Текст книги "Трудные годы советской биологии"
Автор книги: Владимир Александров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
Совершенно очевидно, что Лепешинская и ее окружение, получив полное признание высоко стоящих инстанций, правительственных и партийных, не могли оставить безнаказанными авторов разоблачительной статьи. Требовалось заставить их принять учение о зарождении клеток из живого вещества или убрать их с научного поприща. Из тринадцати подписавших статью большинство были сотрудниками Института экспериментальной медицины АМН СССР в Ленинграде. В июне 1950 г. в Ленинград прибыли эмиссары Лепешинской – действительный член АМН СССР Н. Н. Жуков-Вережников и доктор биологических наук И. Н. Майский. На заседаниях Ученого совета Института экспериментальной медицины АМН СССР (21–23 июня) должны были выступить посланцы Лепешинской и подписавшие статью тринадцати, в первую очередь заведующие трех отделов Института: общей морфологии (в который входила руководимая мною лаборатория цитологии) – Д. Н. Насонов, экспериментальной гистологии – Н. Г. Хлопин и фитонцидов – Б. П. Токин. Перед собранием по поручению партбюро нас предупредили, что вопрос о сохранении или ликвидации отделов и лабораторий будет решаться в зависимости от того, как выступят авторы антилепешинской статьи, и прежде всего Насонов, Хлопин, Токин.
Заседание открыл и вел директор ИЭМ член-корреспондент АМН СССР Д. А. Бирюков. Свое вступительное слово он начал со ссылки на статью «гениального нашего вождя» Сталина, опубликованную днем раньше в «Правде»: «Непосредственно в связи с сегодняшним нашим совещанием надо обратить внимание на ту часть статьи, где товарищ Сталин показывает, какую роль играет критика в науке, когда эта критика является смелой, принципиальной, без оглядки, и как он показывает, какое значение имеет то, что он назвал аракчеевским режимом…». Затем об открытиях Лепешинской доложил Жуков-Вережников, после чего начались прения, на которых выступили 15 человек. Первым взял слово действительный член АМН СССР Н. Г. Хлопин, лауреат Сталинской премии, один из наиболее крупных и эрудированных гистологов того времени. Он полностью признал свои ошибки, отрекся от статьи тринадцати, тезис Вирхова «Каждая клетка из клетки» обозвал метафизическим положением и предложил проблему развития клеток поставить «в центре внимания всех представителей биологии и медицины».
Иначе звучало выступление Д. Н. Насонова, также действительного члена АМН СССР и лауреата Сталинской премии. Он прежде всего указал на грандиозную ответственность, связанную с принятием учения Лепешинской, которое знаменует полный переворот в биологии, касающийся всех ее разделов, а также практической медицины. Поэтому для решения этой проблемы требуются чрезвычайные доказательства. Насонов апеллировал к той же «гениальной» статье нашего вождя, в которой говорилось о свободе критики в науке. С другой стороны, он сослался на авторитеты академиков Аничкова, Павловского, Сперанского, Северина, профессора Хрущова, которые на майской сессии заверили, что приведенные Лепешинской факты и выставленные новые препараты вынудили их признать правильность ее теоретических положений. Исходя из этого Насонов считал необходимым пересмотреть старые доктрины и признал ошибкой авторов статьи тринадцати чисто словесную критику Лепешинской, без приведения собственных экспериментальных данных по этому вопросу.
Покаяние Насонова было явно слабым, и поэтому, нападая на него, можно было приобрести политический капитал. Этим прежде всего соблазнился профессор С. И. Гальперин – физиолог, работавший в Ленинградском педагогическом институте им. Герцена. Он обвинил Насонова и меня в развитии идей И. Мюллера и М. Ферворна, которые в свое время В. И. Ленин назвал физиологическим идеализмом. Несмотря на то что наша концепция паранекроза явно доказывала ошибочность идей этих ученых прошлого века, Гальперин, искажая факты, по существу состряпал на нас политический донос. Я в своем выступлении сказал лишь, что в вопросе о Лепешинской согласен с Насоновым, а предоставленное мне время использовал для разоблачения клеветнического наскока Гальперина. Это явно не могло удовлетворить сатрапов Лепешинской, и И. Н. Майский в своем выступлении сказал: «Что касается выступления проф. Александрова, то надо сказать, что нельзя было более ловко обходить те острые углы, которые действительно были обойдены в его выступлении».
