Текст книги "Крушение надежд"

Автор книги: Владимир Голяховский

– Почему так?

Она посмотрела на него с удивлением:

– Ну, как вам сказать? Мы ведь собрались ради героя, спасшего еврейскую Тору. Хотя наши прикидываются, что ничего не знают о Торе, но врут. Мишины объяснения для русских были бы странны и даже чужды. Да и ваш Моня сыплет еврейскими анекдотами. В нашей компании это звучит просто. А если русский захочет рассказать еврейский анекдот, то евреи могут посчитать его антисемитом. И наоборот, если еврей захочет сказать что-то о проявлении антисемитизма, русские могут принять это на свой счет. Даже играть еврейскую музыку было бы неудобно, если бы с нами сегодня были русские – это как подчеркивание своего еврейства. Вот поэтому в тесных компаниях евреи и русские редко бывают вместе.

Из уборной появился, сильно покачиваясь, Борис Элкунин, скептик, острый на язык. Его мутило от выпитого. Услышал конец разговора, он вставил:

– Я думал, вы обжимаетесь, а вы тут философствуете. Ты, Ритка, скажи ему просто: евреи обожают своих евреев. А среди русских процент стукачей больше. Есть евреи стукачи, но среди русских их больше. Мы, евреи, свои ребята и больше доверяем своим. Вон Мишка Цалюк, он хоть и член партии, а песни еврейские играет только евреям. Если были бы здесь русские, уж кто-нибудь из них донес бы на него и на нас: собирается сионистская компания.

Рита запротестовала:

– Ну, это ты сгущаешь.

– А ты разжижаешь. Попросту, мы, евреи, русским не во всем доверяем и имеем на это основания. Евреев все ругают, евреи всем мешают, ну а русские – очень они хороши? Да что там! Пойдем, выпьем еще коньячку с Ритиным кофе.

Напилась компания чисто по-русски, мужчины нетвердо стояли на ногах. Рита заботливо провожала их, поддерживая в коридоре, потом обернулась к Алеше и тихо сказала:

– Вы говорили, что наша компания только из евреев. А представляете, что было бы, если с нами были еще и русские?

Алеша усмехнулся, оценив ее юмор. Сам он почти не пил, ему надо было везти Моню домой. А Моня ослаб после болезни, его тоже развезло, он невнятно мычал и качался. Алеша вел его, поддерживая сзади под руки. Рита задумала не отпускать Алешу и схитрила:

– Вам ведь надо вести машину, а его нельзя оставлять одного. Я сяду рядом с ним и буду поддерживать. Вы привезете меня обратно?

– Конечно! – Алеша обрадовался, ему тоже не хотелось с ней расставаться.

Неожиданно с ними попросилась Лора Гуревич:

– Ты садись с Алешей, а я буду поддерживать Моню.

По дороге Алеша с Маргаритой видели, как всю дорогу Лора и Моня целовались на заднем сиденье. Маргарита слегка подталкивала Алешу локтем и подмигивала, кивая на них. Они высадили своих пассажиров и смотрели, как те в обнимку вошли в подъезд.

На обратном пути подол платья Маргариты свернулся по линии разреза, и красивое бедро обнажилось почти до середины. Она как бы невзначай касалась Алеши на поворотах, от касаний ее груди он замирал, так сладко было чувствовать ее тело. У дома он завернул за угол и наконец обнял ее. Маргарита прильнула, закрыла глаза и подставила губы. Алеше показалось, что таких губ он не целовал еще никогда, от них пахло чем-то приятно-свежим, они были созданы для поцелуя. Это был поцелуй желания, сладостное ощущение страсти, они не могли оторваться друг от друга. Она прошептала близко-близко:

– Хочешь подняться ко мне?

Конечно, он хотел. По лестнице они поднимались, задыхаясь от возбуждения, и, едва переступив порог, слились в поцелуе. Алеша целовал ее шею, открытые плечи, грудь, зарывшись в углубление выреза. Он встал перед ней на колени, раздвинул разрез платья и покрывал поцелуями ее колени все выше и выше, шептал:

– Какая ты красивая!

Она наклонилась к нему:

– Я тебе нравлюсь?

– Очень.

