Текст книги "Трудные годы советской биологии"

Автор книги: Владимир Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Грамотные биологи были защищены от натиска лженаучных идей Лысенко и Лепешинской барьером элементарных знаний современной науки, люди же далекие от биологии могли принимать лженауку всерьез, читая популярные статьи и книги, издаваемые в несметном количестве, слушая радио, в дальнейшем смотря телевизор, где демонстрировались практические достижения мичуринской биологии, посещая театры и кино, где шли посвященные ей пьесы и фильмы. Большой бедой было отравление лженаукой сознания школьников, студентов, начинающих ученых и огромной армии школьных учителей. Они были беззащитными перед новыми учебниками, программами и лекторами, скрывавшими от них истинные достижения современной биологии и вместо них подсовывавшими псевдодостижения мичуринской псевдобиологии. Особенно большой вред нанесли рекомендованный Министерством высшего образования СССР учебник для вузов «Общая биология» В. В. Маховко, П. В. Макарова и К. Ю. Кострюковой (первое его издание вышло в 1950 г. тиражом 40000 экз., второе – в 1956 г., тиражом 50000 экз.) и выпущенный в 1953 г. учебник П. В. Макарова «Основы цитологии» (50000 экз.). Школьникам мичуринская наука на протяжении двадцати лет давалась в учебниках «Основы дарвинизма» разных авторов (М. М. Мельников, Е. А. Веселов и др.).

Превращение советской биологии в один из плацдармов политической борьбы вызвало противопоставление ее зарубежной буржуазной науке. Это также привело к ряду крайне вредных последствий, связанных, однако, и с более общими причинами. Разгром фашистской Германии в Великой Отечественной войне естественно привел к углублению самосознания, самоуважения, к законному росту гордости советских людей за свою державу. Однако та же причина подчас обостряла извращенные формы этих высоких чувств: презрение к иностранцам, антисемитизм, стремление во всем утверждать национальный приоритет. Борьба с «преклонением перед иностранщиной» требовалась еще и для нейтрализации тех впечатлений, которые миллионы советских людей, занесенных войной за рубеж, получили в капиталистических странах. Все это нашло свое отражение и на научном поприще.

Какие формы принимало вытравление «низкопоклонства перед иностранщиной», можно видеть из следующих примеров. Программы по курсу гистологии и эмбриологии для медицинских вузов, изданные Министерством здравоохранения СССР в 1951 и 1953 гг., начинаются фразой: «Курс гистологии и эмбриологии основывается на самобытных исследованиях наших отечественных ученых…». В программах приведены имена нескольких десятков ученых, среди них нет ни одного иностранного ученого, нет имени основателя клеточной теории Т. Шванна. Упомянуты лишь Вейсман-Мендель-Морган, авторы реакционной идеалистической теории.

Академик М. Митин, философ, истинный мичуринец, всегда живший в полном единстве со средой и точно ее отражавший, опубликовал статью, громящую другого философа, Б. Кедрова (Литературная газета, 1949. 9 марта). Приведя цитату из Кедрова о том, что Менделеев боролся за интернациональность науки, Митин пишет: «Эти рассуждения Б. Кедрова чудовищны и ничего общего с марксизмом-ленинизмом не имеют. Марксизм-ленинизм учит, что в классовом обществе нет и не может быть „единой мировой науки“, нет и не может быть „единого мирового естествознания“». В книге Л. С. Сутулова (будущего ректора Рязанского медицинского института) «За творческое развитие гистологии» (1950) находим такие названия глав: «Против раболепия перед иностранными „авторитетами“», «За честь и независимость русской гистологии», «За большевистскую партийность в науке».