Одним из последних выступил профессор Б. П. Токин. Он остановился на двух моментах: на раскаянии в ошибках, совершенных им по отношению к Лепешинской, и на яростных нападках на Насонова и на меня. Но его первая фраза все же была посвящена нам: «Мне кажется, что выступление, которое сделал проф. Насонов, неправильно: оно неправильно научно, оно неправильно политически, и дружные аплодисменты небольшой группы товарищей в связи с выступлением проф. Александрова тоже неуместны». И далее он полностью повторил злостные измышления Гальперина в адрес развиваемой Насоновым и мною концепции. Кроме того, он счел для себя выгодным отметить самокритичность выступления Хлопина и противопоставить его насоновскому. Таким образом, Токин, в отличие от Хлопина, не ограничился смиренным покаянием. Чтобы лучше удержаться на плаву, он решил еще взгромоздиться на Насонова и Александрова, погружая их в омут.
Не буду останавливаться на других выступлениях. Завершились они заключительным словом Жукова-Вережникова. Осуждая Насонова, он сказал: «… нужно было Вам сделать, как сделали проф. Хлопин и проф. Токин. Надо было осудить и сказать, что мы исходили из таких положений, были под таким гипнозом. В этом Ваша ошибка… Надо было сказать, что мы ошибались, а теперь давайте работать вместе». Ко мне он обратился со следуюшим назиданием: «Вы подписали статью, в которой высказали такое положение, что вирховская догма – это все и помимо этого не следует ничем заниматься. А сегодня, выступая здесь, просто ушли от этого».
Последним выразил свое негодование нашим поведением присутствовавший на заседаниях представитель Горкома ВКП(б) Бобовский.
Насонов, предчувствуя расправу, сразу после окончания заседаний направил заведующему Отделом науки ЦК ВКП(б) Ю. А. Жданову письмо, в котором просил о защите и объяснял, какой вред биологии и медицине принесет превращение взглядов Лепешинской «в застывшую догму, обязательную для всех биологов и медиков, и это тем более необходимо, что фактический материал, опубликованный до сих пор О. Б. Лепешинской, вызывает… у многих… очень серьезные сомнения». Крик Насонова о помощи остался без ответа. Через некоторое время его известили о принятии Президиумом АМН СССР решения ликвидировать Отдел общей морфологии. Насонов вновь обращается к Ю. А. Жданову с просьбой сохранить Отдел хотя бы в сокращенном виде, однако и на это обращение ответа не последовало. И 28 июля 1950 г. был издан приказ по Институту за № 108/л, где в § 7 значится: «…ликвидировать с 1 сентября с.г. Отдел общей морфологии…», а в § 10 – «освободить от работы в Институте с 1 сентября с. г…» – дальше следует список 21 уволенного сотрудника, среди них 4 профессора, заведовавших лабораториями, 12 научных сотрудников, остальные лаборанты. Часть технического персонала была переведена в другие подразделения Института. Отделы Хлопина и Токина остались нетронутыми. (Не будучи уверенным в прочности своего положения, Хлопин опубликовал в «Медицинском работнике» от 26 октября 1950 г. письмо в редакцию под заголовком «Вскрыть и преодолеть ошибки – долг советского ученого». Выполняяэтот «долг советского ученого», он, в частности, писал: «…я категорически отрицал возможность развития клеток из неклеточного живого вещества в настоящее время. Этим я ставил преграду научному исследованию и заранее ограничивал его возможности». Вслед за этим Хлопин написал статью в журнал «Успехи современной биологии» (1951. Т. 31, № 1). В ней каждая строка продиктована паническим страхом: «…в моих прежних работах имеется ряд недопустимых некритических заимствований из арсенала реакционного вейсманизма-морганизма, вся идеалистическая сущность которого была вскрыта акад. Т. Д. Лысенко» (с. 144)).
