Текст книги "Русский доктор в Америке. История успеха"

Автор книги: Владимир Голяховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 33 страниц)

– Дайте ему ваши часы.

Тот долго рассматривал через свой окуляр, потом они опять заговорили.

– Он говорит – тысяча долларов. Ему можно верить.

Я поразился и расстроился: за эту вещь я заплатил семь тысяч рублей и рассчитывал продать её ну не меньше, чем за две с половиной тысячи долларов. Нет, я хотел, чтобы её оценили хотя бы два человека, тогда бы я получил более правильное представление о цене.

– Пойдёмте спросим кого-нибудь другого.

– Как хотите. Но больше вам никто не даст.

Когда мы вышли, он доверительно сказал:

– Знаете, может быть, вы и правы. Сразу видно, вы деловой человек. Вот что – я дам вам тысячу двести долларов. Прямо сейчас.

– Спасибо, но давайте спросим цену у другого оценщика.

Другой магазин был такой же по структуре, только там сидело ещё больше евреев в ермолках и с лупами. Лупшиц нашёл кого-то и опять заговорил на непонятной мне смеси языков. Повторилась та же сцена, после чего Лупшиц мне:

– Вы были правы – этот молодец говорит: полторы тысячи.

– Вот видите. Давайте сходим ешё к одному.

– Зачем? Смотрите, я открываю свой бумажник и даю вам полторы тысячи.

– Нет, пойдёмте к третьему.

– Ах, какой вы недоверчивый.

Мы пошли к третьему, там он мне сообщил – тысяча семьсот.

Ого, стоимость возрастала от магазина к магазину – интересная ситуация: кому мне доверять? Я даже не понимал, что они ему говорили – всё это была его интерпретация. Известно, что из двух спорящих по любому вопросу один – всегда дурак (потому что не знает, о чём спорит), а другой – подлец (потому что знает, но продолжает спор). В этом случае я, конечно, и был дурак. Кто тогда был Лупшиц? Мог ли он обманывать свежего беженца, чтобы обобрать? Во всяком случае, как ни срочно нужны были деньги, я решил с продажей не спешить. А Лупшиц с сияющим видом сказал:

– Даю вам две тысячи, прямо сейчас. Идёт?

– Знаете, я подумаю.

– Подумаете? О чём тут думать! Больше этого вам никто не даст.

– Очень может быть. Но я хочу сначала поговорить с женой.

– Вы мне не доверяете? Напрасно.

– Я вам доверяю, но дайте мне поговорить с женой.

Неожиданное везение: по протекции пожилого американца русского происхождения, мистера Майкла Левина, меня пригласил на деловую встречу хирург-ортопед из большого госпиталя в Бронксе. Левин сказал, что доктор Селин занимает высокое положение в департаменте ортопедической хирургии, что он еврей, сын иммигрантов из России, и заверил, что я могу ожидать самое хорошее отношение с его стороны. Что могло бы быть «самым хорошим»? Если бы он предложил мне работу. Мы с Ириной заранее радовались. Чтобы произвести на него лучшее впечатление, я составил и отрепетировал с Ириной несколько коротких фраз-ответов на возможные вопросы. В качестве рекомендации я взял с собой образцы искусственных металлических суставов моей конструкции, которые сумел перевезти для меня Коля Савицкий.

В назначенное время, секунда в секунду, я предстал перед столом секретаря:

– С добрым утром, я доктор Владимир Голяховский, у меня деловая встреча с доктором Селиным.

– Присядьте, я сейчас доложу.

Про себя я подумал: «Уф, всё-таки секретарша меня поняла».

Я приготовился к тому, что доктор встретит меня, коллегу-беженца, широкой и приветливой улыбкой (моё представление о типичном американце). Но он едва кивнул в мою сторону. Был он немного моложе меня, выглядел усталым и так, как будто ему было не до меня. Для помощи в переводе он позвал молодого доктора-резидента, поляка, который говорил по-русски. Но беседовали мы больше на английском.

– Почему вы уехали из России?

