Текст книги "Трудные годы советской биологии"

Автор книги: Владимир Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

9 декабря я был принят Б. А. Введенским. Сперва я вручил ему заявление, в котором изложил историю моей статьи, и заключил его следующим абзацем:

«Я прошу пересмотреть вопрос о моей статье, ознакомившись со всеми приложенными документами. Я считаю, что вопрос о моей статье не является частным. Решение его покажет, будет ли БСЭ в отношении цитологии и цитогенетики продолжать свою политику фальсификации и умалчивания достижений науки или она начнет, наконец, объективно и правдиво освещать советскому читателю эти важнейшие области биологии».

После прочтения этого документа мы с Введенским беседовали с глазу на глаз, и мне стало ясно, что он все прекрасно понимает и агитировать его нужды нет. Затем он вызвал своего заместителя А. А. Зворыкина. Беседа втроем шла в мирных тонах, Введенский сказал: посте всего того, что писалось по биологии до сих пор, мы не можем огорошить читателя Вашей статьей. Нужно в ней изложить и противоположные взгляды. Я сказал, что от этого не отказываюсь. Зворыкин тоже на этом настаивал, но рекомендовал изложить их так, «чтобы не создавалось впечатление, что сперва эти душили тех, а теперь наоборот». Мне пришлось объяснить разницу между «этими» и «теми». В это время появился вызванный Введенским Поляков и сразу внес диссонанс в наш мирный разговор. Он прежде всего выразил удивление по поводу того, что автор проявляет такую настойчивость, добиваясь публикации отклоненной статьи: «У нас это не принято». На это я ему сказал, что вопрос о публикации моей статьи дело не личное, а общественное, принципиальное. Услыхав от Зворыкина, что мы договорились осветить обе точки зрения (то есть классической цитогенетики илысенковского бреда), Поляков в мажорных тонах начал реплику: «Да, но нужно после изложения цитогенетических позиций прямо сказать, что вопреки этому мичуринская биология …». Тут я его прервал: «При чем тут мичуринская биология?» И сразу вмешался Введенский: «Иван Александрович, только, пожалуйста, без Мичурина и без диалектического материализма!» Поляков осекся. Далее Введенский предложил мне и Полякову отправиться в биологическую редакцию и попытаться согласовать текст.

Пришли в комнату биологической редакции, сели рядом за стол. Поляков находился в крайне раздраженном состоянии, и я решил, прежде чем мы начнем торг о фразах, его несколько охладить отзывами о моей статье, подписанными крупными цитологами, а также заявлением на имя Введенского. Прочтя последнее, он сперва взвился; Я что-нибудь искажал?» Я начал перечислять, что искажала БСЭ-2 в биологических статьях, и тут же получил поддержку от его сотрудницы М. Е. Аспиз. Поляков стушевался и взялся за отзывы, которые прочел не отрываясь, после чего тон его изменился:

«Да, мы раньше односторонне освещали, но теперь положение изменилось и мы должны давать объективную картину. Поэтому мы к Вам и обратились. Я читал Вашу статью о Шипачеве. Удивительная вещь. А кто этот Шипачев?»

Я отвечаю: «Иркутский профессор, хирург, старик».

– «Так что же это, старческий маразм?»

Я: «Почему же старческий, ведь подобный же бред исходил и от многих товарищей, находившихся в цветущем возрасте». Напоминаю, что, Шипачев всаживал в брюхо разным животным проросшие семена злаков и описывал превращение растительных клеток в животные (см. стр. 135).

Затем мы занялись согласованием текста моей статьи. Посидев полчаса над двумя фразами, мы вроде договорились, но когда он их перечел и понял, что по сути ничего в них не изменилось, то воскликнул: «Владимир Яковлевич, да войдите в наше положение, будьте уступчивее!» А уступать было нечего. Между лысенковщиной и наукой ничего промежуточного не было. Убедившись в безнадежности добиться компромисса, Поляков сказал: «Ведь о чем бы мы с вами ни договорились, все равно потребуется санкция Опарина, ведь все статьи по биологии идут с его визой. Придется все бумаги переслать ему, пусть он и решает».