Она приподняла его с колен, прижалась к нему, почувствовала его возбуждение и опустилась на кровать:

– Все равно это будет…

Какое счастье лежать на ней! Алеша все никак не мог сообразить, как снять это красивое платье. Она шепнула:

– Молния сзади, – и повернулась набок.

Он расстегнул молнию, платье легко соскользнуло, и теперь он мог ощущать каждую часть ее горячего мягкого тела.

Маргарита смущенно прошептала:

– Погаси свет, – и отвернувшись, разделась сама.

Как это просто снимать платье с женщины и как неловко лежа снимать брюки с себя! Он зарылся лицом в ее груди, дал волю рукам, гладил слегка раскинутые бедра по нежной внутренней стороне, проводил рукой между ног, ощущая влажность ее разгорающегося желания. От этого прикосновения она задрожала, и она прижалась к нему всем горячим телом. Блаженный миг, когда женщина полностью отдается! Маргарита поддавалась каждому его движению, он нежно проникал в ее теплоту, она закрыла глаза и стонала:

– Боже, как хорошо!.. Только будь осторожен, мне не надо мальчиков и девочек…

Когда истощились опьяняющие ласки и наслаждение, они лежали рядом, лицом к лицу. Он гладил ее волосы, а она медленно водила пальцем по его губам:

– Думаешь, легко быть красивой женщиной? Говорят, не родись красивой, а родись счастливой. А у меня наоборот, не родись счастливой, а родись красивой. И вся жизнь наоборот, мне не везет с мужчинами. Но с тобой я счастлива. Объясни мне, почему ты поэт?

– Наверное, я чересчур чувствителен, слишком наивен. Поэту нужна чувствительная душа, Пушкин называл это высокой страстью… «для звуков жизни не щадить».

– Для чего нужна поэзия?

– Ты задаешь слишком серьезные вопросы.

– Не хочешь отвечать?

– Хочу. Некрасов писал, что в душе каждого человека есть клапан, который отворяется только поэзией. Я люблю стихами отворять эти клапаны.

Маргарита приподнялась на локте, заглянула ему в глаза и рассмеялась.

– Мне захотелось похулиганить. Можно? Я хочу сказать, что ты отворил сразу два моих клапана – сверху, в душе… – она замялась и добавила: – И внизу тоже.

И Маргарита притянула его к себе.

43. Выступление адвоката Фисатова

Когда о поджоге малаховской синагоги стало известно за рубежом, русским властям пришлось волей-неволей завести следствие. Алешу и Моню вызывали как свидетелей, они давали показания. Но следствие велось вяло, выявлять и наказывать преступников не торопились. Видя, что дело не продвигается, Павел попросил Сашу Фисатова:

– Ты член коллеги адвокатов Москвы. Надо как-то заставить власти отреагировать на этот акт антисемитизма. Не можешь ли ты повлиять на это дело?

– Дядя Павел, я попробую. Но от кого это зависит?

Павел усмехнулся:

– Саша, у нас в стране многое зависит от Министерства государственной безопасности, а уж когда дело касается антисемитизма, то дорожка ведет прямо туда.

Саша долго добивался приема у какого-нибудь важного начальника, в конце концов его принял заместитель министра. Сидевший перед ним генерал хмуро смотрел на него. Саше он очень напомнил следователя СМЕРШа, который допрашивал его в 1945 году, только вроде бы этот был потолстевший и еще более важный. Он подумал: «Может быть, так оно и есть». Но что было толку вспоминать? Если это и был он, то не мог запомнить Сашу, ведь он послал в лагеря тысячи таких, как Саша. Генерал тоже знал, что Саша сидел в советском лагере по решению СМЕРШа, а потом был награжден высшей боевой наградой. Он не считал, что это могло быть по его вине, не понимал, зачем явился Саша, и ждал, возможно, этот посетитель станет качать права. Вместо этого Саша рассказал ему о поджоге синагоги и закончил:

– Это акт антисемитизма, за который надо строго наказать. А поджигателей до сих пор даже не задержали.

Генерал почувствовал облегчение, разговор об антисемитизме легче и приятней, чем воспоминания о допросах. Он удивленно пробурчал:

– Да, нам известно об этом инциденте. Но вам-то, Александр Иванович, какое дело?