Вопрос был странным: как мог еврей, сын иммигрантов, спрашивать об этом? Ответ был ясен: люди уезжали оттуда потому, что им не хотелось там жить. Собрав все слова в кулак, я объяснил:

– Я устал жить в той стране. Мне там всё тяжело доставалось.

– У вас было хорошее положение?

– Да, я был профессором в Москве.

– Были у вас какие-нибудь скандалы на работе из-за характера? Какой у вас характер?

Опять странный вопрос: это можно спрашивать у того, кого уже принимают на работу, но он мне ничего ещё не предлагал и даже не спрашивал. Рассказывать ему про мои столкновения с коммунистами было бы слишком трудно, да и ни к чему.

– Я думаю, что неплохой. Нет, скандалов у меня не было.

После этого он подвёл меня к неготоскопу на стене, на котором было несколько рентгеновских снимков сложного перелома и вывиха в плечевом суставе.

– Ну, доктор, что бы вы стали делать в таком случае?

Меня уже много лет не экзаменовали, и теперь я очень хотел не ударить лицом в грязь. Я присмотрелся к снимкам:

– В этом случае трудно рассчитывать на хороший исход, что ни делай.

– Согласен, – наклонил голову Селин. – Ну, а всё-таки, что бы вы стали делать?

– Я бы выбрал между операцией артродеза (запирание сустава сращением костей) или искусственным протезом сустава.

– Какой конструкции протез? – наступал он на меня.

В те годы это был пока ещё новый метод лечения.

– Для такой операции у меня есть протез своей конструкции.

– Да? Можете показать его мне?

– Могу, – я достал протез из портфеля.

– Гм, гм, – он крутил его в руках, – интересно.

Оба они с резидентом стали наперебой задавать мне вопросы о методике операции, о лечении после операции, сколько я сделал таких операций, какие были результаты.

– У вас есть патент на это изобретение?

– Четыре патента: из США, Японии, Италии и России.

– Гм, интересно. О’кей, пойдём со мной в обход по палатам, я хочу с вами посмотреть кое-каких пациентов после операций.

Теперь я почувствовал себя немного уверенней.

Я никогда не видел американского госпиталя, какие там палаты, какое оборудование. Профессионализм моей души ликовал, когда я шёл по коридорам за доктором. Поляк-резидент с почтением пропускал меня вперёд. Но доктор шёл впереди и даже как будто забыл обо мне. А я на ходу ко всему присматривался. Таких хороших палат на одного или двух больных нигде в Москве не было, кроме как в кремлёвской больнице для правительства. Но оборудование здесь было намного лучше. Доктор делал обход очень наспех, на ходу спрашивал: – Ну, как дела, о’кей?

Больные слабо отвечали: – О’кей.

На этом осмотр заканчивался. Мне показалось это странным. При выходе из палаты он скороговоркой говорил мне диагноз и операцию. Я понимал не всё, но не решался переспрашивать: меньше задавать вопросов – лучше. Мы пришли обратно в кабинет.

– Чего бы вы хотели от меня?

– Если возможно, я хотел бы получить работу (это была главная фраза, которую я заучивал наизусть).

– Какую?

– Одну из вспомогательных позиций.

– Например?

– Может быть, помощником в операционной.

– Ну, что ж, можно что-нибудь придумать для вас. Например, должность ассистента на операциях. В штате Нью-Йорк это разрешается. Что вы об этом думаете?

Что я думал? Я думал только о том, что мне повезло и как рада будет Ирина.

– Это очень хорошо. Спасибо.

Вернулся я в возбуждении и мне не терпелось рассказать всё Ирине. Я пошёл встречать её, чтобы перехватить по дороге домой. Она шла усталой походкой, опустив голову. С ней была Тася, которая громко говорила:

– Кисанька, лапушка! Ты ж понимаешь, что уж я-то как-нибудь знаю больше неё, а наша дура-хозяйка доверяет только…

Ирина вопросительно взглянула на меня. Но не хотел я рассказывать при Тасе, только улыбнулся Ирине и обнял её:

– Пойдём, погуляем ещё немножко.