На этом мы с ним и расстались, а я начал добиваться разговора с Управлением агитации и пропаганды ЦК, на попечении которого находилась Энциклопедия. В тот же день меня принял сотрудник Отдела ЦК К. М. Боголюбов. Беседа была длительная, в ней были занятные моменты. Когда я признался, что «написать в Энциклопедию такую статью как «Цитология» задача очень трудная. Я допускаю, что в статье имеются те или иные недочеты и я готов их исправить», Боголюбов в ответ сказал: «Ну, в точных науках это понятно, но даже в общественных науках, где, кажется, уже все ясно и то бывают споры. Сколько, например, хлопот было со статьей «Партия»». Я пожаловался Боголюбову на биологическую редакцию БСЭ-2 за то, что она привлекает в качестве рецензентов таких типов, как Студитский: «Когда появилась книжка афериста Бошьяна, вздорность которой была ясна всякому биологу, Студитский сразу разразился тремя статьями с восхвалением этого «блестящего открытия». Биологическая редакция это знала. Так на каком основании она приглашает в качестве дегустатора человека, который не может отличить мочи от вина?» Собеседник ухмыляется. В беседе он держался весьма доброжелательно и предложил для обсуждения вопроса в ближайший день вызвать меня и представителей БСЭ-2.

Через два дня у Боголюбова в ЦК собрались Поляков, Зворыкин и я. Я начал разговор с того, что, настаивая на публикации моей отклоненной статьи, я защищаю не свои интересы, а прежде всего интересы БСЭ-2, которая должна публиковать правду о современном состоянии науки. Я, как специалист-цитолог, несу ответственность за этот раздел биологии, и никто чувство ответственности с меня снять не может. Далее я начал в сущности читать присутствующим лекцию по генетике и цитогенетике. Боголюбов и Зворыкин, не будучи биологами, с интересом слушали о хромосомной теории наследственности, о хромосомном определении пола, о практическом значении работ по полиплоидии и т. д. Поляков же, бывший генетик, забыв о бдительности, под влиянием нахлынувшего прошлого временами мне поддакивал.

После окончания «лекции» Боголюбов спрашивает: «Скажите, это все догадки или в этом можно убедиться воочию?»

Я ответил, что в этом можно убедить любого школьника, показав ему под микроскопом делящиеся клетки от самцов и самок или клетки полиплоидов.

Боголюбов к Полякову: «Так как же, неужели Лысенко все это отрицает?»

Поляков: «Да, он это отрицает».

Зворыкин к Полякову: «Иван Александрович, Вы же бывший генетик, что же Вы все нападаете на хромосомную теорию, просто как ренегат?»

Беседа была длинная. Поляков настаивал, чтобы в разделе цитогенетики хромосомную теорию наследственности и лысенковское ее отрицание изложить на паритетных началах. Я от этого категорически отказывался. Решено было дождаться мнения Опарина.

В тот же вечер я уехал обратно в Ленинград, а через неделю вернулся в Москву и сразу отправился в БСЭ. Здесь Поляков мне сообщил, что Опарин в ярости из-за того, что в заявлении к Введенскому я обвинил его в фальсификации, так как он себя считает ответственным за биологию в БСЭ-2, и обещал через два дня дать письменный отзыв.

Пока же мы с Поляковым отправились к заместителю ВведенскогоЛ. С. Шаумяну, которому было поручено ведение моего дела. Шаумян начал упрекать меня за употребление в официальном документе таких слов, как «фальсификация»:

«Ведь Вы же понимаете, что фальсификация – это обвинение в умышленном искажении или подделке!»

– «Лев Степанович, я мог бы подыскать другое слово, предполагающее не умышленное искажение, но так как речь идет о действиях лиц, имеющих высшее биологическое образование, то это слово было бы заведомо неадекватным».