Саша, при всей своей мягкости и застенчивости, вспылил:

– Как какое дело? Вы считаете, что люди не должны реагировать на акт антисемитизма?

– Ну, этого я не говорил. Но вы уж очень близко принимаете это к сердцу.

Саша мог бы рассказать тупому генералу, как ему пришлось скрывать свое еврейство от антисемитов фашистов, чтобы спасти свою жизнь, и как теперь ему тяжело это скрывать и жить под чужим именем, опять-таки чтобы не открываться советским властям. Но он только сказал:

– Я потому и пришел к вам, что принимаю это близко к сердцу. Этот поджог – позор на весь мир. Надо обязательно найти и судить поджигателей, чтобы об этом все узнали.

Генерал отреагировал быстро, но зашел с неожиданной стороны:

– Мы, конечно, примем меры, но разглашать это на весь мир не стоит. Мы давно следим за Малаховкой. По нашим сведениям, там свили гнездо сионисты. Мы не можем допустить, чтобы они продолжали свою деятельность. Но мы не допустим и того, чтобы нашу страну открыто обвиняли в антисемитизме. Мы найдем поджигателей. Но суд должен быть закрытым, не для разглашения.

Саша рассказал о своем визите Павлу:

– Какие сионисты! – воскликнул Павел. – Они в каждом еврее хотят видеть сиониста. Я сам бывал в Малаховке и знаю о ее жителях от Алеши. Это обычные советские люди, только одно у них плохо: в паспорте написано «еврей». Сами же власти это им написали и сами за это подозревают на каждом шагу.

* * *

Все же по указке генерала прислали нового следователя, он стал проверять листовки через лупу и обнаружил, что в шрифте была одна и та же рассеченная буква. Проверили печатные машинки в Малаховке, так как их было мало, вскоре нашли машинку с рассеченной буквой. Стали проверять, кто имел к ней доступ. И выяснилось, что листовки печатали два студента-комсомольца.

Поджигателей арестовали и постановили судить закрытым судом.

Павел возмущался:

– Почему закрытым?

Саша объяснил, насупленно глядя в сторону:

– Дядя Павел, это все из-за Министерства госбезопасности, они не хотят, чтобы на суд проникли иностранные журналисты. И поделать ничего нельзя.

– Но если это суд, хоть и закрытый, то кто будет их судить, обвинять и защищать?

– Судья – очень строгая баба, насквозь партийная. Будут два специально отобранных народных заседателя. – Саша по обыкновению склонил голову набок: – А адвокатом подсудимых назначен я.

– Ты?! Ты будешь защищать этих мерзавцев? – Павел был поражен.

– Ну, дядя Павел, вы не волнуйтесь. Я сам вызвался защищать их на суде.

– Зачем, почему?

– Я хочу построить защиту так, что она обрисует не только самих преступников, но и живучесть антисемитизма в нашем обществе. Я уверен, что смогу сделать это лучше любого другого.

* * *

Павлу очень хотелось присутствовать на суде, и Саша сумел оформить его своим помощником. На процесс Саша явился без орденов, ничем не выделяясь среди других. Павел поражался, как два дня во время опроса подзащитных Саша дотошно и мягко выспрашивал их о семьях, об учебе, об активности в общественной жизни, об интересах. Вопросы он ставил так, как будто всячески хотел подчеркнуть положительные стороны своих подзащитных, их возможную невиновность. Из ответов получалось, что они были типичными примерными комсомольцами, воспитанными в лучших традициях. У толстухи судьи создалось впечатление, что адвокат тряпка. Она иронически поджимала губы, иногда скептически морщилась и бросала по сторонам короткие реплики двум народным заседателям, видела, что защитник клонит процесс в какую-то непонятную сторону.

И вот наступил третий, заключительный день. На это заседание Саша явился в пиджаке со Звездой героя и орденскими колодками. Увидев это, суровая судья вытаращила глаза. Она слышала, что он был участником войны, но не знала, каким он был героем. Два народных заседателя тоже поразились. Подсудимые, опустив головы, украдкой поглядывали на своего украшенного наградами адвоката. И вот Саша начал свою защитную речь.