Несколько дней потом мы с Ириной жили в состоянии радостного предвкушения. Она даже не жаловалась на свою усталость, а теперь беспокоилась за меня:

– Конечно, работа станет для тебя самым эффективным способом освоения английского. Но ты даже не представляешь, как утомляет необходимость целый день разговаривать на непривычном языке. И как ты сможешь и работать, и ещё готовиться к экзамену? Выдержишь ли ты такую нагрузку в твоём возрасте?

– Не волнуйся, вработаюсь, а потом смогу найти время и для занятий.

Если я буду занят в операционной, в привычной атмосфере операций, я попаду как рыба в воду. К тому же хирурги во время операций мало разговаривают, понимая друг друга с одного слова или движения. Ну, а готовиться к экзамену придётся по ночам.

Как всегда бывает, дело тянулось: надо было ждать, пока доктор Селин вёл обо мне переговоры с администрацией госпиталя. Я ещё раз приезжал к нему – привёз необходимые документы. На этот раз я чувствовал себя более уверенно и привёл с собой д-ра Бучкова, дававшего мне первые советы. Он заканчивал резидентуру в том же госпитале и, зная меня, мог быть хорошим живым рекомендателем. Селин захотел расспросить его обо мне наедине, я ждал возле секретарши. Я подарил ей деревянную матрёшку – пусть помнит, когда буду звонить с вопросами. Потом меня позвали в кабинет. Я не знал, что он спрашивал, но Селин как будто бы смотрел на меня более приветливо. Он даже сказал:

– Ну, доктор, поехали со мной – подброшу вас ближе к дому.

Он расспрашивал о России, оказалось, он знал несколько русских слов. Потом сказал:

– Может, заедем ко мне домой? Я угощу вас выпивкой.

Жил он в богатом районе на Восточной стороне Манхэттена, в квартире, похожей на квартиру Графов. Мы выпили пиво, и он представил меня жене. Без переводов Ирины я чувствовал себя неловко-косноязычным и постарался поскорей распрощаться.

Потом я раз в неделю звонил секретарше и каждый раз слышал:

– Ах, это вы. Доктор Селин просил передать: пока ничего нового для вас у него нет.

Моя заботливая тётка Люба через каких-то знакомых узнала, что в том госпитале хорошо платят, и по моей должности могут назначить не меньше, чём двенадцать тысяч в год. Ого, это же по тысяче в месяц! Но я не делал расчётов заранее. Ирина этого не любила – у неё был трезвый ум.

Наш друг и советчик Берл, узнав о моих новостях, сказал:

– Вот видите: помалу, помалу всё у вас устроится. Это Америка, – и спросил: – А он серьёзный человек, этот доктор?

– Я его знаю слишком мало. Он даже приглашал меня домой. Не думаете же вы, что американский доктор-еврей станет обманывать своего коллегу из России?

– А я знаю? Люди бывают разные. И в Америке тоже, – добавил он.

Но у самого меня сомнений не было, я верил в доброжелательность, честность и порядочность американских докторов.

Теперь, когда стала светить работа и заработок, ещё больше нужна была квартира. Мистер Лупшиц чуть ли не каждый день ловил меня около гостиницы, отводил в сторону и спрашивал:

– Послушайте, вы решили насчёт брильянтов?

– Я решаю. Что вы мне скажете насчёт квартиры?

– Квартира вот-вот освободится.

– Как только освободится, мы с вами договоримся о брильянтах.

Так у нас возник взаимный деловой интерес. Я понимал – ему хотелось купить по дешёвке, воспользовавшись моей некомпетентностью, незнанием языка и острейшей проблемой – нуждой в квартире. Всю жизнь я старался держаться подальше от таких скользких людей. Но теперь у меня не было выхода.

Ирина недовольно и с раздражением выговаривала мне:

– Напрасно ты связался с ним и сказал, что у тебя есть драгоценности. Он жулик, и ты попадёшь с ним в неприятную историю. Здесь полным-полно жуликов.

– Но на сегодня он единственный, кто может помочь нам найти нужную квартиру. Обещаю тебе быть осторожным и не попадать ни в какую историю.

Ирина всё равно боялась. С момента нашего приезда в Нью-Йорк она постоянно чего-нибудь боялась и на всё раздражалась. Я совершенно не знал, как её успокоить.