Шаумян сочувственно улыбнулся и начал мне объяснять, в каком трудном положении оказывается БСЭ-2 при переходе к объективному изложению биологии.

На это я ему ответил: «Ведь Вы уже сами начали исправляться, В статье Нуждина «Морганизм» ясно сказано, что морганизм является теоретической основой расизма, а в томе на букву «Р», в статье «Расизм» уже ни слова не сказано о том, что основой расизма является морганизм».

Тут Поляков, не поняв значения фактора времени, вставляет: «Да, но в статье «Евгеника» сказано, что морганизм лежит в основе евгеники и расизма».

На это я ответил: «Если бы евгеника писалась не на «Е», а на «Э», то этого, я надеюсь, не было бы».

Шаумян опять улыбается.

Через два дня мне вручили «Заключение по статье «Цитология»» за подписью Опарина, датированное 22 декабря 1955 г. В нем сказано, что «статья написана с метафизических позиций». Это утверждение аргументируется, в частности, тем, что »…в разделе собственно морфологии клетки автором пропагандируется ошибочное положение Р. Вирхова, исключающее идею развития: «каждая клетка от клетки»; в разделе «цитогенетика» пропагандируется как крупнейшее завоевание науки метафизическая по своей сущности хромосомная теория наследственности и т. д.».

Приговор же был объявлен уже в первом абзаце «Заключения»:

«Детально проанализировав статью «Цитология», подготовленную профессором В. Я. Александровым, я пришел к выводу о недопустимости опубликования ее на страницах БСЭ».

Таким образом, Опарин в самом конце 1955 г. продолжал усердно отстаивать лженауку не только Лысенко, но и Лепешинской, несмотря на то, что к этому времени было уже опубликовано немало статей, разоблачающих их данные, и несмотря на то, что не было уже основания бояться репрессий за отстаивание истин настоящей науки.

На мой вопрос, какое решение будет принято в связи с заключением Опарина, Поляков сказал, что мое дело будет рассмотрено еще в нескольких «нейтральных в лучшем смысле слова» инстанциях. В тот же день 24 декабря я передал в Отдел науки ЦК свою статью со всеми отзывами и с заявлением, в котором писал: «История с моей статьей является лишь частным проявлением глубоко ошибочной и вредной позиции биологической редакции БСЭ, которая до последнего времени давала на страницах Энциклопедии совершенно извращенное освещение ряда разделов биологии».

Вечером я уехал в Ленинград, а 10 января 1956 г. мне позвонили из Москвы и сообщили, что моя статья будет опубликована в БСЭ-2 в том виде, как я ее написал. Нужно сказать, что в результате беседы в ЦК я сделал две уступки.

Во-первых, согласился вместо «законов Менделя» написать «закономерности Менделя».

Во-вторых, я учел просьбу изложить концепцию Лысенко о материальных основах наследственности.

В конце раздела моей статьи, где излагается хромосомная теория наследственности, я написал: »…отрицая выводы этой теории, Лысенко считает, что…» – далее идет цитата из труда Лысенко, опубликованного в 1952 г., набранная им курсивом:«Любая живая частичка или даже капелька тела (если последнее жидкое) обладает свойством наследственности, то есть свойством требовать относительно определенных условий для своей жизни, роста, развития» – и все. Приведение этой цитаты можно было расценивать как издевательство с моей стороны, но это был символ веры лысенковцев, который часто цитировался в их трудах.

Казалось бы, на этом можно поставить точку, но лысенковский ставленник в БСЭ-2 Поляков под идейным руководством Опарина продолжал борьбу с наукой. После принятия статьи к публикации пошла обычная техническая работа – редактирование, вопросы, ответы, уточнения. И вот 24 августа я получаю от Шаумяна текст моей статьи и письмо, где он пишет: «Направляю Вам, с нашей точки зрения, окончательный вариант Вашей статьи «Цитология». По сравнению с предыдущим, который Вы видели и завизировали, некоторые незначительные редакционные изменения сделаны по существу только на стр. 16 и 17. Эти изменения считаю обязательными».