– Уважаемый товарищ судья и товарищи народные заседатели! Суд у нас закрытый, и мне незачем обращаться к публике, которая не была допущена. А жаль.

Судья еще более удивленно посмотрела на адвоката, а он продолжал:

– Жаль потому, что подсудимые-то не признались в своей вине, и мне, их адвокату, предстоит подтвердить, что, может быть, действительно, это не их вина в том, что сгорела малаховская синагога… – Саша сделал паузу и повторил: – Может быть, это преступление лежит не на их совести, а на совести кого-то другого. Я попытаюсь это доказать.

Судья насупилась, наклонилась над столом и насторожилась. Саша продолжал:

– Они говорили, что в ночь поджога были пьяны, не помнят, как и что было, что, мол, по пьянке подзадоривали друг друга разговорами о девушках и, возможно, уронили окурок у стены синагоги, отчего она загорелась. Они утверждали, что как примерные комсомольцы никакой религией не интересовались, про еврейскую религию вообще ничего не знают. Откуда же могла возникнуть у них мысль поджечь именно еврейскую синагогу? Неоткуда ей было взяться. И все же почему-то синагога сгорела, и погибла сторожиха. Значит, кто-то виноват в этом случайном стечении обстоятельств. Попробуем найти виновных. Для этого надо узнать, кто и почему напечатал листовки с угрозами в адрес евреев, зачем расклеил их возле сгоревшей синагоги и на Казанском вокзале? Почему авторы поставили подпись «БЖСР» и что она означает? Подсудимые подтверждают, что для своих целей пользовались той же печатной машинкой, на которой напечатаны листовки. Но они говорят, что о содержании листовок ничего не знают, и на нашу просьбу расшифровать подпись «БЖСР» не отозвались. Оказалось, что лозунг «Бей жидов – спасай Россию!» им неизвестен. Этот лозунг писали и выкрикивали еще полвека назад, до революции, ненавистники евреев – черносотенцы. Откуда же подсудимым знать его? Они заявляют, что живут в передовом советском обществе, что они его активные члены. Тогда получается, что надо винить не их, а это самое общество, в котором они живут. Действительно, антисемитизм – это не только личное, но и общественное явление. Примеров антисемитизма в нашем обществе, к сожалению, довольно много.

Судья посуровела, заерзала на стуле, шепнула что-то народным заседателям и движением ладони вниз показала адвокату знак, чтобы он не развивал эту тему. Но Саша встал к ней вполоборота и сделал вид, что не заметил. Ему очень хотелось рассказать о подвиге Мони Генделя, который спас древнюю Тору, рискуя своей жизнью. Но он знал, что его упоминание о свитке не поймут и сочтут националистическим выпадом. А потому продолжал:

– Еврейское население страны принимает активное участие во всей жизни общества, не отличаясь от граждан других национальностей. Но многие постоянно ругают евреев, евреи им мешают. Есть люди, которые не просто не любят евреев, но хотели бы совсем от них навсегда избавиться, в том числе и путем насилия. Вот эта ненависть и проявилась в поджоге синагоги и в подписи к листовкам: «Бей жидов – спасай Россию!» И не только общество, но и власти их в этом поддерживают.

Судья привстала с места и грозно уставилась на Сашу, но он повернулся к ней спиной:

– Есть много примеров поддержки антисемитизма нашими властями. Всего несколько лет назад был расстрелян весь состав Еврейского антифашистского комитета. Затем обвинили врачей-евреев. А потом оказалось, что в обоих случаях обвинения были сфабрикованы, и справедливость восторжествовала, но только после смерти Сталина. А кто стоял за Сталиным? Его ближайшее окружение, члены Политбюро.

Судья громко закашляла, чтобы привлечь внимание адвоката. Но он упрямо продолжал:

– Большинство населения страны перестало доверять еврейским врачам и вообще евреям, считая их виновниками всех бед. Так в нашем обществе еще тлеет нелюбовь и ненависть к евреям, как будто бы диктуемая сверху. А если посмотреть на наших подсудимых, то невольно поражаешься: эти русские парни, считающие себя честными комсомольцами, выросли с ошибочной и преступной психологией.