Но всё-таки через несколько дней мистер Лупшиц повёл нас – Ирину, меня и Младшего – смотреть освободившуюся квартиру в большом старом доме на углу авеню Амстердам и 91-й улицы. Он шариком катился впереди и приговаривал:

– Вот увидите квартиру и поймёте, что я для вас делаю. Хозяин дома мой знакомый, я с ним поговорю, и квартира будет ваша.

В дверях дома стоял швейцар-дорман, не с такими широкими золотыми галунами, как в доме Графов, но всё-таки швейиар. Вестибюль тоже был не такой блестящий, довольно запущенный, но с зеркалами и вазами – остатки прежней роскоши. Лупшиц сообщил дорману, что привёл новых жильцов осмотреть квартиру. Мы поднялись на десятый этаж, дверь в квартиру была открыта; в ней ещё не сделан ремонт, потолки высокие, окна большие, комнаты просторные. Всего было пять комнат: две спальни с двумя ванными, гостиная, столовая и кухня (в Америке кухня считается комнатой).

– Сколько она стоит в месяц? – спосил я.

– А сколько бы вы дали? – вопросом ответил Лупшиц.

– У нас нет опыта… ну, я бы сказал – триста долларов в месяц, – неуверенно сказал я.

– Да ни один хозяин не сдаст вам такую квартиру за триста долларов! – вскричал он. – Послушайте, что я вам скажу. Я знаю хозяина, он миллионер. Ой, сколько у него миллионов! Это бруклинский еврей, такой религиозный, не дай бог, какой религиозный!.. У него пятьдесят таких домов по всему городу. А посмотрите на него в субботу в синагоге: вам покажется, что он нищий. Да! Поверьте мне, это такой жмот, что он никому не уступит и пяти долларов. Но я сам буду с ним говорить, мне он уступит. Главное, чтобы он поверил, что вам можно сдать квартиру. Пока что вы не работаете, а жена зарабатывает мало. Он не поверит, что вы будете регулярно платить. А выселить вас на улицу он не имеет права. Зачем ему думать о неприятностях? Каждый хозяин хочет жильцов, которые работают и имеют постоянный доход. Его придётся уговаривать. Но такого жмота уговорить невозможно. Никто не может. А я могу.

Ирина была насторожена и расстроена. Она шепнула мне:

– В такой большой квартире нам придётся жить с родителями – смешно было бы им платить за свою, если мы станем жить в пятикомнатной.

Такая перспектива ни её, ни меня не радовала – мы хотели жить отдельно.

– Какая же, по-вашему, месячная плата за эту квартиру?

– Какая? Он может запросить и пятьсот, и шестьсот долларов.

Мы сразу скисли – это не для нас. Зачем-то в это время поднялся на лифте дорман. Увидев нас у открытой квартиры, он буркнул Лупшицу:

– Это не та квартира, я же вам сказал, та – напротив.

– Не та? – Лупшиц смутился и забормотал что-то несвязное.

На наш звонок соседка напротив открыла дверь. Оказалось, это она со своей подругой переезжают в квартиру напротив и скоро освобождают свою. Мы попросили её разрешения осмотреть. Там была прихожая, довольно большая гостиная, столовая, спальня, кухня и одна ванная. Она была меньше, но мне понравилась больше: стоить она должна дешевле. Но Ирине квартира не понравилась с первого взгляда. Младший только спросил, какая комната будет предназначена ему, узнав, что самая отдалённая, удовлетворился – ему тоже хотелось самостоятельности, личного покоя.

Если нам повезёт и удастся снять эту квартиру, то надо скорее искать поблизости ешё квартиру для родителей. Тоже нелёгкая задача.

Но главное, предстояло уговорить и Ирину, и хозяина.

Прошло уже несколько недель, но доктор Селин не давал никакого ответа о работе.

Я стал просить Ирину звонить, боялся, что не сумею ответить по телефону. К тому же у меня была надежда, что голос жены, просящей о работе для мужа, может больше тронуть его сердце. Но каждый раз он давал разные объяснения и заканчивал:

– Позвоните через неделю.

В конце концов в Ирину закрались сомнения.

