Текст книги "Русский доктор в Америке. История успеха"

Автор книги: Владимир Голяховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 33 страниц)

Суды над докторами

Мне нужно было поговорить с Лёрнером, обсудить ход экспериментов в лаборатории, но неделю подряд никак не удавалось застать его в кабинете. Секретарь не знала, когда он будет, и отвечала как-то неясно. Но вот я увидел его во время ланча стоящим в госпитальном кафетерии с подносом в очереди к кассиру. Со своим подносом я пристроился следующим за ним:

– Доктор Лёрнер, рад вас видеть опять!

– А, Владимир, и я рад вас видеть.

– Вас не было – болели?

– Нет, не болел – я был в суде.

– В суде? Почему в суде?

– Меня судили за одну давнишнюю операцию.

– Судили?.. Вас?..

Я смутился и не знал, что сказать: хирурга судили!.

– Садитесь со мной за стол, я вам расскажу, – предложил он.

И пока мы ели ланч, он рассказывал:

– Мне предъявили иск на миллион долларов за операцию на щитовидной железе одной молодой женщине, я делал эту операцию семь лет назад.

Я знал, что операции на щитовидной железе очень редко заканчиваются трагически, поэтому спросил:

– Я извиняюсь, отчего она умерла?

– Кто вам сказал, что она умерла? Не только не умерла, но абсолютно здорова и родила после той моей операции троих здоровых детей. На суде она сидела невдалеке от меня, но даже не поздоровалась.

Я был совсем сражён: больная не умерла, была здорова – но почему тогда она судилась с хирургом?!

Он рассказывал, а я сидел, что называется, выпучив глаза и разинув рот от удивления: Лёрнер сделал ей операцию после того, как она долго и безуспешно лечилась у терапевтов. У неё было увеличение околощитовидных желёз, маленьких образований на шее, они ведают важным обменом кальция в организме.

Родители больной, евреи из Бруклина, привезли дочь на операцию к доктору Лёрнеру. Операция эта очень тонкая, после удаления желёз возможно снижение кальция в крови и судороги, тогда больным дают препараты кальция и витамина «Д». Обычно через месяц-два всё восстанавливается. Так было и с той пациенткой. При выписке из госпиталя она принимала эти препараты и не жаловалась. Прошло семь лет, и она решила его осудить за «ошибки и осложнения», за то, что здоровье её окончательно подорвано, она всё время испытывает судороги и вынуждена пить массу лекарств, в общем – она стала полным инвалидом. К тому времени она переехала на жительство в Израиль. Её юрист обвинял Лёрнера в невнимании, в ошибках и в непрофессиональном отношении. Но юрист доктора Лёрнера случайно узнал, что в Израиле она родила троих детей. Он запросил истории болезни, и выявилось, что она и сама здорова, и все её дети родились здоровыми.

Лёрнер закончил рассказ:

– При хронической недостаточности кальция она не могла родить троих здоровых детей. Это подтвердили медицинские эксперты. Мой защитник представил присяжным копии её историй болезней – и мы выиграли дело.

Я наивно спросил:

– Доктор Лёрнер, но если она здорова, то почему она решила судиться с вами?

– Почему? – деньги, Владимир, деньги. Представьте себе, насколько она была бы счастливее, если бы при здоровье ещё и получила миллион.

– Но это же… – я не мог подыскать подходящее определение. – А что же её юрист думал?

– Он тоже думал о деньгах: при выигрыше дела ему пошло бы 30–40 % от миллиона. Если бы мой защитник не догадался сделать запрос в Израиль о её здоровье, мы могли бы и проиграть. По законам Америки решение о виновности выносят двенадцать присяжных, набранных из обычных граждан. Но что они понимают в медицине? Они некомпетентны решать медицинские вопросы, и их мнение зависит от того, как им преподнесут дело юристы обвинения и защиты. Поэтому суды над врачами часто превращаются в соревнование между этими юристами: кто кого перехитрит и пересилит. Так было и в моём случае.

Я постепенно узнавал, что в Америке все доктора обязаны платить страховку на случай ошибки лечения, потому что больные имеют право судить докторов гражданским судом – на деньги. Сумма годовой страховки бывает разная: у терапевтов около десяти тысяч долларов, а у хирургов – до ста тысяч долларов в год. Это покрывает штраф докторов за проигрыш дела на сумму в три – пять миллионов долларов. Резиденты тоже должны быть застрахованы, но за них платит госпиталь.

По статистике, американцы судятся с почти половиной своих врачей, чаще – хирургов.