Судья резко отодвинула стул, уперлась кулаками в стол. Саша поднял руку:

– Я позволю себе закончить речь смелым стихотворением неизвестного автора, которое недавно было найдено на месте сожженной синагоги:

 
В Малаховке кто-то поджег синагогу,
Чтоб там не молились еврейскому богу,
Чтоб пламенем вспыхнула древняя Тора
И чтобы евреи боялись террора.
 
 
И те, кто живут по законам фашистским,
Оставили рядом с пожаром записки,
И в них поджигатели злобно писали,
Чтоб все от евреев Россию спасали.
 
 
Мы ждали, что будут о том сообщенья,
Газеты напишут статьи возмущения,
Но не было в них осужденья злодеев —
Никто не поднялся в защиту евреев.
 
 
Из этого ясно, что антисемиты
В России еще до сих пор не добиты,
Что все еще живы позорные страсти,
И может быть, даже с поддержкою власти.
 

Я считаю виновным в этом преступлении общество, но отвечать за него придется этим двум поджигателям. Все, товарищ судья, я кончил речь.

Выйдя из зала суда, Павел сел в машину с Сашей:

– Ну, молодец ты, не побоялся сказать правду.

Саша склонил голову набок:

– Но адвокат и должен говорить правду. Чего мне бояться: сошлют меня в лагерь, посадят в тюрьму? Так я там уже восемь лет провел.

Павел подумал: «Действительно, тому, кто стоял на эшафоте с петлей на шее и перенес муки русского лагеря, тому ничего уже не страшно».

Поджигателей осудили на шесть лет исправительных лагерей. О суде ничего не писали, но «Голос Америки» и «Голос Израиля» сообщили о нем по радио. Тогда иностранных корреспондентов вызвали в Комитет по делам религий при Совете Министров и сообщили о решении суда. Стихи подложил Моня, а написал их, конечно, Алеша.

44. Американская выставка в Москве

В мае 1959 года в парке «Сокольники» построили несколько выставочных павильонов для Американской промышленной выставки, это был первый широкий показ технических и бытовых достижений США. Открывать выставку приехал вице-президент Ричард Никсон. С первого дня вокруг выставки возник ажиотаж, москвичи и приезжие стремились попасть на нее. Билеты распределяли по министерствам и учреждениям, за оставшимися билетами стояла километровая очередь. О выставке пошло много разговоров:

– Вы ходили на американскую выставку?

– Нет, билета не достал. А вы?

– А я уже побывал. Шикарно! Стильно!

– Что особенно понравилось?

– Все, особенно автомобили.

Нескончаемая толпа чуть не снесла турникеты в Сокольниках. Людям хотелось увидеть Америку и попробовать ее на вкус, говорили, что там дают пепси-колу. Смотрели, восхищались, приговаривали: «Неужели все это у них есть на самом деле?» Мужчины толпились вокруг легковой машины «Студебекер». Длинная очередь стояла, чтобы сфотографироваться на «Полароид».

Американцы удивлялись: со стендов пропадало все, что на них клали книги, журналы и фотографии быстро и незаметно исчезали с полок. В России не купишь, и люди разбирали вещи в качестве сувениров. Услышав по радио объявление: «У павильона номер два начинают работать киоски пепси-колы», все кидались к заветной «чаше Грааля». Американцы недоумевали: «Неужели все умирают от жажды?»

Одноразовые пластиковые стаканы, в которые наливали напиток, люди не выбрасывали, брали себе:

– Чегой-то я буду такой хороший стакан выбрасывать? Пригодится в хозяйстве.

* * *

Алеша Гинзбург написал о своих впечатлениях:

 
В Сокольниках – Америка.
На выставке – истерика:
Ходит, смотрит русский люд,
Как в Америке живут.
 
 
«– Глянь, автомобили
В самом новом стиле,
Из блестящих все частей,
Без перевода скоростей.
 
 
– Вот чему дивиться стоит —
Это чудо „Поляроид“,
Только щелкнул и тотчас
Фотография у вас».
 
 
Вот большой семейный дом.
Все стоят с открытым ртом.
Жены стонут, восклицая:
«– Гляньте, кухня-то какая!
 
 
Все на электричестве
И в большом количестве;
Ни стирать, ни подметать,
Только кнопки нажимать.
 
