Текст книги "Трудные годы советской биологии"
Автор книги: Владимир Александров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)
К 60-м годам наша биология и медицина уже избавились от «новой клеточной теории» Лепешинской, однако в некоторых кругах, видимо, осталась какая-то тоска по несостоявшемуся великому открытию. Думаю, что этим можно объяснить появившееся у нас стремление внедрить больную фантазию Ким Бон Хана в советскую науку. Помимо того, что из Северной Кореи стала систематически поступать на русском языке литература по кенраку, в наших журналах «Техника – молодежи», «Новые книги за рубежом» начала появляться сочувственная информация о кенраке; на эту тему в медицинских сферах устраивались семинары. В мае 1965 г. Минздрав СССР направил в Пхеньян для ознакомления с Институтом Ким Бон Хана заведующего кафедрой анатомии II Московского медицинского института В. В. Куприянова и начальника Главного управления лечебно-профилактической помощи Минздрава СССР Э. А. Бабаяна. Вернувшись, они представили Министерству хвалебный отчет о работах Ким Бон Хана с рекомендациями: а) пропагандировать в советской печати учение о кенраке; б) организовать в Москве две лаборатории по изучению кенрака; в) послать молодых специалистов для обучения к Ким Бон Хану. Нашему издательству «Мир» предложено было издать книгу Чхве Де Хвона, в которой излагаются «открытия» Ким Бон Хана.
Возникла реальная опасность, что неверная информация наших директивных органов о деятельности Ким Бон Хана может плохо отразиться на биологии, начавшей оправляться от недавних кошмаров. В связи с этим я на двух страницах написал заявление о вздорности учения о кенраке и опасности заражения им нашей науки. Это заявление от имени Научного совета по проблемам цитологии при АН СССР в мае 1966 г. было послано в ЦК КПСС, президенту АН СССР, министру здравоохранения СССР, в газету «Правда», в издательство «Мир» и в журналы, печатавшие информацию о кенраке. В конце заявления написано: «Кроме того, мы не можем безразлично относиться к тому, что в дружественной нам КНДР биология и медицина калечатся лжеучением Ким Бон Хана. Слишком свежи в нашей памяти трудные для нашей биологии годы, к счастью, ушедшие в прошлое». Как развивались события в Корее дальше, я не знаю, во всяком случае в 1971 г. Институт кенрака уже не существовал. Обошелся он этой стране недешево.
В любой стране могут появляться личности со сдвинутой психикой, обуреваемые стремлением совершить великое научное открытие. В 1972 г. в Японии на средства автора К. Хишима, назвавшегося «Президентом общества неогематологии», была напечатана на английском языке книга «Революция в биологии и медицине» с подзаголовком «Новая теория в науке о жизни и ее практическое применение в лечении болезней». Это великолепно изданный том с отличными цветными микрофотографиями, где на 490 страницах психически больной человек доказывает способность безъядерных эритроцитов превращаться в любые клетки тела, включая половые. В книге имеется глава, посвященная О. Б. Лепешинской (с ее портретом), в которой автор во многом с ней соглашается. Ни эта книга, ни 10 других книг того же автора не отразились на японской биологии и медицине, власти не взяли их под свое покровительство.
Основная мораль лысенковской эпопеи – это недопустимость попыток управляющих инстанций любого уровня, стоящих над наукой, вмешиваться в борьбу научных идей. Чем выше эти инстанции, тем пагубнее могут быть результаты такого вмешательства.
В сталинскую эпоху всем гражданам нашей страны приходилось держать трудный экзамен на поведение. Биологам же лысенковщина предъявила дополнительные суровые требования и выявила присущее людям широкое многообразие этических представлений и разную прочность моральных устоев. Гетерогенитет физических и психических показателей у представителей вида Homo sapiens несравненно больше, чем у особей любого другого вида общественных животных. Причиной этого является выход вида Homo sapiens из-под жесткого контроля естественного отбора, отсекающего крайние варианты. Эту функцию обычно берут на себя диктаторы. Они ликвидируют крайние отклонения от середины, а для остальных стремятся создать режим, приводящий к их обезличиванию. Недаром Де Голль жаловался, что трудно управлять государством, где имеется 400 сортов сыра. Тем не менее гетерогенность поведения ученых ярко выявилась и при становлении лысенковщины и в период ее ликвидации.