Выигрывают они в одной трети случаев и тогда получают большие деньги. Около 30–40 % из этих денег берёт себе юрист обвинения. В двух третях случаев выигрывают врачи, тогда страховое агентство платит юристу защиты. И хоть в этом мало логики, но бывали случаи, когда доктора проигрывали даже и без доказанных ошибок.

На репутации доктора такие суды обычно не сказываются, но если он проигрывал, то страховая компания повышала сумму его страховки. К сожалению, пресса суёт свой нос во все дела докторов и часто пишет об этих судах. В таком случае это ложится на доктора моральным пятном: кому хочется, чтобы другие знали, что с тобой судится твой же пациент? А в век компьютеров и Интернета каждый человек теперь может найти на своём экране данные о судах над американскими докторами.

Мне потом приходилось слышать и быть свидетелем многих разных историй судов над докторами, случаев трагических ошибок и случаев безобразно нелепых обвинений. Мне приходилось и выступать экспертом на таких судах. А через много лет, когда я вернулся к активной хирургической работе, пришлось и мне самому тоже платить громадную страховку.

Я дежурил в неотложном отделении, когда ко мне в кабинет ввезли на каталке прилично одетого чёрного мужчину средних лет. Он морщился от боли, придерживая обеими руками правое бедро. За ним шёл другой прилично одетый, но белый мужчина. Я подошёл к лежащему на каталке:

– Что с вами случилось, на что жалуетесь?

Естественный, казалось бы, первый вопрос доктора.

Но прежде чем пожаловаться он, превозмогая боль, огорошил меня другим ответом. Указывая на спутника, он сказал:

– Вот этот господин – мой юрист; он вас засудит, если вы мне не поможете или сделаете ненужную операцию. Понятно вам?

Тем временем юрист подошёл ко мне вплотную, уставился на пластиковую карточку с именем на лацкане моей куртки и записал моё имя в приготовленный блокнот. Я слушал и смотрел, поражённый их поведением: они же пришли за помощью к врачу! Больной всё сильней морщился от боли и уже совсем слабо сказал:

– Теперь я вам отвечу, на что жалуюсь: меня сбила машина на улице и у меня ужасно болит нога, – юрист всё за ним писал в блокнот.

У него оказался перелом бедра. В обычном случае я сделал бы ему, что необходимо. Но, видя такой агрессивно-негативный настрой, я им сказал:

– Сейчас я вызову к вам старшего аттендинга доктора Менезеса, потому что я всего лишь резидент второго года, – юрист опять записал.

Иногда выгодно быть младшим – меньше ответственности: «Как славно быть ни в чём не виноватым, как просто быть солдатом, солдатом…» – пел давний приятель моих московских лет Булат Окуджава.

Новая жизнь вокруг

Чтобы русскому иммигранту начать понимать Америку, нужно не менее пяти лет активного внедрения в жизнь её общества. Это только чтобы начать понимать. Не только географически, но ешё больше политико-экономически Америка и Россия стоят на двух разных берегах, разделённых широким океаном. Общественное устройство американского общества вот уже более двухсот лет стоит на экономической основе, а советское русское общество всегда базировалось на основе политической. И динамика развития американского общества зависит от динамики экономики страны, а не от формы правления – правит ли народом царь «добрый» или царь «злой». Поэтому и жизнь американцев идёт динамично, напористо, быстро – в отличие от инертности жизни общества в России.

Вот уже пять лет я с удивлением наблюдал, как вокруг нас быстро и постоянно происходят сдвиги – в ответ на состояние экономики страны. Когда мы приехали в Нью-Йорк, экономика была на спаде, инфляция росла (хотя не очень высоко), и масса общества была в небольшой депрессии. Это можно было видеть по запущению Верхне-Западного района города, где мы поселились.

Когда на место симпатичного, но слабого президента Джимми Картера пришёл более деловой президент Рональд Рейган, политическая система страны осталась та же самая, но начался экономический подъём – «рейгономика», как потом его назвали. И это стало заметно по сдвигам жизни в нашем районе: он ожил и похорошел, на местах пустырей и полуразвалин старых трёх-четырёх этажных домов вырастали дома-красавцы в двадцать этажей. На них висели громадные рекламы: «Сдаются шикарные квартиры с 2, 3 и 4 спальнями, в доме зал для гимнастики, бассейн, место для офисов, гараж». Квартиры, конечно, были дорогие, и в них въезжали состоятельные люди: поросль молодых бизнесменов, многие из них маклеры с Уолл-стрита; профессионалы – доктора, юристы, музыканты. И в нашем доме в освободившиеся квартиры тоже стали въезжать более молодые и состоятельные люди. Хозяин специально отделывал для них квартиры и обновил зеркалами и каминами наш вестибюль – всё похорошело.