 
– Полюбуйтесь, боже мой!
Телевизор-то цветной!
А это что за штучки?
Все цветные ручки».
 
 
Все толкаются, спешат,
Удивляются, хотят
Проявить родную страсть —
Хоть чего-нибудь украсть.
 
 
Все, что плохо закрепили,
Мигом дружно растащили.
Удивляются стендеры:
«– Неужели все здесь воры?»
 
 
«– Эр-кондишенары всюду,
Вот бы нам такое чудо!
Кока-кола! А у нас?
Потребляем кислый квас».
 
 
Зарядясь патриотизмом,
Мы гордимся коммунизмом,
Но Америку, видать,
С нашим квасом не догнать…
 

* * *

Моня Гендель бродил от павильона к павильону. Американцы, работающие на стендах, говорили по-русски, и общительный Моня со многими заговаривал. Вдруг на главной въездной аллее сгустилась толпа: приехал Хрущев со свитой – Брежнев, Ворошилов, Микоян. Люди стали им аплодировать, он помахал рукой, охрана близко людей не подпускала. Моню заинтересовала реакция Хрущева на выставку, и он пристроился в хвост свиты.

В тот день Хрущева не ожидали, он нарушил протокол и появился неожиданно, прихватив своего зятя Алексея Аджубея, редактора газеты «Известия». По громкоговорителям передавали американский марш «Звезды и полосы» в исполнении оркестра под управлением дирижера Стоковского. Под эту бравурную музыку Хрущев и пошел по павильонам.

Вице-президент США Ричард Никсон, высокий, стройный, подтянутый, вышел встретить почетного гостя; широко улыбался белозубой американской улыбкой и водил Хрущева по павильонам. Гость скептически ухмылялся, задавал ехидные вопросы, американцы давали объяснения, Никсон их комментировал.

Хрущев был сердит: незадолго перед этим в Америке провели очередную так называемую неделю порабощенных наций, в церквях распевали молитвы за людей, порабощенных Советской Россией. Он сказал Никсону:

– Ваша поездка к нам была бы великолепной, если бы вы не приняли такого решения. Зачем было мутить воду? Какая черная кошка перебежала вам дорогу и смутила вас? – Он обнял стоявшего рядом первого попавшегося русского работника выставки и спросил: – Разве похож этот человек на подневольного рабочего?

Пепси-кола Хрущеву не понравилась, он поморщился:

– Гуталином отдает. У нас напитки лучшего качества.

Аджубей немедленно подтвердил:

– Русский квас намного вкусней.

– Во-во, квас вкусней, – обрадовался подсказке Хрущев.

Подошли к большому ящику из толстого пуленепробиваемого стекла, на нем красовалась надпись: «Один миллион долларов», внутри были слажены пачки зеленоватых банкнот – долларов. Хрущев заинтересовался:

– Настоящие доллары или фальшивые?

– Настоящие, господин премьер-министр.

– А зачем они здесь?

Никсон объяснил:

– Для того чтобы показать, что же такое миллион. В Америке много миллионеров, они начинают с нуля и быстро богатеют.

– Ну и придумали! Нашим советским людям это неинтересно. Советским людям не нужна эта показуха и не нужны миллионы, они идут к коммунизму, в котором деньги вообще будут не нужны.

Аджубей вставил:

– У нас есть поговорка: не имей сто рублей, а имей сто друзей. Нам дружба важней денег. И вообще, «у советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока». Это слова Маяковского.

Хрущев опять обрадовался:

– Во-во, у нас своя гордость, мы ее ни за какие миллионы не продадим. Мы вот в октябре 1957 года запустили первый искусственный спутник земли, он весил почти сто килограмм. А вы, американцы, запустили свой первый спутник на много месяцев позже, и он весил в десять раз меньше! – И Хрущев задиристо добавил: – Что, взяли?

Группа подошла к модели типичного американского дома на одну семью, модель была выполнена в натуральную величину в разрезе. Можно было разглядеть детали быта рядовой семьи, невиданное в Советском Союзе оснащение бытовым электрическим оборудованием. В то время в СССР еще не все видели даже телевизоров с холодильниками, а тут им показывали громадные холодильники, посудомоечную и стиральную машины, массу полезной бытовой техники. Толпа у этого стенда стояла молча как завороженная. Потом женщины начали выражать свое мнение:

– Неужели такое возможно, целый дом для одной семьи?! У каждого по комнате, это же сказка! Мы-то живем по три-четыре человека в комнате…

– А какие великолепные удобства, как все продумано! Ванна-то, ванна какая!