Вот так завершилась свободная дискуссия с осуждением аракчеевщины в науке, происходившая в июне 1950 г. в Институте экспериментальной медицины АМН СССР. Так был полностью разрушен самый крупный цитологический центр в нашей стране, работы которого были тесно связаны с рядом важных разделов практической медицины. Дальнейшая судьба научных сотрудников, изгнанных из Института, сложилась по-разному. На мою долю выпала полуторагодичная безработица. Это лишь один из эпизодов, сопровождавших утверждение единовластия Лепешинской в цитологии.
Через 2 года, 22–24 апреля 1952 г. состоялось еще одно сборище – «Конференция, посвященная проблеме развития клеточных и неклеточных форм живого вещества в свете теории О. Б. Лепешинской». Оно было созвано AMН СССР, Отделением биологических наук АН СССР с участием вузов и научно-исследовательских институтов Минздрава СССР. На конференции царило полное единодушие, и ни один участник не подверг сомнению учение Лепешинской. Из 37 докладчиков 25 в первой конференции 1950 г. не участвовали. Таким образом, за это время Лепешинская существенно пополнила ряды своих приверженцев, среди которых было немало настоящих ученых, для которых все было ясно.
Установление диктатуры Лысенко и Лепешинской в основных разделах биологии удовлетворило их честолюбивые и материальные стремления, а также приносило большие выгоды их приближенным. Вместе с тем такая организация науки вполне устраивала партийные и правительственные инстанции, так как облегчала управление наукой и охрану ее от вредных влияний буржуазной науки и чуждой идеологии. Пример Лысенко и Лепешинской поставил на очередь реорганизацию по той же схеме еще не охваченных областей биологии. Более всего для такой реорганизации созрела физиология. Рецепт был известен. Требовался лидер, при нем активный боеспособный штаб, затем авторитет покойного общепризнанного классика-ученого, именем которого можно прикрыть деятельность лидера, и, конечно, подлежащий разгрому лагерь ученых, стоящих на методологически порочных позициях. Роль покойного покровителя физиологии могла быть поручена только великому И. П. Павлову, лишенному возможности защитить свое доброе имя.
Сперва было неясно, кто станет во главе единственно правильного направления. Претендентов было в сущности двое: академики К. М. Быков и А. Д. Сперанский. Окончательное решение этого вопроса должно было быть принято в высоких инстанциях, после чего следовало по образу и подобию августовской сессии 1948 г. и майской сессии 1950 г. организовать сессию с предъявлением утвержденного вождя физиологии и выявлением ученых, совершавших методологические ошибки в своей научной и организационной деятельности. Однако в отличие от двух предыдущих сессий, где профессиональных ученых сокрушали неучи, втершиеся в доверие партии и правительству, в предстоящей сессии одни профессионалы-ученые должны были осудить других, также профессиональных ученых.
Один из раундов борьбы между командами Быкова и Сперанского происходил в Ленинграде на открытых заседаниях Ученого совета Института экспериментальной медицины АМН СССР 4 и 5 апреля 1950 г. Тема заседаний – «О павловском направлении в советской медицине». Было заслушано 3 доклада – Д. Н. Насонова «Преодоление вирховианства в учении о клетке», К. М. Быкова «Перспективы развития идей Павлова в области медицины» и С. В. Аничкова «Павловские принципы в применении к изысканию новых лекарственных веществ». Для участия в заседаниях из Москвы прибыли посланцы Сперанского – М. Г. Дурмишьян, О. Я. Острый и А. Ю. Броновицкий. Они выступали с рядом критических замечаний в адрес Быкова, а Броновицкий в последнем своем выступлении, предвкушая победу лагеря Сперанского, сказал, что борьба, которую они ведут за учение Сперанского о роли нервной системы в трофике и целостности организма, будет состоять из трех фаз: первая – это дискуссия по методологическим вопросам, вторая будет касаться пересмотра научных исследований, воспитания медицинских кадров, поведения врача у постели больного, третья же фаза будет фазой оргвыводов.