В январе 1948 г. я получил письмо от ученого секретаря Института цитологии, гистологии и эмбриологии АН СССР Л. В. Полежаева. В Трудах этого Института публиковалась моя научная статья. Полежаев просил меня пересмотреть список цитируемой литературы для изъятия из него части ссылок на зарубежных ученых, так как «…соотношение работ (цитируемых. – В. А.) советских и зарубежных ученых недолжно быть таким, чтобы это могло свидетельствовать о низкопоклонстве перед иностранцами». Мне все же удалось отстоять список литературы, указав, в частности, в ответном письме, что «…проведенное мною сопоставление собственных данных с данными других авторов никаких оснований для обвинения в низкопоклонстве перед иностранными учеными не дает». А вот профессора Г. В. Ясвоина редакция одного журнала заставила исключить из своей статьи ссылку на собственную работу, ранее опубликованную в зарубежном издании. Это не отдельные эпизоды. В газете «Культура и жизнь» (21 авг. 1948 г.) И. Сизов и Т. Зарубайло поносят ряд журналов АН СССР за публикацию статей, где авторы-генетики «раболепствуют пред реакционными буржуазными биологами». Так, в статье Б. Л. Астаурова даются ссылки на 87 авторов, из них 76 иностранцев, в статье Н. И. Шапиро на 71 автора – 53 иностранца, С. И. Алиханян ссылается на 63 иностранных авторов и всего лишь на 10 советских.

Борьба с космополитизмом широко развертывалась по исследовательским институтам и вузам. В апреле 1949 г. в Институте экспериментальной медицины про водится специальное заседание Ученого совета, где на повестке дня один вопрос – «О борьбе с космополитизмом и задачи Института экспериментальной медицины». В эти годы непомерно возросли проявления эйфории в различных областях нашей общественной жизни и, конечно, в науке. В статье «Биология» во втором издании БСЭ (1950) академик Опарин пишет: «Победоносное строительство социализма в Советском Союзе обусловило небывалый расцвет советской науки, в том числе и Биологии» (т. 5, с. 203). В статье «Наука» из трехтомного Энциклопедического словаря (1954) читаем: «Эксплуататорские отжившие и умирающие классы мешают свободному развитию науки…», «Советская наука… самая передовая в мире» (с. 469).

Попытки утверждать приоритет русских и советских авторов без всяких на то оснований принимали уродливые формы. Приведу лишь два примера. Общеизвестно, что создателем клеточной теории (1839) был немецкий физиолог и анатом Т. Шванн, широко использовавший работы немецкого ботаника М. Шлейдена. В 1946 г. с легкой руки Б. М. Козо-Полянского автором клеточной теории провозгласили П. Ф. Горянинова (1796–1865). Горянинов был широкообразованный врач-естествоиспытатель. Он написал более 80 работ по медицине, ботанике, зоологии, минералогии, однако эти работы к созданию клеточной теории никакого отношения не имели. И все же имя Горянинова как создателя или сосоздателя клеточной теории в течение ряда лет фигурировало в биологических учебниках, популярных брошюрах, в программах вузов и энциклопедических словарях. Так, П. В. Макаров (1951), широко эрудированный цитолог, прекрасно зная, что творит, просто писал: «Так П. Ф. Горяниновым была создана клеточная теория». Это было выгодно. Другой пример – кариокинетическое деление клетки, открытие которого на растениях начали приписывать И. Д. Чистякову, на животных – П. И. Перемежко, часто даже без упоминания истинных первооткрывателей – немецкого ботаника Э. Страсбургера и немецкого зоолога В. Флемминга.

Из-за языкового барьера открытия русских и советских исследователей нередко остаются неведомыми зарубежным ученым и честь открытия приписывается иностранным авторам. В этих случаях восстанавливать приоритет наших исследователей вполне справедливо. Однако фальсификация истории открытия лишь дискредитировала нашу науку.

Мичуринская биология и павловская физиология в больших или меньших масштабах, с большей или меньшей принудительной силой насаждалась в молодых социалистических странах. И здесь преследовались морганисты-менделисты, ломались планы исследовательских работ, в вузах и школах навязывалось преподавание мичуринской биологии. Переводились биологические учебники, написанные советскими мичуринцами, или издавались руководства, изготовленные на скорую руку собственными авторами.

В Чехословакии, на родине Грегора Менделя, внедряли лысенковскую генетику. В декабре 1952 г. в Либлицах, около Праги, состоялась конференция, посвященная неклеточным формам жизни. Конференцию открыл академик Малек, директор Центрального биологического института в Праге, речью о работах Лепешинской как о выдающихся достижениях передовой советской биологической науки. Затем последовала серия докладов чешских ученых, в которых подтверждались все самые дикие данные Лепешинской и ее сотрудников, а также данные Бошьяна, вплоть до образования клеток из кристаллов и превращения бактерии в дрожжевые клетки.