– Смотри, машина для стирки! Это же чудо! А я-то на стиральной доске, да в корыте, все тру, тру, тру, аж кожа на руках вспухает.

– И еще машина для мойки и сушки посуды. Ведь все так просто: сунул в нее посуду – она и чистая, и сухая, и блестит.

– Боже мой, а мы сколько время тратим на мойку посуды. А разве хорошо вымоешь?..

– А я с женой стою на кухне и вытираю посуду. Вот бы мне избавиться от этой повинности.

– А это что за красивый ящик?

– Холодильник.

– Такой большой? Боже мой, как это, наверное, удобно. У нас соседи по квартире купили маленький холодильник, так мы им и то завидуем.

При появлении Хрущева охрана потеснила толпу, все замолкли. Он подошел, внимательно рассмотрел мебель, радиоприемник, телевизор, потом задержался у кухни. Красиво причесанная элегантная «американская домохозяйка» нажимала кнопки стиральной машины, пылесос сам искал грязь. Хрущев рассматривал холодильник, попросил открыть его, зачем-то понюхал в нем воздух.

Никсон объяснил:

– Это типичный калифорнийский дом.

Хрущев спросил:

– Что вы хотите этим домом показать нашим людям?

– Хотим показать, как облегчить жизнь домохозяйке со средним достатком.

Хрущев откровенно усмехнулся:

– Вы это все специально сюда собрали в этот так называемый типичный дом, чтобы заставить нас поверить: вот как красиво живут американцы. Это ваш американский агитпункт.

– Нет, господин премьер-министр, мы не претендуем на то, чтобы изумлять русский народ. Это действительно рядовой дом рядовой американской семьи. Он стоит четырнадцать тысяч долларов.

Любитель приврать и похвастаться, Хрущев саркастически заметил:

– У нас есть крестьяне, которые тоже могут позволить себе потратить четырнадцать тысяч на дом.

Никсон добавил:

– Для тех, кто зарабатывает три доллара в час, такой дом продается в рассрочку, и можно платить по сто долларов в месяц.

– Не верю, и никто из наших людей вам не поверит. Скажите, как долго существует Америка?

– Сто пятьдесят лет.

– А мы существуем неполных сорок два года. Еще через семь лет мы будем на том же уровне, что и Америка. Когда мы вас догоним и будем перегонять, мы помашем вам ручкой! Если вы попросите, мы можем остановиться и сказать: «Пожалуйте за нами!» Проще говоря, если вы хотите капитализм – вы можете жить так. Это ваше дело, нас оно не касается.

Никсон миролюбиво предложил:

– Если вы планируете обогнать нас, это сделает жизнь лучше для обеих наших наций. В конце концов вы не знаете нас и вообще всего на свете.

– Советскому человеку весь этот буржуазный быт чужд, глупо строить коттедж для каждой семьи, когда можно возвести многоквартирный дом и обеспечить жильем сразу сотни людей. Ваши интересные вещи не необходимы для жизни. От них нет пользы, это все только штучки. Вы думаете, что русские будут ошарашены, увидев эти штучки? Наши новые, недавно построенные дома имеют все это оборудование.

Пораженный таким заявлением, Никсон хотел что-то возразить, но Хрущев размахивал руками и продолжал говорить взахлеб. Переводчик едва успевал переводить.

– Вы не знаете о коммунизме ничего, кроме страха перед ним. Я хочу, чтобы вы дали мне слово, что эта моя речь будет услышана американским народом.

Никсон откликнулся:

– И точно так же, все, что я здесь сказал, будет переведено и услышано всеми людьми в вашей стране?

– Договорились! – воскликнул Хрущев[72]72
  «Кухонные дебаты» были опубликованы только в США, в СССР их, конечно, не напечатали.


[Закрыть].