Однако партия Быкова имела явные преимущества. Работы его и его сотрудников были ближе к основному направлению павловской школы, чем коллектива Сперанского. Сперанский, как и Быков, был в прошлом учеником Павлова, однако, работая в направлении патофизиологии, пытался создать свою собственную концепцию о первостепенной роли нервной системы в «организации и развитии» болезни. Она была изложена в его монографии «Элементы построения теории медицины» (1937), но связь ее с павловским учением не была достаточно подчеркнута. Кроме того, штаб Сперанского был явно менее представителен и обладал меньшей пробивной активностью. В результате ЦК ВКП(б) поручил руководство и организацию сессии академику Быкову.
И вот 28 июня 1950 г. разразилась «Научная сессия, посвященная проблемам физиологического учения академика И. П. Павлова». Она была организована АН СССР совместно с АМН СССР. Задачей сессии являлось подчинение идеям павловской школы (в том виде, как их понимали официально признанные наследники) всей физиологии, теоретической медицины и вытекавшей отсюда клинической практики. Сессия длилась шесть дней. После выступлений президента АН СССР С. И. Вавилова и вице-президента АМН СССР И. П. Разенкова состоялись два доклада – К. М. Быкова «Развитие идей И. П. Павлова (задачи и перспективы)» и А. Г. Иванова-Смоленского «Пути развития идей И. П. Павлова в области патофизиологии высшей нервной деятельности».
На августовской сессии вводный доклад Лысенко назывался «О положении в биологической науке», в действительности же речь шла лишь о мичуринской биологии, поскольку другая биология признавалась лженаучной. На Павловской сессии вводные доклады по названию касались лишь павловской физиологии и патофизиологии, но подразумевалось, что непавловская физиология и патофизиология не должны существовать. В этом было сходство обеих сессий. Вслед за докладами в дискуссии выступили 81 оратор из 209 записавшихся. Работа сессии вылилась в осуждение тех ученых, которые уклонились от павловского пути, тех руководителей, которые не обеспечили дальнейшее развитие павловских идей, тех, которые недооценивали приоритет Павлова в своей деятельности, тех, кто не давал должного отпора буржуазным физиологам, тех, кто стоял на ошибочных методологических позициях. Пожалуй, точнее всего главную задачу сессии (помимо организационной) выразил выступивший в прениях профессор А. В. Лебединский (он занял кафедру физиологии Военно-медицинской академии после ухода Л. А. Орбели), сказав, что она должна обеспечить «…полную ликвидацию отступления от генеральной, единственно правильной и плодотворной научной линии – павловской физиологии» (Научная сессия, посвященная проблемам физиологического учения академика И. П. Павлова. М., 1950. с. 320).
Основными мишенями были избраны академики Л. А. Орбели, И. С. Бериташвили, А. Д. Сперанский, профессора – П. К. Анохин, П. С. Купалов, сотрудники Орбели профессора А. Г. Гинецинский, А. В. Лебединский и некоторые другие. Тон был задан вводными докладами и поддержан подавляющим большинством выступавших. В спорах почти не фигурировали научные факты, экспериментальные данные. Выяснялось не значение исследований ученого для понимания физиологических процессов, а отношение его работ к павловскому учению, к диалектическому материализму, а в отдельных выступлениях – и к мичуринской биологии. А для этого важнее была сверка цитат, чем сопоставление научных данных с действительностью.
