалось, что истоком его является учение Введенского. В заключение считаю необходимым решительно возразить против обвинения Д. Н. Насонова и направления его исследований в идеализме» (с. 120). Вот так подвел Макаров и Виноградова, и Гальперина. Вот какую гибкость проявляли в то время некоторые деятели науки.
Шум конференции физиологического института им. А. А. Ухтомского не вызвал сколько-нибудь существенного резонанса, и наше направление избежало обвинения в методологической порочности. Для меня это было крайне важно и вселяло надежду на скорое окончание безработного положения. Моя безработица была, я бы сказал, односторонней. Дело в том, что ликвидация нашего отдела застала меня в разгар очень интересных, с моей точки зрения, исследований по клеточным основам приспособления животных к температуре среды. Поэтому сразу после случившегося я, с помощью друзей, организовал лабораторию на дому и смог продолжать работу. Не хватало лишь малого – зарплаты. Такое положение меня явно не устраивало, и пришлось сразу же заняться трудоустройством.
Еще одно небольшое отступление. В то время я ничего не знал об одном эпизоде, который мог бы меня избавить от необходимости поисков работы. Дело в том, что в сталинские годы одной из распространенных форм человеческой деятельности было писание политических доносов. Писались они и по принуждению со стороны разных инстанций, и в порядке собственной инициативы для устранения личных врагов или идейных противников, писались доносы на людей, занимающих соблазнительные посты, с целью сесть на их место, на соседа по квартире, чтобы заполучить его комнату, и т. д.
И вот в конце 50-х годов совершенно случайно мне стал известен текст политического доноса, датированный 15 февраля 1950 г., посвященный Д. Н. Насонову, Ю. И. Полянскому, Е. М. Хейсину и мне. Автор доноса – профессор Т. В. Виноградова. Перед августовской сессией 1948 г. она работала на кафедре зоологии Ветеринарного института. После сессии среди очень многих прочих кафедр была разгромлена кафедра общей биологии и зоологии Педагогического института им. Герцена в Ленинграде. Изгнаны были заведующий кафедрой Ю. И. Полянский, профессора Е. М. Хейсин и А. А. Стрелков. На заведование кафедрой назначили Виноградову, которая из-за своей бесцеремонности и бестактности натолкнулась на противодействие со стороны некоторых сотрудников. В связи с этим она пишет донос, где неприязненное к себе отношение в институте связывает с наличием в ВИЭМ (Отдел общей морфологии еще не был разогнан) центра, объединяющего морганистов, во главе которого стоит директор ВИЭМ Д. Н. Насонов. После обвинения в растрачивании, в угоду американцам, денег на разработку «никому не нужных и идеологически вредных „паранекрозов“», после перечисления других научных и административных «грехов» Виноградова переходит к политической части своего доноса. В частности, мне в нем посвящены следующие строки: «Другом Насонова является и Александров, у которого (как и у самого Насонова) тесные связи с заграницей: его мать и брат живут в Палестине (Александров – еврей), а сестра – в Америке». (Я должен внести некоторые поправки: моя мать скончалась 8 февраля 1942 г. в блокадном Ленинграде, единственный брат – коммунист – погиб в 1920 г. на белопольском фронте, сестры у меня никогда не было). «Недалекое морганистское прошлое этих друзей, в котором они не покаялись, их связи с заграницей, их „ученые“ свидания на Мурманской станции (биологическая станция на Баренцевом море. – В. А.)и энергичная борьба, которую ведут их старые друзья и сотрудники в институте им. Герцена против мичуринской перестройки Естфака, – все это несомненно звенья одной цепи, одной организации, ведущей политическую борьбу против советской науки… Как директор Мурманской станции, Полянский, вероятно, имеет в своем распоряжении сведения секретного характера, касающиеся метеорологических условий нашего севера, морских течений, карт, данных о деловитости и т. д. При наличии друзей типа Насонова и Александрова, посещавших его станцию, эти обстоятельства приобретают особый смысл. Мурманская станция несомненно имеет рацию и может связываться с заграницей».
Трудно сказать, почему эта информация не сработала[10]. Во всяком случае мы остались на свободе, а для меня это было связано с необходимостью позаботиться о трудоустройстве. После закрытия отдела в ВИЭМ Президиум АМН СССР все же предоставил Д. Н. Насонову, как действительному члену АМН, три штатных единицы, но о зачислении меня на одну из них не могло быть и речи из-за категорического отказа управления кадрами АМН СССР. Скоро стало ясно, что получить работу мне далеко не просто, и потому свои поиски я не ограничивал Ленинградом, однако из этого также ничего не выходило. Вместе с тем вопрос о трудоустройстве связан был не только с решением финансовой проблемы.