Дискуссия об эталонах жизненных стандартов при капитализме и при социализме перешла на более высокий уровень. Никсон упомянул о диктатуре в России. Но Хрущев немедленно возразил:

– Наши страны никогда не руководствовались диктатом. Диктат – это дурацкая политика.

Помня о диктатуре Сталина, которую сам Хрущев разоблачал на Двадцатом съезде, Никсон до того удивился, что даже не знал, чем парировать. А Хрущев продолжал:

– Раз уж мы подняли все эти вопросы, почему бы не продолжать обсуждать сейчас, пока люди слушают? Советский Союз догонит и перегонит Америку, и мы вообще покажем вам кузькину мать!

Переводчик от неожиданности растерялся и произнес неловкую фразу без упоминания матери Кузьмы. Никсон все-таки вставил:

– В нашем сенате вас обвинили бы во флибустьерстве. Вы говорите один и никому не даете вставить слова.

Хрущев усмехнулся:

– Я вам с полной ответственностью говорю, что мы сильнее вас, и мы можем вас разбить, да. Зарубите себе на носу: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме.

Никсон улыбнулся открытой белозубой американской улыбкой:

– Нет, нынешнее поколение советских людей будет жить при капитализме[73]73
  Прав оказался Никсон: поколение 1960-х успело пожить в России при капитализме.


[Закрыть].

* * *

Как только Хрущев и Никсон покинули выставку, толпа корреспондентов и заинтересованных слушателей постепенно рассосалась. Тогда Моня подошел к смотрителю стенда, высокому молодому парню, и задал провокационный вопрос:

– Ну что, убедил вас наш товарищ Хрущев?

Тот пожал плечами:

– В чем он мог нас убедить? Он говорит, что у вас нет диктатуры, потому что не знает, что такое демократия. У вас демократии нет, а у нас она есть.

– Приведите мне пример вашей демократии.

– Пожалуйста: в Америке я могу подойти вплотную к Белому дому и крикнуть: «Президент Америки – дурак!» И никто мне ничего не сделает.

Моня хитро улыбнулся:

– Подумаешь! Такая демократия у нас тоже есть.

Удивленный американец спросил:

– У вас тоже такая демократия? Вы приведите ваш пример.

Моня пожал плечами:

– Пожалуйста: я тоже могу подойти вплотную к Кремлю и громко закричать: «Президент Америки – дурак!» И мне тоже ничего за это не будет.

С минуту собеседник стоял с открытым ртом, потом расхохотался:

– Ну вы и юморист! У нас в Америке вы были бы знаменитым и богатым.

Моня оглянулся вокруг, убедился, что их не подслушивают:

– Я и есть юморист.

– Знаменитый?

– Нет, наоборот, предпочитаю, чтобы обо мне не знали.

– Ага, значит, вы небогаты.

Моня предупредительно поднял палец и сказал шепотом:

– Зато я на свободе.

Мужчина опять расхохотался:

– О да, конечно, я понимаю эту вашу шутку тоже. Скажите, вы еврей?

– Почему вы спрашиваете?

– Я знаю, что большинство советских анекдотов сочиняют евреи.

– Ну да, я еврей. А вы кто по национальности?

– Я? Я американец.

– Разве есть такая национальность – американская?

– Я принадлежу к американской нации, но по происхождению я тоже еврей.

– Ну вот, теперь и мне ясно, почему вы любите и понимаете шутки. Но что это за нация – американец?

– У нас нация отождествляется с государством. Раз страна Америка – значит все живущие в ней американцы.

– Но тогда ваши негры тоже американцы?

– Да, конечно, мы все американцы.

– Значит, все, кто живет в России, тоже могут считать себя русскими?

– Правильно, мы всех вас так и называем: русские.

Моня прикинулся простачком:

– Любопытно. А меня здесь называют евреем.

– Это по происхождению вы еврей, но раз живете в России, вы русский.

– Любопытно.

Но тут Моня заметил, что к ним идут люди, и предпочел попрощаться с евреем, который называл себя американцем, или с американцем, которой говорил, что он еврей, но только по происхождению.

На другой день по Москве пошли слухи, что Хрущеву выставка не понравилась. Но люди давно привыкли: если руководство что-то критикует, значит это хорошо. И на выставку устремилось еще больше людей.