– По тому, как изменился тон его голоса за эти недели, мне кажется, что он ничего не собирается для тебя делать. По-моему, он обманщик и болтун. Как хочешь, я не стану больше ему звонить.

– Не может быть, чтобы серьёзный человек поступал так несерьёзно, – возражал я. – Пойми, я знаю по себе: когда я был директором клиники, много людей приходили просить у меня работу. Я никого не обманывал – или брал, или отказывал. Ведь это же работа. Нет, нет, американский доктор не станет так поступать. Вспомни наших новых друзей Графов, ты же видела на их примере, какие сердечные и демократичные люди американцы.

– Они могут быть исключением. По-моему, ты идеализируешь американцев.

– Предположим, я их идеализирую. Но если даже и так, то в моём случае Селин может просто сочувственно отнестись к коллеге-иммигранту из России, откуда эмигрировали его родители. Ведь он даже приглашал меня домой, и он знает несколько русских слов. Нет, давай позвоним ещё раз, хотя бы последний.

– Хорошо, но это будет в последний раз.

В моей душе не было сомнений, но нарастала тревога, овладевало предчувствие крушения: ни работы, ни квартиры не было. Из-за этого я не мог концентрироваться на занятиях английским. Готовя по утрам упражнения, я тупо сидел над бумагой, и мозг мой был, как в тумане. Я спускался вниз, в толпу постояльцев и беженцев. Там раньше шли громкие дискуссии, но теперь стало тише. Берл объяснил мне:

– Тот часовщик из Харькова съехал из отеля, он нашёл работу и квартиру. Он теперь всем доволен. Вы бы его не узнали. Я же ему говорил – найдёте работу и перестанете нервничать. Это Америка.

Неплохо бы и мне найти работу и перестать нервничать. Чтобы отвлечься от мрачного настроения, я начал по утрам бегать и подтягиваться на турнике в Центральном парке. Для этого я за $3 купил на прилавке на 42-й улице дешёвые шорты и майку. И стал похож на американца. В Москве, да и по всему Союзу, мы никогда не видели, чтобы толпы жителей бегали по паркам для своего спортивного удовольствия, каждый сам по себе. А здесь это было обычное явление: с раннего утра и до поздней ночи мужчины и женщины, молодые, пожилые и даже старые бегали по аллеям и дорожкам Центрального парка. И я побежал вместе с ними.

То ли от переживаний, то ли от упражнений я похудел на десять фунтов (четыре килограмма). Когда, проводив на работу Ирину и Младшего, я выходил вниз в своём спортивном наряде, Берл говорил мне:

– Ого, вы совсем как настоящий янки – бежать, бежать, бежать… И выглядываете хорошо, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

– Спасибо, чем дела хуже, тем шире должна быть улыбка.

Стояла чудесная погода начала лета, утра были свежие, и пышная молодая зелень изумительно красива на фоне безоблачного ярко-голубого неба. Я бегал вокруг резервуара с сотнями других ньюйоркцев. У меня даже появились там знакомые, и мы на бегу приветливо здоровались, перебрасываясь одним-двумя словами:

– Хэлло, с добрым утром! Как дела? – и разбегались с улыбкой.

Мне нравилось бежать в их массе, я как будто чувствовал приобщение к той бодрой толпе, к новой жизни. Это была иллюзия самообмана, курс самостоятельного психологического лечения физическим отвлечением. Но иногда самообман так приятен: «тьмы низких истин нам дороже / нас возвышающий обман»…

Я прибегал в гостиницу и – всё начиналось снова.

Мистер Лупшиц уже несколько раз сообщал мне, что разговаривал с хозяином дома, но тот пока ещё не дал ему ответ. При этом он не забывал спросить:

– А вы не продали те брильянты кому-нибудь другому?