Помимо различия в природе людей важнейшей причиной многообразия поведения было различие в их семейном, служебном, общественном, партийном положении. Это определяло силу давления лысенковского пресса, принуждавшего человека к совершению аморальных поступков.
В то время наиболее массовой формой отступления ученых от нравственных норм был словесный или письменный отказ от собственных научных воззрений и одновременно признание мичуринских догм, лженаучность которых была при этом для них очевидна. Некоторые этим не ограничивались и для укрепления своего положения или в целях карьерного продвижения разоблачали своих товарищей и учителей, обвиняя их в антимичуринских пороках. Иные шли еще дальше, сочиняя на своих научных оппонентов политические доносы, зная, что они могут привести не только к их изоляции, но и к физическому уничтожению. Такая обстановка растлевала научную молодежь и тем самым обеспечивала аморальный задел на будущее. Однако ставить баллы людям за поведение трудно.
Вину человека, совершившего проступок, следует рассматривать с двух позиций. С объективной точки зрения она определяется величиной вреда, который причинен обществу или отдельным людям. Но этот показатель явно недостаточен. Приходится учитывать субъективный компонент: в какой мере действия данного человека противоречили его представлениям о добре и зле, вступил ли он при этом в конфликт с собственной совестью или нет. Этот компонент зависит как от личных свойств человека, от его нравственной структуры и интеллектуального уровня, так и от его сложных внешних связей, которые могут смягчать или усугублять ответственность за совершенный проступок. Один, совершая проступок, вынужден идти на ссору с собственной совестью, другой, при такой же ситуации, ни в какие противоречия со своей совестью не вступает. Один сознает, что творит безобразие, другой этого понять не может.
Доктор исторических наук А. Н. Цамутали был случайным свидетелем знаменательной сцены. Он зашел в большой конференц-зал Ленинградского здания Академии наук, когда там стоял гроб с телом Л. А. Орбели. Гражданская панихида еще не началась, зал был пуст, но рядом с гробом сидели вдова Орбели Елизавета Иоакимовна и несколько близких. В зал вошел Быков, стал на колени перед вдовой и просил простить его. Елизавета Иоакимовна перекрестила Быкова и сказала: «Бог всех простит».
Лысенко не могло бы прийти в голову просить прощения у вдовы Н. И. Вавилова. Сам он ни в чем не мог признать себя виновным. До самого конца Лысенко непоколебимо был убежден в правоте своего учения, в несомненной ценности своих практических предложений, в добропорядочности своей деятельности. Он органически был неспособен воспринимать какие-либо факты, несовместимые с его псевдонаучными представлениями. Приведу высказывания Лысенко в последние годы жизни, когда все стало очевидным и с его мичуринской биологией, и с молекулярной биологией, созданной за рубежом. Из отчета Лысенко о своей научной работе за 1974 г.:
«Никакого шифра или кода. записей информации и т. п. в ДНК также нет». «О какой матрице для копирования наследственного вещества (для копирования ДНК) можно говорить, зная детально наши экспериментальные данные по получению озимых из яровых?»]
Из письма президенту АН СССР академику М. В. Келдышу от 27 июня 1972 г.:
«Я считал и считаю идеологически реакционными, антинаучными теоретические взгляды вейсманизма во всех его вариациях, в том числе в теперешней вариации, именуемой молекулярной генетикой».
Из письма в бюро Отделения общей биологии АН СССР от 10 апреля 1973 г.:
«Нужно иметь в виду, что всему миру известные ложь и клевета, возведенные на разработанную нами глубокую теоретическую концепцию мичуринского направления, будут раньше или позже вскрыты и сняты. Этого требуют интересы социалистического сельского хозяйства».
У меня нет сомнений, что все это писалось Лысенко в полной уверенности в своей правоте. Объяснить подобную несокрушимую позицию одним лишь невежеством невозможно. Здесь, несомненно, имеет место психический сдвиг, делающий человека принципиально неспособным принимать и учитывать факты, противоречащие его собственным убеждениям. Но Лысенко был присущ изъян не только в логической сфере. Некоторые общепринятые нормы ему были понятны, но он их совершенно по-разному расценивал в зависимости от того, применялись ли они к нему самому или к его противникам. В том же письме к Келдышу он пишет:
«Научным путем, как бы это ни хотелось кому-либо, нельзя опровергнуть нашу теоретическую биологическую концепцию. Это можно сделать и сделано только беспардонной ложью и клеветой с одновременным небывалым в науке административным зажимом».