Посмотрел я на эти «незначительные» изменения и ахнул. Весь раздел цитогенетики изуродован. Изменения сделаны в таком стиле: вместо «приведены цитологические доказательства» было: «выдвинуто предположение», вместо «вскрыт хромосомный механизм» – «предложено объяснение»

и т. д. Я сразу послал телеграмму с протестом и письмо, где сопоставил исходный текст с исправленным и вскоре отправился в Москву. Поляков был в Болгарии, и я прошел к Шаумяну. У него в это время сидел Введенский. Спрашиваю Шаумяна, как понять то, что произошло?

На это Шаумян говорит: «Ведь Поляков меня подвел. Он показал мне одно место в рукописи, которое переделал. Я посмотрел, вижу, ничего особенного, а оказывается он восемь мест переделал. Это же другое дело».

Вмешался Введенский: «Нам все ясно, меня только заботит юридическая часть. Ведь Вашу статью и статьи «Хромосома» и «Хромосомная теория наследственности», написанные классическими генетиками, опротестовал Опарин, а он отвечает за биологические статьи в БСЭ».

На это я возразил: «Он отвечает прежде всего за развал советской биологии. Ведь с 1948 г. он возглавляет Отделение биологических наук в АН СССР».

«В общем, будем печатать Вашу статью, но только подумаем, как ее оформить».

– «Борис Алексеевич, мне как автору и биологу, конечно, было бы приятно, если бы в БСЭ-2 появилась моя статья, где, как я уверен, правильно дано современное состояние цитологии. Если Вы ее отклоните и закажете кому-нибудь другому, у меня юридических оснований для протеста не будет. Но я категорически возражаю против одного: я не желаю, чтобы за моей подписью появился текст с фразами вроде тех, что подсунул Поляков».

– «Помилуйте, этого не может быть, любое искажение было бы судебным делом».

– «Если после напечатания мы будем махать руками, утешение будет слабое».

– «Нет, нет, этого не может быть».

– «Видите, Борис Алексеевич, учитывая приемы Полякова, я боюсь, что в последний момент он мне ткнет какую-нибудь «беспамятную собаку»»^[22].

Оба смеются. Введенский: «Да ведь это было бы преступление».

– Я: «Конечно, поэтому у меня к Вам просьба – возьмите статью под свое личное наблюдение».

– «Хорошо, я это Вам обещаю».

На этом мы расстались.

И все-таки Поляков решил ткнуть «беспамятную собаку». Вскоре М. Е. Аспиз мне сообщила, что в последней корректуре после моей визы Поляков вставил в конце изложения хромосомной теории наследственности в виде авторской сноски следующий текст: «Однако представления о генах и генном механизме наследственности разделяются не всеми биологами. См. статьи «Ген», «Генетика», «Морганизм»».

Выходит, что я рекомендую читателю после ознакомления с хромосомной теорией наследственности обогатить свои познания статьями Лысенко и Нуждина. Пришлось поднять скандал. В результате мне удалось добиться, чтобы в конце фразы были поставлены три буквы: «ред.».

Этим я снял с себя ответственность за эту идиотскую сноску. На этом моя война с биологической редакцией БСЭ-2 была победно завершена. Статья в нормальном виде вышла в 1957 г., в 46-м томе, в этом же томе были напечатаны статьи «Хромосома» и «Хромосомная теория», которым «Цитология» проторила путь. По-видимому, во все времена перестройки наталкивались на тупое сопротивление тех, кто прочно связал себя с уходящим прошлым, и все же засилию лысенковцев в БСЭ-2 пришел конец, но к концу подходила и БСЭ-2, осталось опубликовать всего шесть томов.