Не лучше обстояло дело и в Польше. Президент Польской Академии наук Ян Дембовский на первом заседании Президиума в 1952 г. в приветственной речи сказал, что польские ученые должны идти по стопам Лысенко и Лепешинской. Профессор Гаевский в статье о положении биологии в Польше писал:

«Лысенкоизм стал синонимом прогресса в науке, правильного применения диалектики и умелого сочетания научных исследований с практическим применением их в жизни. Одновременно те же печать, радио, учебники, научная и научно-популярная литература объявляли так называемую формальную генетику, развиваемую на Западе, синонимом развития идеалистических принципов в атмосфере загнивающего капитализма, синонимом совершенно бесплодных научных изысканий, не имеющих никакого значения для практики. Генетикам „формальным“ присваивались клички такого рода, как „лакеи Уолл-Стрита“, ярлык „вейсманиста“, „морганиста“ или сторонника Менделя был синонимом научной отсталости». «Такого рода воззрения царили у нас безраздельно в течение последних шести лет» (Проблемы ботаники. 1956. T.12. № 10).

В 1952 г. Болгарская Академия наук избирает Лысенко своим почетным членом; в 1959 г. этим же званием удостаивает его Чехословацкая Академия сельскохозяйственных наук.

Несмотря на презрительное, враждебное отношение к буржуазной науке, и Лысенко, и Лепешинская, и Бошьян проявляли большую заботу о пропаганде своих идей и достижений не только в социалистических, но и в капиталистических странах. Книга Бошьяна была переведена на польский, венгерский, французский языки. Книги Лепешинской издавались на румынском, польском, венгерском, чешском, немецком, английском, французском языках. Еще больше «космополитизированы» были труды Лысенко. Открытия лысенковцев докладывались на международных конгрессах и совещаниях. Особенно большую активность в этом отношении проявлял один из ближайших и наиболее невежественных сотрудников Лысенко И. Е. Глущенко. Его выступления за рубежом собирали огромную аудиторию, что он расценивал как интерес к достижениям советской биологии, о чем и сообщал в публикуемых им отчетах о зарубежных поездках. В действительности же причина была иная. Ее точно сформулировали шведские селекционеры Леван и Мюнцинг в журнале «Hereditas» (1951, т. 37). По поводу доклада Глущенко на ботаническом конгрессе в Стокгольме в 1950 г. они писали: «…большинство слушателей, присутствовавших на этом заседании, пришло не столько в надежде узнать новые факты или теории, но чтобы лично повидать и услышать лиц, отрицающих самые элементарные факты науки о наследственности. Химики, отрицающие существование молекул и атомов, несомненно собрали бы столь же многочисленную аудиторию, если бы стали высказывать такие взгляды на Международном химическом конгрессе» (цит. по рукописи В. П. Эфроимсона «Компрометация науки вместо пропаганды мичуринского учения»).

В 1936 и 1937 гг. Лепешинская опубликовала в широко читаемом японском журнале «Cytologia» на немецком языке две обширные статьи об образовании клеток из неклеточного живого вещества. В 1940 г. она прислала для публикации свою очередную статью на эту тему в «Архив анатомии, гистологии и эмбриологии». По настоянию проф. А. А. Заварзина статья была отклонена. Через некоторое время при встрече с Заварзиным она ему с возмущением заявила: «Это безобразие, мои статьи в японском журнале публикуют, а в своем отечественном журнале печатать отказываются». На это Заварзин спокойно ответил: «Мало ли что японцы делают, вот они диверсию на Халхин-Голе устроили». Заварзин был совершенно прав. Зарубежные издательства в антисоветских целях нередко пользовались таким приемом. Они переводили и публиковали без комментариев наиболее вздорные статьи и книги лысенковцев. В частности, в США в 1946 г. была издана книга Лысенко «Наследственность и ее изменчивость», журнал «Journal of Heredity» перевел знаменитую статью Студитского «Мухолюбы-человеконенавистники», помещенную в «Огоньке» в 1949 г. В ней автор приравнял генетиков к куклуксклановцам и сопроводил ее соответствующими издевательскими рисунками, которые также были аккуратно воспроизведены американским научным журналом.