Один раз он даже повёл меня в контору хозяина. Для большого домовладельца контора была невзрачная и маленькая – всего одна полузапущенная квартира, никаких кабинетов, никакой помпы. Бизнес был семейный, работала целая ортодоксальная еврейская семья: бородатые мужчины в чёрном, с ермолками на голове, и женщины в париках на стриженых головах. Хозяин – невзрачный человек лет за сорок, его мать была то ли бухгалтером, то ли секретарём. Лупшиц представил меня как свежего иммигранта, доктора, которому нужна освобождающаяся квартира в том доме. Они мельком взглянули в мою сторону – никто не проявил никакого интереса ни ко мне, ни к нему. Хозяин только буркнул цену $375 – намного больше, чем я ожидал.

Сумеем ли мы выжить при такой плате? Но я всё-таки продолжал уговаривать Ирину:

– Тебе понравится квартира. Хотя она и дорогая, но лучшего местоположения мы не найдём. Самое важное – жить в центре. Это сохранит нам энергию. Если ты не привыкнешь, мы потом сможем найти другую. В Америке люди живут не как в России – несколькими поколениями всё в том же жилье. Американцы часто переезжают, улучшают свою жизнь. И мы тоже сможем когда-нибудь (сам я думал – когда?).

Выбора не было, и Ирина нехотя согласилась.

Тогда я сам пошёл к хозяину на переговоры. Я объяснил ему нашу ситуацию, как мог. Он слушал без огонька сочувствия в глазах, и я понимал, что никакой скидки в месячной цене он не даст.

– Квартира стоит $375 в месяц, не включая электричество и газ, – сказал он сухо. – Контракт должен быть заключён не менее чем на два года. За два года вы должны выплатить мне $ 9000. Если сегодня вы заплатите мне наличными за три месяца вперёд и ещё депозит за один месяц, всего полторы тысячи долларов, квартира ваша.

Я лихорадочно подсчитывал в уме: Ирина зарабатывает $650 в месяц, на Младшего рассчитывать не приходится – он будет учиться; квартира с газом и светом будет стоить $425, значит, получится 650 минус 425 – около 200 долларов нам на проживание в месяц; ну, я продам драгоценности, может быть, за $7000–8000. Это почти что стоимость квартиры за два года; надо соглашаться, всё равно лучшего ничего не найдём, а наша жизнь во многом будет зависеть от квартиры; я займу наличные деньги у тётки Любы, чтобы расплатиться сегодня.

Я сказал по-американски: «О’кей!» – и пошёл к Любе занимать деньги. Её уговаривать не пришлось, Люба всё понимала с первого слова. Мы отправились в её банк, а оттуда я бегом побежал с деньгами на 70-ю улицу. Отдав деньги, я получил расписку и проект контракта на два года.

Обратно по Бродвею я летел, как на крыльях, хотя прошёл в тот день больше ста кварталов. Я буквально не чувствовал под собой ног: у нас есть квартира!

У гостиницы мне встретился мистер Лупшиц.

– Послушайте, я опять разговаривал с хозяином, он обещал подумать…

– У меня уже есть контракт на два года на эту квартиру.

Он немного остолбенел, но сразу стал хвастать:

– Вот видите, он же мне обещал. Теперь вы понимаете, что я для вас сделал? Я всё могу! Как теперь насчёт брильянтов? Может быть, у вас ещё что-нибудь есть, а?

Но мне было не до того: я хотел как можно скорей обрадовать Ирину и пошёл встречать её после работы. Придя заранее, я встал на Пятой авеню напротив её офиса. Ирина вышла вдвоём с Тасей и удивилась:

– Что случилось, почему ты не на курсах?

– У нас есть квартира, – сказал я игриво.

– Правда?

– Правда.

– Ну, слава богу, хоть одна гора с плеч, – выдохнула Ирина.

Тася принялась поздравлять:

– Кисанька, лапушка! Поздравляю, я так рада за вас. Вы такие счастливые, всё у вас налаживается. И наш доктор так доволен Ириной, прямо души в ней не чает, всем рассказывает, какой Ирина хороший работник…

Она ещё что-то говорила, но нам никто не был нужен: мы были счастливы. Взявшись за руки, мы пошли через Цегггральный парк и специально подошли на 91-й улице к «нашему» дому, и остановились – полюбоваться на него. Теперь у нас было другое отношение к нему, сугубо личное: это был наш первый американский дом.