Для характеристики духа и уровня БСЭ-2 приведу несколько эпизодов, не связанных с лысенковщиной.

В одном из них пострадала бабочка-адмирал. В первом и третьем изданиях БСЭ ей посвящены отдельные коротенькие статьи. Из 2-го издания бабочка-адмирал была изгнана усилиями генерал-полковника Покровского. 25 августа 1949 г. он направил Зворыкину письмо следующего содержания: «В полученных мною гранках статей 1 —го тома БСЭ помещены рядом две статьи «Адмирал». В одной статье слово «адмирал» объясняется как воинское звание, а в другой – как название бабочки. Прошу Вас статью «Адмирал», посвященную бабочке, исключить…»

Просьба генерал-полковника была уважена, и честь адмиральского мундира спасена от посягательства бабочки-адмирала. Зато повезло зеленым лягушкам. Ни первое, ни третье издания БСЭ не посвящали им отдельных статей. Это сделало лишь 2-е издание, поместив о них статью в 16-м томе. Попали они в БСЭ-2 по следующей причине. На месте «Зеленых лягушек» была статья «Зеленин В. Ф.», посвященная крупному терапевту, академику АМН СССР. 8 января 1953 г., незадолго до выхода тома, Зеленина арестовали по делу «врачей-убийц», статью о нем изъяли, и чтобы чем-то заполнить место, придумали «Зеленых лягушек».

Здесь было рассказано о том, как БСЭ-2 уродовала биологию, не лучше обстояли дела и с гуманитарными науками. Приведу лишь один пример. В 10-м томе, где о гене написано: «Опираясь на идеалистические представления о Г<ене>, «ученые приказчики» империализма… от имени морганистской лженауки проповедуют существование во всем органическом мире… хороших и плохих генов…»,

почти рядом в статье «Ганди» читает:

«Роль Г <анди>

в национально-освободительном движении отражала предательскую позицию крупной индийской буржуазии и либеральных помещиков»

и далее:

«Г <анди> предал народ и помог империалистам подавить восстание» (1952).

Иначе о Ганди написано в 3-м издании БСЭ:

«Индийский народ глубоко чтит память Г., убежденного борца за дело нац<иональной> независимости. В советской историч. литературе до сер. 50-х гг. допускались неправильные оценки роли Г. …».

У представителей гуманитарных дисциплин есть все основания уделить внимание тому, как освещала БСЭ различные разделы их науки.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

История лысенковщины не имеет отношения к истории биологии как науки. Это материал к политической истории нашей страны. В нем на примере биологии показаны губительные последствия некомпетентного, безответственного вмешательства руководства страны в развитие науки.

Лысенковщина охватила всю нашу страну и даже вышла за ее пределы. Это трудно объяснить лишь незаурядной личностью Лысенко и его исключительной способностью держать высокие партийные и советские инстанции в непрерывном ожидании чуда от внедряемых им в сельское хозяйство негодных мероприятий, несмотря на то, что они неизменно проваливались одно за другим. Решающее значение имела роль Сталина в лысенковской эпопее. Для Сталина, страдавшего неутолимой жаждой власти, весь мир делился на две части: на его, сталинскую, империю, и на все остальное. Наука тоже должна быть разделена на нашу – сталинскую, единственно материалистическую, передовую и буржуазную, отживающую лженауку. Наши науки были обязаны постоянно бороться со своими буржуазными антиподами. Для этого они сами должны были быть едиными, монолитными и самоочищающимися от различных отклонений. С гуманитарными науками было проще, с точными, естественными много сложнее. Попытки соорудить свою физику и химию не увенчались успехом. Биология занимала как бы промежуточное положение между точными и гуманитарными науками. Благодаря таланту Лысенко, при активной помощи философов, удалось создать свою передовую мичуринскую биологию, сулящую блага нашему разваливающемуся сельскому хозяйству, и противопоставить ее «идеалистической бесплодной буржуазной биологии».