Лысенковцы хотели использовать мичуринскую биологию как орудие политической борьбы, в действительности же она создала новый аспект нашей действительности, чрезвычайно уязвимой для зарубежной критики. В капиталистических странах появилась обширная антисоветская литература, целиком построенная на использовании того, что творилось в нашей биологии. В 1951 г. в США вышла книга известного генетика и историка биологии Зеркла (с. Zirkle) под названием «Смерть науки в Советском Союзе по материалам газеты „Правда“ и другим официальным источникам». Много из этой литературы попадало в зарубежные научные журналы. Чтобы не будоражить советского читателя, номера таких журналов изымались или приходили в изуродованном виде с вырезанными компрометирующими статьями и с вымаранными их названиями в оглавлениях.

Можно подвести некоторые итоги тем потерям, которые понесли наша наука и страна в результате насильственного насаждения в биологии чуждых ей догм и учреждения диктаторских режимов в важнейших ее разделах. 1. Нанесен огромный материальный ущерб сельскому хозяйству принудительным внедрением убыточных мероприятий и одновременным противодействием применению эффективных методов. Задержано развитие ряда разделов медицины.

2. Высококвалифицированные и честные специалисты заменялись кадрами, подобранными по принципу безоговорочной преданности канонизированным учениям и их лидерам. Этот же показатель использовали при продвижении по службе, при наделении степенями и званиями, при избрании в Академию.

3. Потеряны время и средства на выполнение бессмысленных исследований и прекращены работы, представляющие научную и практическую ценность.

4. При преподавании в школах и вузах биологических дисциплин утаивались истинные достижения науки и подменялись лженаучными догмами и искаженными фактами. Советская наука дискредитировалась в глазах зарубежных ученых. Некоторые ученые-коммунисты в капиталистических странах после трех сессий вышли из партии. Среди них будущий нобелевский лауреат французский биохимик Ж. Моно и выдающийся английский генетик и редактор коммунистической газеты «Daily Worker» Дж. Холдейн. Лауреат Нобелевской премии физиолог Генри Дейл отказался от звания почетного члена АН СССР. В своем письме президенту АН СССР С. И. Вавилову, которое советский ученый не может читать без чувства стыда, Дейл, в частности, писал:

«С тех пор как Галилей угрозами был принужден к своему историческому отречению, было много попыток подавить или исказить научную истину в интересах той или иной чуждой науке веры, но ни одна из этих попыток не имела длительного успеха… Считая, г. Президент, что Вы и Ваши коллеги действуете под аналогичным принуждением, я могу лишь выразить Вам свое сочувствие» (Британский союзник, 1948. № 50, 12 декабря. с. 4).

Самые грозные, самые разрушительные последствия трех сессий были связаны с насилием над психикой людей. Об этом следует сказать подробнее. Сталинская диктатура ставила перед советскими гражданами трудные психологические проблемы независимо от их профессиональной принадлежности. Состояние же биологов усугублялось специфическим положением, создавшимся в этой науке. Несогласие с направлениями, официально утвержденными в качестве методологически единственно правильных, расценивалось как политическая оппозиция и влекло за собой как минимум увольнение с работы. Человек, в прошлом высказывавший устно или письменно идеи, противоречащие мичуринской биологии или павловскому учению, должен был признать свои ошибки и отречься от того, что раньше считал истинным. Если ученый занимал высокий пост, то такое раскаяние, как правило, не помогало и с поста его снимали. Характер возмездия за былые грехи частично зависел от местных обстоятельств и от окружающей человеческой среды. В одних институтах бывшего «менделиста-морганиста» увольняли, в других ограничивались выведением из состава Ученого совета, но иногда доносами и клеветой формировали из него «врага народа», в дальнейшем бесследно исчезавшего.

Результаты исследований, противоречащие мичуринской биологии, опубликовать было невозможно; кроме того, они могли принести автору крупные неприятности. Получение же подтверждающих данных укрепляло положение автора и способствовало его карьере. В такой ситуации люди вели себя по-разному. Была предоставлена широкая возможность и для проявления героизма, и для реализации наиболее отвратительных человеческих качеств.