Много воды утекло с тех пор, многое переменилось в жизни, но дом у нас остался тот же. Он мой ровесник, его построили в 1929 году. Только его закончили, как началась Великая Американская Депрессия. Люди разорялись за один день, и многие не выдерживали. Построивший дом хозяин тоже потерял все деньги и – бросился вниз с его верхнего этажа. Эту историю мы узнали уже потом, много лет спустя.

После нашего вселения дом вскоре обновили, потёртые мраморные стены вестибюля заново отполировали, поставили новые зеркала, два мраморных камина и большие люстры. И стало красиво и чисто. Мы прожили в нашем доме дольше и счастливее, чем нам тогда казалось. Менялись наши обстоятельства, но мы оставались верны нашему дому. И он служит нам верой и правдой.

Итак, квартира уже была наша, надо только ждать окончания ремонта. Что теперь делать с квартирой для родителей? Моя мама никогда не была практичной, но она была смелой. А смелость, как известно, города берёт. Мама ходила по ближайшим улицам и нашла рядом греческую церковь. Поскольку греки и русские исповедуют одну религию, она приходила туда молиться, а заодно разговорилась со свяшешшком. Она объяснила, что ей с мужем нужна комната, и он рекомендовал женщину-гречанку с соседней улицы, которая сдавала одну большую хорошую комнату на тихой 92-й улице – совсем рядом. Ай да мама!

Но это был только временный выход из положения, а здоровье отца всё ухудшалось. Нужна постоянная квартира рядом с нами. Как и где найти? Мои родители сблизились с казанской парой, интеллигентными и добрыми людьми, соседями по гостинице. Каким-то образом те узнали, что на нашей же улице есть дом, принадлежащий не частному хозяину, а городскому управлению – дом, который город сдавал за низкую цену малоимущим, живущим на городском содержании – велфар.

– Надо пойти в управление дома и записаться на очередь на квартиру, – сказали они.

У нас с Ириной были опасения: вдруг это паршивый дом, вроде тех, что мы видели в избытке вокруг? В них жил такой сброд. Ни за что на свете не допустили бы мы, чтобы наши старые и уважаемые родители там поселились. Я пошёл посмотреть: нет – строение высокое и чистое, входившие и выходившие жильцы, в основном хиспаникс, выглядели аккуратно и казались вполне порядочного поведения. И дом стоял как раз через улицу от нашего. Я опять проконсультировался с Берл ом.

– Там живут нормальные люди, – сказал он. – Они или на обеспечении города, или работают за низкое жалованье. Почему нет? – жить там можно. Это Америка.

Что нужно, чтобы записаться? Пока я метался по разным организационным делам, заботливые казанцы сами пошли и записали моих стариков на очередь. Бывают же такие добрые люди! Им сказали, что квартира может быть в течение года. Так просто? У отца в Москве ушло четверть века, чтобы получить свою, хоть и тесную квартиру.

А тем временем Америка подарила нам ещё одного друга и доброго человека – мистера Джака Чёрчина, немного старше меня. Моя заботливая тётка Люба искала для нас покупателя драгоценностей. У неё был племянник по мужу, Джак, успешный бизнесмен средней руки, симпатичный человек, который души в ней не чаял и был готов сделать для неё всё. Услыхав про наши проблемы, он предложил купить все драгоценности сразу.

Джак немного говорил по-русски, так как уехал из России мальчиком-подростком.

С ним было легко сойтись: весёлый, общительный, откровенный, любитель острых анекдотов. Он сказал:

– Володя, дорогой, я счастливый это сделать для вас и для Любочка. По-настоящему, эти даймондс (брильянты) мне не очень нужно, я имею много. Но я имею тоже большая семья, и потом смогу делать гифтс (подарки) моим дочкам и внукам.