Соответственно запросам новых жителей района вокруг нас стали появляться красивые магазины и рестораны. Маленькие тесные лавочки пуэрториканцев с их провинциально-примитивными вывесками исчезали и сменялись красивыми витринами. Соседняя с нами авеню Колумба превратилась из замусоренной улицы в одну из фешенебельных магистралей, по которой вечерами плыли толпы хорошо одетых людей. Они растекались по многочисленным ресторанам и барам. И, как следствие этого процветания, с улиц нашего района почти полностью исчезла прежняя шваль. Так получилось, что мы стали жить в одном из самых популярных и дорогих районов города.

Теперь если кто-нибудь узнавал, где мы живём, то люди восклицали:

– Но это же очень дорогой район! Там высокая плата за квартиры!

Это верно, но мы не стали богачами оттого, что здесь жили. В Америке на всё есть много разных тонких законов и правил. Дом, в котором мы поселились (и живём по сей день), подходил под правило «стабилизированных цен найма квартир»: для живущего съёмщика хозяин не имеет права повышать плату за квартиру более чем на 4 % от начальной суммы, и только раз в два года. Поэтому наша квартира осталась в два-три раза дешевле, чем те, в которые вселялись новые жильцы.

Понемногу стабилизировалась и улучшалась и наша с Ириной жизнь. Ирина наконец полюбила наш район и нашу квартиру: стерпится – слюбится, как говорила старинная народная мудрость. Мы оба немного успокоились после пятилетних мук и тревог. Выросшие под пятой советских планов-пятилеток, мы считали, что первую нашу американскую «пятилетку» всё-таки выдержали.

Давно уже мы разошлись с теми беженцами, которые приехали в одно время с нами. Лишь иногда доходили сведения о них. Кажется, и они тоже постепенно устроили свои жизни. Я вспоминал, как в самый первый наш день в Америке вице-президент общества для новых американцев – НЙАНА – говорил нам, что наши неустроенные жизни пойдут вверх – у кого круто, у кого полого, и показывал этот подъём движением руки вверх. У меня пока шло полого.

В нашем госпитале появилась первая русская медицинская сестра, разбитная женщина из Черновцов. Теперь она жила в Бруклине. Вскоре после того, как мы разговорились, она сказала:

– Ой, знаете, я аппоинтелась (я не сразу понял это странное англо-русское слово: она была на аппоинтменте, то есть на деловом свидании), – она продолжала, – я была у одной русской докторши. Может, вы знаете? – доктор Тася.

– Тася? Да, знал когда-то. Где она и что делает?

– Она в Бруклине. Ой, она себе имеет такой шикарный офис, такой шикарный!., вы не представляете, какой шикарный – несколько смотровых комнат, везде оборудование, в ожидальне мягкие кресла, по стенам картины. У неё очень богатая практика, русские больные к ней просто толпой ломятся.

– Интересно. Что же она лечит?

– Ой, всё! Она всё лечит. На неё нелегально работают не сдавшие экзамены пожилые доктора, все кандидаты наук, доценты. Знаете, ведь которые экзамен не сдали, а специалисты были хорошие, куда им податься? Она их нанимает на положение незаконных консультантов: они ставят диагнозы и назначают лечение, но официально всё это идёт от её имени, она всё подписывает в историях болезней и в документах и получает от страховок большие деньги. Ну, конечно, им тоже приплачивает. Но я думаю, она мало им платит.

– Почему вы так думаете?

– Ой, она жадюга! А они у неё в зависимости. Если это откроется, их всех засудят.

– Да… ну, а вы почему не пошли к ней на работу – у вас же есть лицензия медсестры?

– Она-то меня брала, но она жадюга и хитрая: платить хочет мало, и этих – как их? – бенефитиков не даёт совсем.

– Чего не даёт?

– Ну, бенефитиков этих.

– Ага, понял (она по-бруклински искажённо называла так бенефиты – дополнительные к заработку условия оплаты отпуска, дней по болезни и отчисления на пенсию).

Я вспомнил ту нашу знакомую первых лет в Нью-Йорке и про себя подумал: значит, не прогадала Тася, купив тогда себе у мистера Лупшица экзамен за десять тысяч – теперь она хорошо компенсирует затрату на это. Её жизненное устройство шло вверх не полого, как у меня, а круто-круто.