При оценке поведения людей нужно учитывать ряд обстоятельств. Находившиеся на скромных, малозаметных должностях привлекали к себе меньше внимания и испытывали меньший гнет, чем занимавшие более видное положение в научном мире. С членов партии был больший спрос, чем с беспартийных. Перед членом партии, причисленным к морганистам, ставился выбор: публично отказаться от истинной науки или лишиться партийного билета. Мне известен лишь один случай, когда ученый, решая эту трудную дилемму, пошел на сдачу партийного билета. Этим ученым был И. А. Рапопорт, ныне член-корреспондент АН СССР.

Человек, обремененный семейством, находящимся на его иждивении, или несший ответственность за судьбу руководимого им коллектива, был в большей мере стеснен в выборе линии своего поведения, чем не связанный серьезными обязательствами по отношению к другим людям. Учитывая все эти обстоятельства, необходимо все же признать, что в том, как биолог прошел испытания этих трудных лет, решающее значение имела его моральная структура. Одни не шли ни на какие уступки новым течениям, другие использовали сложившуюся ситуацию для захвата руководящих постов в научных и околонаучных учреждениях, для расправы со своими противниками, для материального обогащения. Между этими крайними позициями можно было наблюдать все промежуточные градации поведения.

Лысенковская биология поставила грандиозный эксперимент по социальной психологии, подлежащий серьезному изучению. Эксперимент выявлял пределы прочности моральных устоев у разных людей. Он давал людям материал для самопознания, которого лишены живущие в нормальной обстановке. Ведь нормальная обстановка позволяет человеку до конца жизни сохранить благопристойность своего поведения и остаться в неведении о хрупкости основ, на которых эта благопристойность зиждется. Лысенковский стресс проявил потенциальные возможности человеческих реакций и отношений, которые в скрытом виде существуют, подспудно действуя, и в условиях нормальной жизни. Движущими силами поведения в создавшихся условиях были для одних страх лишиться того, чем обладают, для других – стремление добыть то, чего у них еще нет. Чаще действовали оба фактора.

Принятие догм мичуринской лженауки облегчалось невежеством, и оно могло служить смягчающим обстоятельством. Так, например, если академику ВАСХНИЛ И. Е. Глущенко, одному из наиболее деятельных помощников Лысенко, можно кое-что простить, учитывая его дремучее биологическое неведение, то никакого оправдания не могло быть для Н. И. Нуждина, хорошо эрудированного генетика, работавшего в Институте генетики АН СССР под началом Н. И. Вавилова. За верную службу Лысенко и за предательство науки он получил в 1953 г. звание члена-корреспондента АН СССР, а в 1964 г. чуть не стал академиком АН СССР: Отделение общей биологии избрало его на место, специально выделенное для него по указанию Н. С. Хрущева. Однако при утверждении на заседании общего собрания Академии, благодаря протестам академиков В. А. Энгельгардта, И. Е. Тамма и А. Д. Сахарова, несмотря на заступничество Лысенко, он был провален. Этот эпизод вызвал сильный гнев Хрущева в адрес Академии и несомненно стимулировал его предложение вообще ликвидировать Академию как пережиток царизма.

Одной из наиболее аморальных фигур был профессор П. В. Макаров, высококвалифицированный цитолог, ученик Д. Н. Насонова, ставший рьяным пропагандистом мичуринской биологии и в особенности достижений Лепешинской. Он подписал незадолго до августовской сессии статью тринадцати авторов в «Медицинский работник» с уничтожающей критикой Лепешинской, но после августовской сессии переродился, стал автором позорного учебника для вузов «Общая цитология» (1953) и соавтором двух изданий основного мичуринского учебника «Общая биология» (1950 и 1956), многие годы отравлявших сознание молодых биологов. Макаров вплоть до 1954 г. выпускал одну за другой популярные брошюры и статьи, где клеймил истинную науку и воспевал достижения Лепешинской и Лысенко. За эти заслуги он получил член-коррство в АМН СССР (1950) и загребал большие деньги своей литературной деятельностью. Однако, почувствовав надвигающийся крах аферы Лепешинской, он одним из первых опубликовал разоблачающую ее работу. Об этом будет сказано дальше.