В отчете за 1974 г. он негодует:
«… идет административный, ничего общего с наукой не имеющий зажим теоретической биологической концепции мичуринского направления».
«Административным зажимом» возмущается, по-видимому искренне, человек, организовавший и осуществивший административный разгром целой науки и не только в нашей стране. Этот изъян относится уже к этической сфере.
Еще один пример его проявления. В журнале «Вопросы философии» (N 6 за 1973 г.) было опубликовано выступление М. В. Волькенштейна на «Круглом столе». Там, между прочим, говорятся:
«Я думаю, что громадный вред, который нанесен лысенковщиной, связан не только с конкретными судьбами ученых и с большим материальным ущербом для народного хозяйства, но и с тем, что она вела к деморализации научной деятельности как таковой».
23 октября 1973 г. Лысенко отправляет в редакцию «Вопросов философии» протестующее письмо, где, цитируя Волькенштейна, пишет:
«Неужели редакции непонятно, что все то, что здесь говорится обо мне под наименованием какой-то лысенковщины, является злостной клеветой?… Просьба в ближайшем номере Вашего журнала в какой-то мере исправить ущерб, нанесенный моему научному имени, опровергнуть эту клевету хотя бы принесением мне извинения клеветником М. В. Волькенштейном и редакцией, допустившей опубликование этой клеветы».
Из всего этого видно, что Лысенко от терзания собственной совести был надежно защищен и неизлечимым невежеством, и моральным дальтонизмом.
В журнале «Наука и жизнь» (№ 9 за 1988 г.) была опубликована статья профессора Я. Рапопорта о «новой клеточной теории» О. Б. Лепешинской. Статья точно излагала факты и давала им объективную оценку. В ответ на эту статью в редакцию журнала (см. «Наука и жизнь». 1989. № 5) пришло протестующее письмо зятя и соратника Лепешинской В. Г. Крюкова (в одной из своих «научных» статей 1962 г. он в соавторстве со своей супругой О. П. Лепешинской доказывал образование клеток из крахмальных зерен фасоли). В своем письме Крюков обвиняет Рапопорта в том, что он «издевается над ней (Лепешинской. – В. А.) как ученым, ее теорией и сотрудниками…». Таким же по стилю письмом О. П. Лепешинской, опубликованным в журнале «Знание – сила» (1989. № 8), был удостоен и я за свои статьи, помещенные в том же журнале (1987. № 10, 12), с критикой ее матери О. Б. Лепешинской. О. Б. и О. П. Лепешинские и Крюков по психическому складу, видимо, сходны с Лысенко. Они не понимали, что творили в 50-х годах, и не в состоянии были постичь этого в дальнейшем, когда их «новая клеточная теория» была полностью разоблачена. Как и Лысенко, они и им подобные не считают себя виноватыми, поскольку за содеянное их собственная совесть не корит. Если таких наказывать за объективно причиненный вред, то они воспримут это как незаслуженно нанесенную им обиду. Кто же лучше – те, кто совершал преступления, несмотря на сигналы совести, или те, у которых она при этом молчала? На этот вопрос я не берусь ответить.
Во всяком случае, лысенковщина выявила большое число ученых, сознательно предававших науку и товарищей по науке из страха, из стяжательства. К сожалению, в их числе были ученые маститые, сидящие на высоких постах, в высоких званиях. Ведь манкуртов можно создавать не только сжатием мозгов, но и откармливанием. Однако наряду с личностями, вызывавшими чувство глубокого омерзения, борьба с лысенковщиной показала и людей, заслуживших восхищение и преклонение своей отвагой, принципиальностью и готовностью жертвовать своим благополучием в защиту истинной науки. Вот почему я отказался от настойчивых предложений заменить в названии записок «Трудные годы…» на «Черные годы…». В эти годы не все было черным, было и светлое, героическое.