После нескольких месяцев безработицы меня вызвали в районный отдел милиции, где состоялся такой разговор с каким-то начальником:
«Где Вы работаете?»
– «В настоящее время на работе не состою».
– «Сколько времени Вы не работаете?»
– «С 1 сентября».
– «Тогда мы вынуждены будем ликвидировать Вам ленинградскую прописку, как живущему на нетрудовые доходы».
– «Я живу на трудовые доходы своей жены, она работает ассистентом в 1-ом Медицинском институте».
– «Это дела не меняет».
– «Скажите, а если бы я работал, а моя жена была бы без работы, Вы бы ее выслали из Ленинграда?»
– «Так она бы числилась домохозяйкой».
– «Так вот числите меня домохозяином, ведь у нас по Конституции мужчины и женщины пользуются равными правами».
На этом разговор и кончился. Я рад был, что мне удалось отстоять свое право жить в Ленинграде, не апеллируя к медали «За оборону Ленинграда», но уверенности, что подобный разговор не повторится, у меня не было.
«Трудовые доходы» моей супруги не могли покрыть расходов на содержание нашего семейства, и я вынужден был искать хотя бы какой-нибудь заработок. В то время затевалось издание Толкового словаря по биологии, и мне удалось пристроиться к писанию разделов гистологии и физиологии животных, не фигурируя в качестве автора. Словарь так и не появился на свет, но из аванса мне перепала некоторая сумма.
Далее потекли месяцы упорной, но бесплодной борьбы за место в каком-нибудь биологическом или медицинском учреждении, но каждый раз при ближайшем рассмотрении моего дела я получал под тем или иным предлогом отказ, несмотря на то, что секретарь горкома по науке Е. Д. Антошкина звонила в данное учреждение и сообщала, что горком никаких возражений против приема меня на работу не имеет. Наконец, Д. Н. Насонов весной 1951 г. добился от Президиума АН СССР организации в Зоологическом институте лаборатории физиологии клетки и получил несколько штатных единиц. В числе их было место старшего научного сотрудника, и Насонов предложил его мне. 22 марта я подал документы на конкурс, но для того, чтобы дирекция ЗИНа решилась взять на работу такую одиозную фигуру, как я, ей требовались заверения вышестоящих инстанций в том, что с их стороны не последует каких-либо возражений. Еще до подачи моих документов Насонов был у Антошкиной. Она ему сказала и попросила передать дирекции, что горком препятствовать моей работе в ЗИНе не будет. Этого оказалось мало, и замдиректора ЗИНа Б. Е. Быховский (мой однокашник по университету) сообщил мне, что необходимо подобные гарантии получить от Отделения биологических наук и Президиума АН СССР. Чтобы добыть их, я 20 апреля 1951 г. отправился в Москву, сознавая, что задача будет не из легких.
В то время биологическое отделение возглавлял А. И. Опарин, но фактически отделением правил ближайший сотрудник Лысенко И. Е. Глущенко. Он был одним из ученых секретарей Президиума академии. От него зависела и моя судьба. Далее выяснилось, что отделение и Президиум академии для решения моего вопроса должны его согласовать с Отделом науки ЦК ВКП(б), где биологией ведает М. Ф. Женихова. Тот факт, что вопрос о моей скромной особе будет решаться в ЦК ВКП(б), должен был вселить в меня сознание высокой значимости, но я скорее испытывал противоположные чувства. Активную роль в проворачивании моего дела играл Г. К. Хрущов, его авторитет в академических сферах был весьма высок, он был также вхож в Отдел науки ЦК. Кроме того, большую помощь на всех этапах мне оказывал в управлении кадров Академии инспектор по биоотделению физиолог растений В. Ф. Верзилов.
Особенно же важно было то, что Глущенко отнесся доброжелательно к моему делу. Это, естественно, не было результатом единства наших биологических воззрений. Существенную роль сыграл другой фактор. Из моих анкетных данных Глущенко узнал, что я родом из Черкасс. Оказалось, что его жена тоже черкашанка.