Особенно резким нападкам подверглись Орбели, Анохин и не присутствовавший на сессии Бериташвили. Конечно, атака на Орбели была обусловлена тем, что он занимал основные руководящие посты в области физиологии – он был директором Физиологического института им. И. П. Павлова АН СССР и Института эволюционной физиологии и патологии высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова АМН СССР, начальником кафедры физиологии Военно-медицинской академии, заведующим отделом физиологии Естественнонаучного института им. П. Ф. Лесгафта, председателем Всесоюзного общества физиологов, биохимиков и фармакологов, главным редактором «Физиологического журнала СССР», председателем ряда комиссий. Вот почему главной целью организаторов сессии было обоснование необходимости смещения Орбели с занимаемых им постов.
Основной упрек к Орбели Быков сформулировал так: «…Л. А. Орбели и его школа занимались не столько разработкой павловского идейного наследства, сколько разработкой проблем, поставленных им самим» (с. 24). Особенно остро ставился вопрос о невнимании Орбели к изучению второй сигнальной системы, а ведь перед самой сессией вышел очередной «гениальный труд» товарища Сталина «Марксизм и вопросы языкознания». Проблема же языкознания непосредственно связана с человеческой речью – второй сигнальной системой. Тяжелые обвинения пришлось выслушать и Анохину от докладчиков и от выступавших в прениях. Его упрекали в уходе от Павлова, в искажении павловских идей, в тенденции «поправить» классическое учение Павлова теоретическими измышлениями зарубежных ученых (Быков). В действительности же слабым местом Анохина было то, что он занимал соблазнительный пост директора Института физиологии АМН СССР. Более сдержанной была критика в адрес Сперанского[5]. Его обвиняли преимущественно в том, что он в своих трудах недооценивает роль головного мозга, мало цитирует Павлова и как бы претендует на оригинальность своей концепции о роли нервной системы в патологии. Резкому осуждению был подвергнут фундаментальный учебник «Основы физиологии человека и животных» А. Г. Гинецинского и А. В. Лебединского.
Главные обвиняемые вели себя по-разному.
Анохин признал все свои ошибки, которые ему инкриминировались, и еще несколько ошибок, которые его оппоненты просмотрели. Бросил упреки Бериташвили и Орбели, лестно отозвался о Быкове, связал учение Павлова с учением Мичурина-Лысенко и, как и подавляющее большинство выступавших, закончил свою покаянную речь хвалой Сталину.
П. С. Купалов (он заведовал павловским отделом в Институте экспериментальной медицины) отклонил все сделанные в его адрес упреки и позволил себе усомниться: «Я хочу спросить у такой высокой научной аудитории, перед которой я выступаю: неужели наш научный русский советский ум, неужели мы – преемники Павлова, Сеченова – утратили свое право на то, чтобы создавать новые научные термины и систематизировать новые, нами собираемые факты?» (с. 162). Ответа на свой вопрос Купалов не получил.
Особенно драматичными были выступления Орбели. Несомненно наиболее талантливый и активный из учеников И. П. Павлова, заслуженно пользовавшийся огромным научным и моральным авторитетом, глубочайшим уважением за ум и доброту, Л. А. Орбели вдруг оказался в положении обвиняемого в провале развития павловского учения. Эта клевета не могла не задеть его человеческое достоинство, что и отразилось в его первом выступлении на четвертом заседании сессии. Он начал с претензии по поводу того, что заранее не был оповещен о предъявляемых ему обвинениях. Далее, возражая Быкову и Иванову-Смоленскому, он дал объяснение своей научной деятельности и признал некоторые организационные ошибки. Выступление Орбели было расценено как крайне неудовлетворительное многими выступавшими на последующих заседаниях, в том числе и некоторыми сотрудниками, работавшими под его руководством. И вот на десятом заседании последним вторично берет слово Орбели. Тон его стал совершенно иным: «В результате неподготовленности и расстроенного настроения я совершенно неправильно использовал предоставленное мне время, потерял значительную часть его на ненужное изложение истории моего участия в разработке павловского учения, не дал ясной и полной картины хода работ руководимых мною институтов им. Павлова, допустил неуместный выпад в отношении своего уважаемого товарища академика Быкова» (с. 501–502). Затем в пяти пунктах Орбели перечислил допущенные им ошибки. Между первым и вторым его выступлением должно было произойти что-то существенное, что могло бы сломить гордость этого сильного человека.