Текст доклада Лысенко на августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 г. был предварительно просмотрен, отредактирован и одобрен лично Сталиным. Тем самым мичуринская биология была признана единственно правильной биологией. Предстояло нашу биологию очистить от немичуринских направлений. В 1952 г. в печати Лепешинская сообщила, что Сталин лично одобрил ее «новую клеточную теорию». Профессор М. Г. Ярошевский, выступая в Институте истории естествознания и техники АН СССР 29 октября 1987 г. на заседании «Круглого стола», посвященного «Павловской сессии» 1950 г., сообщил, что сам видел рукопись основного доклада Быкова с собственноручными пометками Сталина. «Павловская» физиология была поставлена в один ряд с мичуринской биологией.

Сталин активно участвовал в создании мичуринской биологии с ее разветвлениями, потому что она полностью соответствовала его общей стратегии, независимо от непосредственных материальных выгод, которые мичуринская биология обещала стране. Ведь преследуя основную цель – создание и расширение своей империи, Сталин не считался ни с материальными, ни с людскими потерями. Ему также должно было импонировать то, что одна из двух основных аксиом мичуринской биологии – передача по наследству приобретенных свойств – соответствовала высказанной им еще в 1906 г. в одной фразе симпатии к неоламаркизму. Обсуждая в статье «Анархизм или социализм?» возникновение качественных изменений из количественных, он писал: «Об этом же свидетельствует в биологии теория неоламаркизма, которой уступает место неодарвинизм». Таким образом, мичуринскую биологию можно было рассматривать как дальнейшее развитие его, сталинской, идеи.

Считается, что Лысенко создал мичуринскую биологию при поддержке Сталина. Более правильна другая формулировка: Сталин создал с помощью Лысенко свою сталинскую биологию, названную мичуринской. На иной почве основывалось влечение к Лысенко Н. С. Хрущева. Он искренне и непоколебимо уверовал в полезность его практических рекомендаций.

При жизни Сталина принудительное внедрение мичуринской и вытеснение истинной биологии происходило не только в Советском Союзе, но и в тех социалистических странах, где его диктат был достаточно силен. Однако через границы этих стран мичуринская биология, естественно, не перешагнула, несмотря на то, что стенографический отчет августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 г. был переведен на английский, немецкий, французский, испанский языки, а фундаментальный труд Лысенко «Наследственность и ее изменчивость» американцы издали сами на английском языке без всяких комментариев. Книга Лысенко в них не нуждалась. Некоторые называли Лысенко Гришкой Распутиным нашего времени. Это неправильно. Подобные сопоставления употребляют для того, чтобы подчеркнуть, усилить какую-либо особенность человека. Сравнение же с Распутиным лишь ослабляет образ Лысенко. Распутин был аферистом гораздо меньшего калибра. Правильнее другая метафора. Я называл лысенковщину РОЭ (реакция оседания эритроцитов) нашей страны. Повышение РОЭ – показатель развития патологического процесса в организме^[23].

Во что обошлась стране лысенковская эпопея? Подведем общие итоги.

1. Мичуринская биология, объявленная единственной материалистической, передовой биологической наукой, была оторвана от «загнивающей буржуазной биологии, прислужницы империализма», и противопоставлена ей. В основу мичуринской биологии были положены две догмы: а) признание передачи по наследству признаков, приобретенных в течение индивидуальной жизни организма. Тем самым дарвинизм подменялся ламаркизмом. б) Отрицание существования особого субстрата, обеспечивающего генетическую преемственность признаков. Тем самым отвергалась хромосомная теория наследственности. В состав мичуринской биологии была включена «Новая клеточная теория» О. Б. Лепешинской, проповедовавшая возникновение клеток из неклеточного живого вещества, из сенного настоя, сока алоэ и т. д. Это был возврат к воззрениям первой половины XVIII в.

2. Противники мичуринской биологии квалифицировались как идеалисты, метафизики, преклоняющиеся перед иностранщиной. Деятельность их считалась противоречащей платформе партии и правительства.