Однажды мы с Ириной поехали в пригород Хартсдайл повидать американских знакомых – Майкла Левина с женой. В первые дни после нашего приезда они встретили нас очень дружелюбно, первыми показывали нам Нью-Йорк и даже пытались помочь мне устроиться на работу к тому доктору Селину, который тогда так бездушно-наплевательски мне отказал.

Левины были люди очень состоятельные, и в их пригороде все дома большие, красивые, не похожие один на другой, все вглубине больших территорий, у всех дорогие автомобили.

Мы с Майком пошли прогуляться по их приятному посёлку. Показывая на один из больших домов вглубине территории, он рассказал:

– В этот дом недавно въехал один богатый русский иммигрант-миллионер.

– Интересно, как это он сумел составить себе состояние? – сказал я.

– Не могу сказать точно, но говорят, что в России он был часовым мастером, а здесь разбогател, организовав продажу дешёвых русских часовых механизмов в оправе дорогих швейцарских часов. Его агенты продают их на всех улицах.

Мы проходили мимо того дома, вглубине двора стояли большой чёрный «Мерседес-500» и «Кадиллак». Невдалеке я увидел хозяина – того самого харьковского часовщика, который жил с нами в гостинице «Грейстоун» и безостановочно ругал Америку. Я как будто вновь услышал его возбуждённый голос в холле гостиницы:

– Что это за страна!.. Дурак я был, что уехал из Харькова!.. Знали бы вы, какие вещи мы там оставили, какой посудный сервиз! А что меня здесь ожидает?..

Берл тогда его уговаривал:

– Получите работу, начнёте зарабатывать, помалу, помалу всё будет о’кей. Купите себе дом, купите машину и сервиз купите. Это Америка.

А он недоверчиво передразнивал:

– Америка-шмамерика!..

Я не стал его окликать, но подумал: может, русские в их бедной России не так уж не правы, когда представляют себе всех американцев миллионерами.

Гость из прежнего мира

Уже более пяти лет у меня не было никакой прямой связи с Советской Россией. Налаженной телефонной связи между Америкой и Россией тогда не существовало. Но ностальгией я не страдал – при бешеном шквале событий в борьбе за выживание некогда мне было вспоминать и жалеть.

И вдруг – телефонный звонок и русская речь:

– Здравствуй, старый друг.

Я не узнал голос и растерянно спросил:

– Здравствуй. Кто это?

– Не узнаёшь?

– Прости – не узнаю.

– Это твой друг. Только не называй меня вслух. Ну, теперь узнал?

Мне вдруг вспомнился голос этого друга, но я не стал его называть, раз он просил.

– Теперь узнал. Неужели это ты?! Откуда звонишь? – я был поражён и обрадован.

Это был тот мой старый друг, с которым когда-то, давным-давно, я поделился в Москве своей мыслью эмигрировать. Он тогда был директором большого института, достиг значительных высот, а потому опасался за себя и свою карьеру. Мы даже и не простились как следует. Всё это искрой промелькнуло у меня в голове. А он продолжал:

– Я в Нью-Йорке, по делам, с делегацией. Решил разыскать тебя, посмотрел в телефонной книге и нашёл. Звоню из автомата на улице.

Я сразу вспомнил, что и в Москве он звонил мне в последний раз из автомата, чтобы не прослушивали агенты КГБ. Чего он здесь боялся?

Я очень обрадовался и стал оправдываться:

– Слушай, ты извини, что не узнал – ну никак не ожидал услышать твой голос здесь.

– Я понимаю. Я тоже думал, что никогда не услышу тебя и ничего о тебе не узнаю.

Во мне быстро пробуждались позабытые эпизоды и чувства – я вспомнил, как он с опаской пришел ко мне домой, когда я ждал разрешения на эмиграцию. Поэтому спросил:

– Тебе говорить со мной удобно?

– Из автомата я могу, но недолго. Ты мне скажи главное: ты доктором работаешь?

– Доктором, – я улыбнулся про себя, вспомнив наш разговор в Москве.

– Ну, это главное. Значит – всё в порядке. Я за тебя ужасно рад.

– Ты повидаться со мной сможешь?

– Думаю, что устрою как-нибудь. Через пару дней я тебе опять позвоню, и мы договоримся о встрече. А сейчас я спешу, извини, – и повесил трубку.

Я вопросов не задавал, а всё держал телефон в руках и вспоминал нашу долгую дружбу, и как он меня отговаривал уезжать, и как боялся за себя… Раз он приехал сюда с делегацией, значит, его положение оставалось высоким – мой отъезд ему не навредил. Он мне позвонил, значит, помнил и думал обо мне, и всё-таки оставался в душе независимо мыслящим. И я рад был бы опять увидеть его, друга молодости.