Сперанский повинился в том, что мало ссылался на Павлова, признал свою вину за нечеткие формулировки и неудачные термины, упомянул Лысенко, но от общего направления своей работы не отступал и ни Орбели, ни Анохина не лягнул.
На последнем заседании Павловской сессии с заключительными словами выступили Быков, Иванов-Смоленский и президент АН СССР С. И. Вавилов. Сессия завершилась осуждениями разной сокрушительной силы провинившихся ученых и принятием обращения к товарищу И. В. Сталину, заканчивавшимся словами: «Да здравствует наш любимый учитель и вождь, слава всего трудящегося человечества, гордость и знамя передовой науки – великий Сталин!».
Сразу после этой «свободной дискуссии» последовали организационные выводы. Постановлением Президиумов АН СССР и АМН СССР Орбели был освобожден со всех занимаемых постов, Анохин снят с должности директора Института физиологии АМН СССР[6]. На базе Института физиологии центральной нервной системы АМН СССР, Физиологического института им. И. П. Павлова АН СССР и Института эволюционной физиологии и патологии высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова АМН СССР был создан единый Институт физиологии им. И. П. Павлова АН СССР, директором которого был назначен Быков. Иванов-Смоленский стал заместителем директора вновь созданного Института высшей нервной деятельности АН СССР. Были уволены многие научные сотрудники, работавшие под началом Орбели. Самый близкий его помощник, крупный ученый А. Г. Гинецинский должен был отправиться в Новосибирский медицинский институт. В соответствии с решениями сессии АН СССР и АМН СССР 1950 г. академик И. С. Бериташвили был отстранен от руководства Институтом физиологии АН Грузинской ССР и кафедрой физиологии Тбилисского университета и был вынужден прекратить исследовательскую работу. В Ростовском медицинском институте с заведования кафедрой физиологии был уволен крупный исследователь, действительный член АМН СССР Н. А. Рожанский.
При АН СССР был учрежден «Научный совет по проблемам физиологического учения академика И. П. Павлова» в составе 13 человек во главе с Быковым. Секретарем Совета стал Э. Ш. Айрапетьянц, один из самых рьяных организаторов всего быковского предприятия. В состав Совета Орбели, Сперанский, Анохин, конечно, не были включены.
В указанном постановлении Президиумов обеих академий читаем: «Академик Орбели занял нетерпимое монопольное положение в физиологии, что противоречит духу советской науки и мешает свободному ее развитию» (Вестник АН СССР. 1951. № 7. С. 117). (Это после учреждения диктатур Лысенко и Лепешинской!). Остается не совсем ясным, почему передача полной монополии в физиологии Быкову и его подручным должна была способствовать свободному ее развитию.
Во всяком случае, Быков, Иванов-Смоленский, Айрапетьянц и их подручные своей цели добились, а организованный ими Научный совет начал выполнять чисто инквизиторские функции, пресекая всякие отклонения от павловского учения и его «извращения». На сессиях Совета в течение нескольких лет не прекращалась форменная травля Орбели. Так, на VIII сессии Научного совета 27 декабря 1952 г. была принята резолюция, в которой после ряда выпадов против Орбели содержался призыв: «Научный совет рекомендует редакциям физиологических, медицинских, биологических и педагогических журналов систематически публиковать статьи, вскрывающие вред применения идеалистического субъективного метода, отстаиваемого Л. А. Орбели и другими».