Вот почему испытываешь душевную боль, когда, подходя в Москве к дому № 33 по Ленинскому проспекту, на стене видишь мраморную доску, извещающую, что «Здесь с 1930 года по 1980 год работал Герой Социалистического Труда академик Александр Иванович Опарин», сознательный предатель своей науки, и почти рядом с ней – мемориальную доску, посвященную борцу за науку Николаю Ивановичу Вавилову. Без чувства протеста нельзя смотреть на рядом висящие на стене Института физиологии имени И. П. Павлова в Ленинграде мраморные доски, посвященные великому физиологу и гражданину Ивану Петровичу Павлову и позорившему его имя Быкову.
История лысенковщины заставляет прийти к грустному выводу: популяция ученых (впрочем, как и другие человеческие популяции) в моральном отношении оказывается весьма хрупкой и подвергать ее серьезным испытаниям опасно. Это может привести к тяжелым последствиям и для науки, и для всего того, что с ней связано.
В заключение этой эпопеи уместно вспомнить диалог из «Жизни Галилея» Бертольда Брехта:
«Андреа: Несчастна страна, у которой нет героев!
Галилей: Несчастна страна, которая нуждается в героях».
notes
Примечания
1
К 1952 г. Лысенко напечатал в газетах более двухсот статей. К этому времени появилось более 250 публикаций, посвященных Лысенко. его жизни и деятельности, из них две принадлежат перу академика А. И. Опарина: «Академик Т. Д. Лысенко – ученый новатор» (Природа. 1948. № 12) и «Знаменосец передовой советской науки» (Красная Звезда. 1948. З0 сент.).
2
Это безграмотное словосочетание «биологическая наука», пущенное в широкий обиход Лысенко, к сожалению, и до настоящего времени полностью не изжито.
3
Термин «кооперативность» применяется в тех случаях, когда в системе, при наличии многих реагирующих единиц, реакция первой единицы облегчает ответ второй, реакция второй – ответ третьей и т. д.
4
В «Литературной газете» от 13 сентября 1951 г. Лысенко опубликовал статью «Работы О. Б. Лепешинской и превращение видов».
5
На Ученом совете ИЭМ 5 апреля 1950 г., о котором было сказано выше, Броновицкий, выступая в защиту идеи Сперанского, сказал: «Ничего в этом отношении оригинального нет, и это есть лишь продолжение великих идей Ивана Петровича». Ценность научного труда определялась по его близости к трудам Павлова, а не по его соответствию действительности.
6
Вскоре после этого Анохин направляет в редакцию «Вестника АМН СССР» пространное письмо, озаглавив его: «О моих ошибках в разработке учения И. П. Павлова и о путях их исправления в духе указаний объединенной Павловской сессии АН СССР и АМН СССР» (Вестник АМН СССР, 1951, № 2). В те годы ученых тренировали не на отстаивание собственных взглядов, а на умение отказываться от них.
7
В 1988 г. в издательстве «Наука» вышел под редакцией академика Н. П. Бехтеревой объемистый том «Физиологические науки в СССР», где в разделе «Развитие физиологии в 1946–1962 гг.», написанном К. А. Ланге и Э. Н. Светайло, читатель с удивлением и возмущением натыкается на попытку авторов доказать, что «…речь идет о положительном в целом влиянии сессии, которое обусловило существенное количественное развитие исследовательских коллективов и научных работ в отдельных направлениях физиологических наук, способствовало укреплению творческих контактов физиологических исследовательских коллективов с отраслевыми… учреждениями и, наконец, предопределило активные поиски форм межведомственной координации деятельности физиологических институтов, лабораторий и кафедр» (с. 164). Это грубое искажение истории вызвало справедливую гневную отповедь Н. Григорьян и М. Ярошевского, опубликовавших в журнале «Коммунист» (1989. № 3) статью, озаглавленную «Попытка реабилитировать одну из позорных акций в науке».
8
Научную сессию, посвященную проблемам физиологического учения академика И. П. Павлова, проведенную в июне 1950 г. Отделением биологии АН СССР совместно с АМН СССР, не следует называть «Павловской». Чтобы не осквернять имени великого ученого, ее следует правильнее именовать «быковской сессией».
9
Этот вопрос относится к важнейшей проблеме – роли наследственности и среды в формировании нравственной структуры человека.