Вот на этой почве и установился у нас человеческий контакт. Потянулись дни ожидания, пока Глущенко наконец договорился с Жениховой. Потом выяснилось, что для получения нужных заверений от Президиума и биоотделения требуется представить в управление кадров бумаги, поданные мною на конкурс в ЗИН, и письмо Насонова с просьбой не возражать против моего зачисления в организуемую им лабораторию. Насонов прислал адресованное главному ученому секретарю Президиума АН СССР А. В. Топчиеву и академику-секретарю биоотделения А. И. Опарину письмо с просьбой дать принципиальное согласие на предоставление должности старшего научного сотрудника В. Я. Александрову, без чего он не хотел бы выдвигать эту кандидатуру. В своем письме Насонов, в частности, пишет: «В. Я. Александров является безусловно наиболее подходящим кандидатом, как талантливый, энергичный исследователь, давно работающий в области физиологии клетки. Кроме того, в новой лаборатории часть работы необходимо будет вести в направлении цитоэкологии, отрасли физиологии, наиболее близкой к интересам Зоологического института. Как раз в этом направлении в последнее время работает В. Я. Александров…».
17 мая нужные бумаги были оформлены и посланы в ЗИН. Одна, за подписью Топчиева, была адресована директору ЗИНа, в ней сказано:
«Президиум Академии наук СССР не возражает против зачисления на должность старшего научного сотрудника Александрова Владимира Яковлевича на общих основаниях».
Другая бумага, подписанная Опариным, была адресована Насонову. Она заканчивалась словами:
«…Бюро Отделения возражать против зачисления д-ра биологических наук В. Я. Александрова не будет».
Весть о том, что после четырехнедельного сидения в Москве и почти девятимесячной безработицы мое дело наконец уладилось, быстро разнеслась, и друзья и полузнакомые бурно поздравляли меня. В тот же день я отправился домой. Я как-то не сразу осознал, что кошмар развеялся и через несколько дней я смогу опять начать работу в насоновском коллективе. Во всяком случае, вечером в день приезда мы с Насоновым на радостях у нас дома выпили.
20 мая я пошел в ЗИН, для встречи с замдиректора Быховским, рассчитывая, что остальное – дело техники. Однако Быховский меня огорошил, заявив, что он еще не знает, что за этими бумагами кроется и что нужно вопрос опять согласовать с горкомом. Позвонил Антошкиной. Она просила меня приехать к ней в Смольный 22-го в 10 часов вечера (в то время партийные и многие правительственные учреждения вели полуночный образ жизни), а утром того же дня я узнал ошеломившую меня новость. Оказывается, пока я по указанию дирекции ЗИНа обивал в Москве пороги Академии для получения от Президиума и биоотделения разрешения на работу, для конкуренции на это же место старшего научного сотрудника ЗИНа был отыскан кандидат биологических наук, член партии, русский. По тематике своей работы никакого отношения к ЗИНу он не имел и в это время состоял научным сотрудником в штате АМН СССР. Из ночной беседы с Антошкиной и дальнейших весьма неприятных разговоров с дирекцией ЗИНа мне стало ясно: несмотря на лояльное отношение к моему зачислению академических инстанций, Отдела науки ЦК и Ленинградского горкома, дирекция ЗИНа не желала засорять свои кадры моей персоной. Мотивировать отклонение моей кандидатуры при отсутствии выбора было трудновато. Для упрощения дела подставили конкурента с безукоризненной анкетой и создали конкурсную комиссию, которая должна была из двух претендентов выбрать наиболее достойного.
Вопрос был предрешен, и комиссия неоднократно просила меня забрать свое заявление. Я понимал, что членам комиссии не хотелось лишний раз подвергать испытанию свою совесть и сооружать нелепый документ, но уважить их просьбу я не мог – ведь во время разговора в милиции меня спрашивали, что я делаю для того, чтобы добыть работу. Заседание конкурсной комиссии состоялось 27 июня. Комиссия сочла обоих кандидатов достойными, но предпочла второго, поскольку он работает в области физической химии. Отсюда следовало заключить, что физико-химическая цитология тематически ближе к проблематике Зоологического института, чем клеточные основы приспособления животных к температуре среды. Вот что творило время с людьми! Вот что в то время творили люди! Перспектива наконец получить работу да еще в своем коллективе, казавшаяся такой близкой, лопнула как мыльный пузырь. Впереди ничего не светило.