К сожалению, немало было вполне грамотных людей – академиков, членов-корреспондентов, профессоров, докторов наук, которые шли в той или иной мере на отказ от своих убеждений и на признание канонов мичуринской биологии. В этих случаях требовалось заключить сделку с собственной совестью, но, судя по всему, многие были лишены этой обузы. Часть ученых ограничилась произнесением стандартных фраз во здравие мичуринской биологии и ее вождей – Лысенко и Лепешинской, не отрекаясь при этом от собственных идей и работ и не связывая себя никакими обязательствами. Другие строчили научные труды с изложением фантастических данных, по неведению или сознательно идя на фальсификацию, и все это попадало в научную печать, а затем в популярные издания. Один из многих документированных примеров подлога: доцент К. Я. Авотин-Павлов в журнале «Агробиология» (1952. № 5) описал порождение ели сосной в Олайне, под Ригой. Вместе с тем ему заведомо были известны показания лесника Вайвада, что здесь имела место просто прививка. Об этом свидетельствует его же, Авотина-Павлова, статья, напечатанная за год до этого в журнале «Лесное хозяйство» (1951. № 11) под названием «Самопрививка ели к сосне» с изложением того же факта (название второй статьи – «Порождение ели сосной»).

Помимо подтасовки экспериментальных данных, широкое распространение приобрело заведомо целенаправленное искажение текста цитируемых авторов. Этот прием использовался не только в споре с противником. Например, академик ВАСХНИЛ Л. К. Гребень, редактируя избранные сочинения известного животновода М. Ф. Иванова, в предисловии к изданию 1949 г. загримировал своего учителя, скончавшегося в 1935 г., под лысенковца, хотя он при выведении новых пород свиней и овец исходил из законов классической генетики. Для этого Гребень в издании 1949 г. выпускает некоторые неудобные места из работ Иванова, заменяя их точками, употребляемые Ивановым генетические термины иезуитски истолковывает в духе мичуринской биологии и приписывает ему совершенно чуждые мысли и суждения. Подробно исследуя редакторскую деятельность Гребня, А. А. Любищев в своей рукописи «О монополии Т. Д. Лысенко в биологии» пишет: «Я привел так много цитат из сочинений М. Ф. Иванова не только для того, чтобы доказать с безусловной достоверностью, что М. Ф. Иванов не имел решительно никакого отношения к так называемому „советскому творческому дарвинизму“ в понимании Лысенко, но и для того, чтобы показать, к каким беззастенчивым методам фальсификации прибегаютлысенковцы, чтобы записать в свой актив не принадлежащее им научное наследство».

Три сессии всесоюзного масштаба порождали микросессии в каждом исследовательском институте, в каждом вузе, имевшем отношение к биологии, сельскому хозяйству или медицине. На них пересматривалась деятельность собственных учреждений в свете мичуринско-павловского учения. По образу и подобию больших сессий микросессии начинались выступлениями ораторов, излагавших достижения передовой советской биологии, затем следовали прения, цель которых была выявить формальных генетиков, противников происхождения клеток из живого вещества, отступников от павловского учения. При этом предоставлялась широкая возможность продемонстрировать свою приверженность передовой науке, раскаяться в своих грехах, укрепить свое политическое положение, набросившись с руганью на поверженных, удобно было использовать сессию и для сведения старых счетов с недругами. И на таких собраниях, так же как на больших сессиях, ничего похожего на научные диспуты не было, дело сводилось к выяснению соответствия высказанных идей и выводов догмам лидеров науки и текстам классиков марксизма-ленинизма. «Свободные дискуссии» на микросессиях нередко заканчивались снятием с работы неугодных и ликвидацией целых лабораторий. В подобной обстановке также ярко выявлялось многообразие морального облика людей.

Создавшаяся в биологии атмосфера грубого насилия и беспросветной лжи тяжелее всего сказалась на лучших людях. Страдали больше всего те, кто, обладая высокой нравственностью, чувством долга и тревожащей совестью, все же вынуждены были писать или произносить слова, антинаучная и вредоносная сущность которых была для них очевидна. Когда человек идет на физические страдания ради блага или спасения своих ближних, его поступок расценивается как акт самопожертвования, как высокий образец морального поведения. Но ведь иногда достичь таких же благородных целей можно лишь за счет отказа от своих убеждений, и честный человек, идущий на это, обрекает себя на моральные муки. Субъективно такой поступок может требовать не меньшего мужества и самоотречения. Однако он имеет совершенно иное общественное звучание, так как объективно аморален. Идущего на это можно и понять и простить, но подобный поступок не может служить примером поведения, так как аналогичные поступки совершаются и из самых низменных, шкурных побуждений людьми с молчащей совестью. Хотя человеческая психика легко залечивает уколы совести, у людей высокого морального склада до конца жизни оставались в душе незаживающей язвой последствия вынужденного отступничества. Те же, кто, несмотря ни на что, сохранил верность своим принципам, должны были дорого за это заплатить.