Павловская сессия сказалась самым пагубным образом и на развитии физиологических исследований, и на преподавании физиологии в вузах и школах. Физиологии был придан крайне узкий односторонний характер. Вне поля зрения или под запретом оказался ряд важнейших физиологических проблем, в частности подкорковая деятельность, вегетативная нервная система, эволюционная и клеточная физиология, эндокринология и т. д. Был разогнан ряд плодотворно работавших коллективов, осквернено доброе имя великого И. П. Павлова[7].
В результате трех сессий советская биология почти целиком была «упорядочена» путем создания трех научных направлений, официально признанных, широко поощряемых и жестко охраняемых от инакомыслия. Лысенко, Лепешинская, Быков получили диктаторские полномочия руководить своими методологически «единственно правильными» учениями: мичуринской биологией, учением о живом веществе, павловской физиологией. Монолитность советской биологии подчеркивалась появлением термина «передовая мичуринско-павловская биология».
Такое насилие над свободным саморазвитием науки привело к трагическим последствиям и для науки, и для государства. Огромный материальный урон был нанесен принудительным проведением в широких масштабах практических мероприятий, насаждаемых Лысенко и его приспешниками в сельском хозяйстве. Лысенко внедрял их, исходя из своих совершенно ложных теоретических представлений, а иногда и без всякой теоретической мотивировки. Не меньший ущерб терпело сельское хозяйство от лысенковских запретов на использование действительно рациональных методов, которые, по его мнению, исходили из методологически ложных предпосылок классической генетики. Ярким примером может служить борьба Лысенко против применения гибридов самоопыленных линий кукурузы, которые широко использовались в США и повышали урожайность на 25–30 %. К 1956 г. они принесли США дополнительно 15 миллиардов пудов зерна. Лысенковцы расценивали этот метод как «фокусы» американских семеноводческих фирм, направленные на самообогащение, как порождение формально-генетической теории, развенчанное мичуринской биологией.
Каждая из трех сессий приводила к массовой смене кадров, прежде всего руководящих, в исследовательских лабораториях, в учебных заведениях, в партийных и советских органах, ведавших наукой. Были прерваны важные исследования многих плодотворно трудившихся ученых. Места изгнанных замещались малоквалифицированными, иногда просто невежественными или компетентными, но совершенно беспринципными людьми. Получать результаты, не согласующиеся с официально признанными направлениями, стало опасным, подтверждение же санкционированных догм сулило выгоды. В научные журналы хлынули работы, выполненные на чрезвычайно низком уровне, часто просто безграмотные, иногда с явно фальсифицированными данными. За недолгий срок лидерства Лепешинской было опубликовано более 100 работ в подтверждение возникновения клеток из неклеточного живого вещества. Число публикаций с доказательством правоты лысенковских идей не счесть, их тысячи.
После того как Лысенко провозгласил порождение одного вида в недрах другого, в научной печати начали появляться одна за другой десятки статей с подобного рода описаниями:
– пшеница твердая, 28-хромосомная, порождала мягкую, 42-хромосомную;
– пшеница порождала рожь,
– рожь – пшеницу;
– овес порождал сорняк овсюг;
– рожь – сорняк костер;
– подсолнечник – сорняк заразиху;
– чечевица – вику;
– капуста – брюкву;
– сосна – ель;
– граб – лещину;
– пеночка – кукушку (да, да пеночка – кукушку – это не анекдот, это слова самого Лысенко!) и др.
Все это не невинные развлечения. Если было бы всерьез признано, что культурные растения сами порождают сорняки, заглушающие их собственный рост, то это должно было бы привести к прекращению борьбы с сорняками или же направило борьбу с ними по какому-то бессмысленному лысенковскому пути. Трудно даже себе представить, какими катастрофическими последствиями обернулась бы эта дикая концепция порождения одного вида в недрах другого, выдаваемая за дальнейшее развитие советского мичуринского дарвинизма, если бы ею вооружили практиков сельского хозяйства.