Мыс ним поехали к его оценщику. Это уже были не мелкие лавочки на 47-й улице, любезные сердцу мистера Лупшица, а большая фирма драгоценностей на Западной стороне Манхэттена: богатая приёмная и светлый большой цех за стеклом. Оценку делал сам хозяин фирмы. Он объяснил, что брильянты очень старые, по-старинному обработанные, поэтому для сегодняшнего рынка они не представляют большой ценности и нуждаются в новой обработке. Это я мог понять: им было более ста лет, из которых шестьдесят они пролежали в сундуке своих хозяев, скрытые от советской власти. За часы он назначил $3000 (на тысячу больше, чем давал Лупшиц), а за всё вместе – $7000. Это было приблизительно, то, на что я и сам рассчитывал. Я вздохнул, и Джак поехал со мной в ближний к нам банк – класть деньги на мой счёт, первый американский счёт в банке. Мы законно имели право на свой счёт в банке, потому что уже не были на обеспечении НЙАНА. Как говорили беженцы, «мы уже слезли с НЙАН’ы». И у меня появилась первая чековая книжка. Я хотел взять полторы тысячи – отдать долг нашей общей с Джаком тётке Любе, но он остановил меня:

– Володя, я всегда даю Любочка деньги, я дам эти полтора тысяча тоже.

– Джак, спасибо, конечно, но это мой долг.

– Что касается Любочка, то не беспокойся – это всегда мой долг.

Я понимал Джака – у него была широкая, щедрая натура. Покупка драгоценностей – это всё-таки был бизнес, а он хотел сделать подарок. Я люблю щедрость и тоже был щедрым, когда мог позволить себе такое удовольствие и роскошь. Смогу ли ещё?

На совести у меня оставался Лупшиц. Как-никак, он суетился, привёл нас в этот дом и познакомил с хозяином. Если нельзя быть щедрым, то и не надо быть скупым. Я подарил брошку-камею для его жены и три золотые царские монеты (на $500–600).

– А как же насчёт брильянтов? Продали другому? За сколько?

– Моя жена решила оставить их для себя.

– Вы же говорили, что вам деньги нужны.

– Нужны, конечно, но мы временно одолжили у друзей.

Общей ошибкой почти всех беженцев была поспешность в оценке американской жизни. Многие из нас очень быстро начинали считать, что уже её понимают. На самом деле, по поговорке «мы видим то, что знаем», мы судили Америку по своим привычным канонам, вывезенным из другого мира. В первый же месяц по приезде нам представлялось, что мы уже кое в чём разобрались. Потом проходил ещё месяц-другой, и мы осознавали, что тогда понимали не так, а вот теперь уже понимаем. Ещё через пол года-год признавали, что тогда тоже было не совсем то, но зато теперь… и так по этапам времени.

Доктор загружал Ирину работой, в которой она не имела опыта: она должна была производить анализы крови, делая под микроскопом подсчёты форменных элементов – красных и белых телец. Она не умела этого и боялась сделать ошибку. И всё чаще он поручал ей делать уколы – внутримышечные введения лекарств. Но она не была медицинской сестрой, не имела ни образования, ни практики. Ей казалось неправильным, что она должна была делать это. Но возражать она не смела и только жаловалась мне. Тогда мы оба ещё не имели понятия, что по закону она не имела права делать это, у неё не было лицензии – разрешения на эти процедуры. Её доктор, конечно, это знал, но нарушал закон, чтобы только не платить квалифицированной медицинской сестре в пять раз больше того, что платил Ирине. Ни Ирина, ни я не понимали – как это в самом центре Нью-Йорка, где было столько госпиталей и научных институтов, могло происходить такое.

Секретарша доктора, молодая американка по имени Шери, почти не скрывая ненавидела доктора и всё, что там происходило.

– Ах, Ирина, всё это такой фальшивый вздор! – говорила она.

На втором этаже, где командовала жена доктора, полноту лечили какими-то примитивными манипуляциями: накладывали примочки, прилаживали пневматические манжетки для сдавливания тканей, кормили тощим салатом (а потом пациенты шли в ресторан и наедались). Главная задача была – продержать пациента в офисе как можно дольше: оплата там шла по часам. Что бы ни делалось, декорум для сотрудников был улыбаться и угождать, угождать и улыбаться. Они и улыбались. Но с приходом Таси вели друг против друга постоянные интриги, в центре которых всегда была она. Другие сотрудницы из России жаловались на неё Ирине:

– Эта ваша «кисанька-лапушка» такая противная интриганка! Только и делает, что подлизывается к хозяйке и к доктору.