Пережитое за эти годы укоротило жизнь многим выдающимся биологам. Преждевременно ушли из жизни Н. К. Кольцов, Д. Н. Насонов, Л. А. Орбели и др.; Д. А. Сабинин покончил с собой. Чувство боли и глубокой обиды вызывала мысль о том, что советская биология в 20-х и 30-х годах в ряде разделов, в частности в генетике, цитологии, эволюционном учении, несомненно занимала одно из ведущих мест в мировой науке. А ведь одновременно с разрушением биологии в нашей стране физики, химики, техники на самом высоком уровне вели работы по овладению атомной энергией и по проникновению человека в космос. И все же среди уцелевших под обломками рухнувшей биологии нашлись ученые, которые, используя любую возможность в трудной, мужественной борьбе в конце концов очистили нашу науку от лысенковского наваждения.

В ПОИСКАХ РАБОТЫ

В предыдущей части своих записок я стремился кратко описать основные события, приведшие к разгрому советской биологии и утвердившие гегемонию Лысенко, Лепешинской и Быкова в разных ее областях. При этом своим личным делам я почти не уделял внимания. В этой части записок я хочу рассказать о своей участи, поскольку она отражает тяжкий дух того времени и условия, в которых приходилось многим бороться за право заниматься наукой.

С начала 30-х годов, после окончания биологического отделения Ленинградского университета я со своим учителем Дмитрием Николаевичем Насоновым изучал реакции клеток на действие повреждающих агентов. Мы обнаружили, что разнообразные по своей природе повреждающие воздействия вызывают в клетках весьма сходные изменения. Мы их назвали паранекротическими. Однако эти сходные неспецифические признаки разных повреждений сочетаются со специфическими, характерными для действия каждого данного агента. По нашим данным, в основе ответа клеток на повреждение лежат так называемые денатурационные изменения клеточных белков. По ходу исследования мы разработали простые методы, позволяющие отличать здоровые клетки от поврежденных и погибших. Наши методы с успехом применялись многими исследователями для решения важных задач практической медицины. Эти исследования велись нами в нескольких учреждениях, основные – в Отделе общей морфологии Всесоюзного института экспериментальной медицины (ВИЭМ). Этот отдел организовал в 1932 г. наш крупнейший гистолог А. А. Заварзин. Отдел представлял собою мощный научный центр советской цитологии, гистологии и эмбриологии. В его состав входила лаборатория физиологии клетки, возглавляемая Насоновым, я был в ней старшим научным сотрудником. Исследования нашего направления велись также Насоновым и его сотрудниками в Ленинградском университете и мною в Государственном рентгенологическом, радиологическом и раковом институте, где я работал по совместительству. В то время мизерная зарплата научных работников заставляла многих ученых служить в нескольких учреждениях.

В 1940 г. нами была опубликована монография «Реакция живого вещества на внешние воздействия». В ней мы, подытожив работы собственной школы и мировой литературы, сформулировали теорию паранекроза и денатурационную теорию повреждения клеток.

Когда фашистская Германия обрушила на нашу страну свою военную мощь, мы с Насоновым вступили добровольцами в ряды Красной Армии. После некоторых перемещений мне удалось получить назначение фельдшером в санитарный взвод медсанбата 13-й стрелковой дивизии, оборонявшей Пулковские высоты, – самый близкий подступ немцев к Ленинграду. Командиром этого взвода был Насонов (так и на фронте мы сохранили расстановку сил мирного времени). У Насонова в походном мешке хранился журнал с протоколами наших последних предвоенных опытов, и мы говорили, что в любой момент можем сменить винтовку на перо. Летом 1942 г. Насонов был ранен, и я стал командиром взвода. В октябре 1942 г. в связи с распоряжением о снятии докторов наук и профессоров с линии огня нас отозвали в Москву, затем демобилизовали, так как мы были биологами, а не медиками.