3. Были прекращены исследования в области генетики и смежных дисциплин и развернуты антинаучные работы, основанные на ложных догмах мичуринской биологии.

4. Принудительно внедрялись в практику сельского хозяйства, сразу в больших масштабах, научно необоснованные, экспериментально не проверенные мероприятия, принесшие огромный материальный урон. При провале очередного внедрявшегося мероприятия Лысенко отвлекал внимание руководителей партии и правительства новым изобретением, якобы сулящим огромные выгоды. Вот их основной список: предпосевная яровизация семян, сверхскорое, в 2–3 года, создание новых сортов растений путем направленного воспитания, внутрисортовое скрещивание самоопылителей для борьбы с «вырождением сортов», стоившее потери многих ценнейших сортов, летние посадки картофеля на юге страны против его вырождения, посевы озимой пшеницы в Сибири по стерне, рекомендация ветвистой пшеницы как самой урожайной культуры, удобрение 'навозо-земляным компостом, гнездовая посадка лесных деревьев и кукурузы, создание жирномолочной породы коров путем скрещивания жидкомолочных коров сджерсейскими быками. Все это оказывалось блефом и приводило к неисчислимым материальным потерям. Один из ведущих специалистов в области сельского хозяйства академик ВАСХНИЛ Г. Гуляев в «Советской культуре» от 20 июля 1989 г. пишет: «…все методы и приемы работы Т. Лысенко, все без исключения, не утвердились ни в одном колхозе (совхозе), ни на одном гектаре, ни в одном научном учреждении, ни в нашей стране, ни за рубежом». В то же время прекращалось использование в сельском хозяйстве приемов, получивших мировую апробацию, но не согласующихся с теоретическими представлениями Лысенко. Дезорганизована была сеть селекционных и сортоиспытательных станций.

5. Были прекращены исследования по генетике человека, по наследственной патологии и радиационной генетике, что нанесло огромный ущерб медицине.

6. Тысячи биологов, исследователей и преподавателей были изгнаны со своих постов и заменены невежественными или беспринципными людьми. Ликвидировался ряд лабораторий, кафедр и научных школ. ВАК отказывала в утверждении диссертаций, содержащих факты, не соответствующие догмам мичуринской биологии. Одновременно ВАК штамповала проходящие через нее потоки безграмотных и низкопробных диссертаций, развивающих идеи Лысенко и Лепешинской, наделяя профанов и аферистов учеными степенями.

7. В средних школах, в биологических, медицинских и сельскохозяйственных вузах вместо преподавания ряда биологических дисциплин учили канонам мичуринской биологии. Учебники и научные книги, содержащие материалы, противоречащие мичуринской биологии, изымались из библиотек, иногда уничтожались. Не только в научных журналах, книгах, учебниках, но и по всем каналам массовой информации – в газетах, общественно-политических и художественных журналах, кино, театрах и по радио – пропагандировались антинаучные идеи и вымышленные практические достижения мичуринской биологии.

8. Лысенковщина создала условия, сделавшие возможным кратковременную, но нанесшую большой вред деятельность афериста Г. М. Бошьяна и инспирировала организацию «быковской» сессии 1950 г., «быковская» сессия разрушила работу ряда научных коллективов и надолго задержала развитие многих важнейших разделов физиологии.

9. Лысенковщина и все, что ею было порождено, нанесла не поддающийся исчислению вред психике ученых. Угрожая насилием или соблазняя благами, ученых заставляли совершать глубоко аморальные поступки.

10. Поскольку уже в 30-х годах партия и правительство взяли мичуринскую биологию под свою защиту, все, кто ей противостоял, рассматривались как потенциально антисоветские элементы. Этим пользовались лысенковцы и часто прибегали для борьбы со своими противниками к лживым политическим доносам. В результате многие биологи-антилысенковцы были репрессированы органами государственной безопасности, из них многие были убиты. Вместе с тем мне неизвестен ни один случай репрессирования кого-либо из лысенковского лагеря.