10
Эффективкее был донос на меня в 1930 г., во время прохождения мною аспирантуры у проф. А. А. Заварзина в Государственном рентгенологическом, радиологическом и раковом институте. Я сразу же был отчислен с волчьим билетом, и потребовалось 9 месяцев энергичных хлопот нескольких влиятельных лиц для моего восстановления. Содержание доноса до моего сведения доведено не было. Удалось лишь узнать, что донос был сочинен моими товарищами по биологическому отделению ЛГУ, которое я за год до этого окончил.
11
Этот вопрос подробно изложен в книге Л. Я. Бляхера «Проблема наследования приобретенных признаков» (М., 1971).
12
В январе 1955 г. деканат биолого-почвенного факультета ЛГУ пригласил меня принять участие в обсуждении программы курса цитологии, который читал П. В. Макаров. К ЛГУ я отношения не имел, но на совещание пошел. В представленной Макаровым программе никаких следов живого вещества уже не было. С профессиональной точки зрения в ней был ряд крупных недочетов, которые подверглись критике. В своем выступлении я высказал следующее банальное соображение: профессор должен не только учить студентов, но и воспитывать их. Он должен привить студентам честное отношение к науке. Исходя из этого Макарову нельзя поручить чтение курса цитологии независимо от его программы. И все же Макаров заведовал кафедрой и читал курс цитологии в ЛГУ вплоть до своей смерти в 1967 г.
13
Каллюс – наплыв ткани на месте поражения растения.
14
К сожалению, они иногда воскресают (прим. ред.).
15
Рукопись Эфроимсона «О Лысенко и лысенковщине», представленная в 1955 г. в прокуратуру СССР, лишь в 1989 г. начала публиковаться в журнале «Вопросы истории естествознания и техники». Этот документ, насыщенный неопровержимыми, убийственными для лысенковщины фактами, показывает абсолютную глухоту официальных инстанций того времени к какой бы то ни было критике Лысенко.
16
Текст этого документа в несколько сокращенном виде был опубликован в газете «Правда» 13 января 1989 г. Разъяснения к нему даны в «Правде» от 27 января 1989 г. в статье «Это было «Письмо трехсот»».
17
Термин «кооперативность» применяется в тех случаях, когда в системе, при наличии многих реагирующих единиц, реакция первой единицы облегчает ответ второй, реакция второй – ответ третьей и т. д.
18
Как организовывалась и во что обходилась показуха, созданная в «Горках Ленинских», будет видно дальше, из рассказа о ревизии этого хозяйства в 1965 г.
19
Пример из анекдота. Разговор влюбленных. Он – «Дорогая, жизнь – это фонтан!» Она – «Милый, почему фонтан?» Он – «Ну, так, не фонтан».
20
Пример из собственного опыта. Научный журнал как-то прислал мне на рецензию статью профессора X. В ней были описаны структуры ядра, заведомо искаженные применением негодной методики. Я должен был написать отрицательный отзыв, но до этого хотел объясниться с автором. Когда мы с ним встретились, первая его фраза была: «Вы все равно меня ни в чем не убедите». Он оказался прав, он был иммунен к каким бы то ни было возражениям.
21
Государственный научный институт озерного и речного рыбного хозяйства.
22
В 5-м томе Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (1891) на с. 308 помещено странное определение: «Беспамятная собака – собака жадная до азартности». Это была месть наборщиков И. А. Ефрону, который заслужил кличку «беспамятная собака» из-за многократных обещаний повысить жалованье, которые он не выполнял.
23
«Оригинальный» взгляд на Лысенко высказал В. Кожинов в № 1 «Дружбы народов» за 1988 г. Ссылаясь без каких бы то ни было оснований на повесть Д. А. Гранина «Зубр», он заявляет, что «…Лысенко был, в сущности, тупым орудием в руках таких «теоретиков», как Деборин и Презент». Это лживое и злонамеренное утверждение (философ Деборин Абрам Моисеевич никакого отношения к лысенковщине не имел) особенно цинично звучит на страницах журнала, называющегося «Дружба народов», да еще после фраз Кожинова о необходимости «глубоко освоить прошлое» и о том, что «правду о прошлом нам придется добывать буквально по крупицам».