Вокруг мичуринской биологии роилось множество философов во главе с академиком Митиным. Их функции были двояки: во-первых, доказывать, что догмы Лысенко и Лепешинской – это творческое воплощение идей Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина; во-вторых, клеймить все несогласное с выводами мичуринской биологии как метафизику, идеализм, поповщину. Для этого не нужно было утруждать себя знанием биологии, и философы писали в разные издания сотни статей и выпускали через Общество распространения политических и научных знаний, одним из руководителей которого был Митин, десятки брошюр, выходивших огромными тиражами.
Поступательное развитие науки приводит к двойному результату: во-первых, выявляются новые факты и новые закономерности; во-вторых, доказывается невозможность существования некоторых явлений, ранее казавшихся вероятными. Когда развернулась деятельность Лысенко и Лепешинской, из-за нахлынувшего невежества были отброшены все запреты, налагаемые современной биологией. Все считалось возможным – вплоть до порождения кукушки пеночкой, вплоть до превращения растительных клеток в животные (см. ниже). Но самым страшным было то, что многие, казалось бы, эрудированные люди стали поддаваться этим веяниям и начали, по-видимому искренне, верить в то, что было совершенно несовместимо с наукой последних полутора столетий. Похоже, что это отражало какой-то странный процесс адаптации психики к отравленной атмосфере, которой вынуждены были дышать ученые того времени.
Приведу пример. Председатель Ученого совета Минздрава СССР Л. Н. Федоров, бывший сотрудник И. П. Павлова, бывший директор Института экспериментальной медицины АМН СССР, прекрасный администратор и умнейший человек, направляет заведующему кафедрой гистологии 1-го Медицинского института в Ленинграде Ш. Д. Галустяну 28 декабря 1948 г. следующее письмо:
«Дорогой Шаварш Давидович! Обращаюсь к тебе с совершенно необычной просьбой. Твой земляк профессор Мелконян Гаспар Акимович наткнулся на поразительный факт остеогенеза ин витро. Факт настолько очевидный, что я ни на секунду не сомневаюсь в том, что проверка подтвердит эту замечательную находку. Ввиду огромного принципиального значения этого факта прошу тебя лично и как председатель Ученого совета немедленно оказать всемерное содействие в постановке исследований, использовав для этого все возможности Института экспериментальной медицины, вплоть до микрокиносъемки».
Суть открытия Мелконяна состояла в следующем. В банке, в которой много лет хранились пузырьки эхинококка (личиночная стадия паразитического червя, поражающего разные органы человека), сперва в слабом формалиновом растворе, а затем в простой воде, на которую он был сменен, время от времени с интервалом в пару лет появлялись обломки кости. В январе 1949 г. Мелконян был направлен для консультации в мою лабораторию в ИЭМ. Он привез с собой две банки с коричневой, покрытой плесенью жидкостью, в которой не было обнаружено никаких живых костных или костеобразуюших клеток, о чем и была ему вручена подписанная мною справка. Мелконян демонстрировал свои банки и в московских лабораториях. В результате через год в ведущем журнале «Успехи современной биологии» (1950. Т. 30, вып. 2(5)) появилась статья Мелконяна с описанием сделанного им открытия. В заключение своей статьи автор пишет: «Описан процесс особого, нового типа костеобразования в мутной нестерильной жидкости, в которой до этого сохранялись дочерние эхинококковые пузырьки» (с. 311). Следует сообщить, что в состав редколлегии журнала входили: главный редактор Г. К. Хрущов (директор Института цитологии, гистологии и эмбриологии АН СССР), зам. главного редактора проф. А. Н. Студитский; члены: академик Е. Н. Павловский, профессор О. Б. Лепешинская и ближайшие сподвижники Лысенко профессора А. А. Авакян и В. Н. Столетов.