11. То, что творили лысенковцы с биологией и сельскохозяйственной наукой, дискредитировало советскую науку в глазах зарубежных ученых и широко использовалось прессой капиталистических стран для антисоветской пропаганды.

12. Многие ученые вынуждены были отвлекаться от творческой работы, затрачивая время и силы на борьбу с лысенковщиной.

Появление уродливых деформаций науки не являлось специфической особенностью лишь нашей страны. Они могли рождаться и в других странах с персональной диктатурой. Поучительным, но малоизвестным примером может служить история с открытием «системы кенрак», сделанным в 1961 г. в Северной Корее профессором Ким Бон Ханом. Суть открытия в следующем. В теле высших позвоночных и людей им была обнаружена сложная система кенрак, состоящая из трубок, названных бонхановыми, и связанных с ними бонхановых телец. Эта система отличается от кровеносной, лимфатической и нервной. Она, якобы, осуществляет целостность организма и связь его со средой. По бонхановым трубкам циркулирует жидкость, содержащая дезоксирибонуклеиновую кислоту, которая входит в состав зерен, названных саналовыми. Зерна санала могут превращаться в клетки, а клетки распадаться на зерна. Это «цикл Бон Хана: саналклетка». Система кенрак рассматривалась как теоретическая основа восточной медицины «Доньихак», дающей, в частности, научное обоснование иглоукалыванию.

Начиная с 1962 г. в Советский Союз начала поступать обильная информация о кенраке через журнал «Корея» и труды Ким Бон Хана, иллюстрированные отличными цветными микрофотографиями. Труды Ким Бон Хана издавались отдельными книгами на корейском, русском, китайском, японском, английском и французском языках. Знакомство с опубликованными материалами не оставляло никаких сомнений в том, что все это является бредом. На фотографиях, якобы изображающих бонхановые трубки и тельца, легко узнаются общеизвестные гистологические структуры – коллагеновые, эластические, нервные волокна, срезы корней волос, инкапсулированные нервные окончания и тому подобное. Цикл Бон Хана, превращение зерен санала в клетки, по существу ничем не отличался от позорно провалившегося учения О. Б. Лепешинской о возникновении клеток из живого вещества.

Вместе с тем стало известно, что в Пхеньяне для Ким Бон Хана был создан специальный институт со многими лабораториями, богато оснащенными современным импортным оборудованием. Институт занимает пятиэтажное здание. Периодически созываются конференции по кенраку и труды публикуются на разных языках. В журнале «Корея» (№ 2, 1964) опубликованы восторженные отзывы о работах Ким Бон Хана и его коллектива ряда руководящих деятелей северокорейской медицины. Оценки давались такие: «великое открытие», «великий перелом в решении основных проблем биологических наук», «революция в развитии медицины» и т. д. Президент Академии медицинских наук Кореи Хон Хак Гын, называя труд Бон Хана «выдающимся научным открытием», пишет: «Эти успехи были достигнуты лишь благодаря мудрому руководству Трудовой партии Кореи и любимого вождя корейского народа Председателя кабинета министров Ким Ир Сена».

Как могло случиться, что бред, не имеющий отношения к науке, был принят за «великое открытие в науке»? Единственным объяснением может служить тот факт, что 1 февраля 1962 г. Ким Бон Хану и его коллективу было послано письмо Председателя ЦК Трудовой партии Кореи и Председателя Совета Министров КНДР Ким Ир Сена, в котором говорится: «Горячо поздравляю Вас с великим научным достижением, открытием субстанции кенрак… Весь корейский народ высоко оценивает Ваш подвиг и гордится им как великим достижением в развитии науки нашей страны… Ваша преданность партии и народу демонстрирует благородный облик красных ученых, выпестованных нашей партией…» и так далее. Этого оказалось достаточно.