В назначенное время я подъехал за ним к гостинице «Хилтон», на авеню Америк, и ждал в стороне, не выходя из машины. Он просил не встречаться у гостиницы – мало ли что произойдёт? – например, могут его сфотографировать с иммигрантом. Опасно. Когда он вышел из подъезда, у меня сердце сильно застучало: в нём я увидел моё давнее прошлое. Рассмотрев меня в машине, он оглянулся вокруг, потом сделал рукой едва заметный знак и пошёл за угол. Я медленно поехал за ним, догнал в переулке и открыл окно на его сторону. На ходу он сказал:

– Прогони машину ещё немного вперёд, я пройду до конца, и ты меня там подберёшь.

Когда он сел в машину, я отъехал ещё пару кварталов и только тогда остановился, и мы крепко обнялись в машине, похлопывая друг друга по спинам.

– Ну, друг, как ты?

– А ты как?

– Постарел ты немного.

– И ты тоже поседел.

– Ты извини, что я так – не хотел, чтобы кто из делегации засёк меня. Ты-то уже, наверное, забыл, что надо всех опасаться. А нам всё ещё приходится помнить.

– Не забыл, хоть в Америке я от страха отвык. Ты скажи – могу я привезти тебя к себе домой или ты вышел на короткое время?

– Едем к тебе. Я хочу увидеть Ирину и сделал так, что смогу провести с вами вечер. Значит, ты опять доктор? Это замечательно! Трудно тебе тут пришлось?

– Нелегко. Я всё расскажу.

Он оглядывал кабину моего «Бьюика»:

– Какая у тебя прекрасная машина! И совсем новенькая! А идёт-то как плавно. Видно, твои дела продвигаются неплохо, а? Уж не стал ли ты миллионером?

– Миллионером я не стал; русские думают, что все американцы миллионеры. А американцы про всех русских думают, что они коммунисты, – это я сказал ему цитату из своей книги, но про саму книгу пока не рассказывал. – А машина эта средняя, и цены средней. Идёт плавно, потому что американские машины все с сильными двигателями, это обычно.

– Ты уже звучишь как американец. Но что для вас обычно, то для нас, советских, совсем не обычно.

Дома нас ждала Ирина. Мы уселись за обед, и начался вечер наших с Ириной воспоминаний для него. Временами друг восклицал:

– Что? Вам приходилось ходить по Нью-Йорку пешком, чтобы сэкономить гроши?!

– Как, вы подбирали газеты?

– Не может быть – тебя не взяли на работу даже помощником доктора?!

– Что – ты вынужден был начать с того, чтобы чистить в госпитале склад?..

– Как?! Ты завязывал халаты хирургам?

– Постой, неужели тебя хотели послать за кофе?!

– Не могу себе представить – тебя не захотели взять пи в одну программу резидентуры?

– Как? Ты смог устроиться только в самый плохой госпиталь самого бедного района?

– Неужели черный молодой парень учил тебя, как мыть руки на операцию?!

– Не может быть: ты был на побегушках у неграмотных индийских докторов?!

– Тебя, в твоём возрасте, поставили дежурить четверо суток подряд – безобразие!

– Это же ужасно – ты заболел от крови того наркомана!

– Что?! Ты с твоими руками и опытом хочешь оставить активную хирургию?!

Под конец он ошалело сказал:

– Знаешь, я просто поражён твоим рассказом! Какой нелёгкий путь вы здесь прошли…

Друг сидел как огорошенный. Мне даже жалко его стало, и я решил его немного утешить:

– В России у меня были неприятности, а в Америке – трудности. Это намного лучше. Кое в чём мне пришлось сдаться, но зато я нашёл успех в другом: я опубликовал книгу воспоминаний о своей жизни в России – «Русский доктор». Это была моя давнишняя мечта, и я смог её осуществить. Очень немногим дано такое счастье – рассказать о своей жизни. Книгу издали во всех англоязычных странах, в Германии и Японии, её прочитали тысячи людей, и на неё были хорошие рецензии. И меня уже попросили написать вторую книгу – о моей жизни здесь. Только один доктор до меня написал два тома воспоминаний – знаменитый американский нейрохирург Кушинг.

– Ну, а если бы вы знали, что вам тут предстоит, решились ли бы вы тогда уехать?

– Если бы знали?.. Было бы, конечно, трудней решиться. Но ведь мы ещё и не прошли весь путь до конца, мы здесь только пять лет, пять самых первых. А начало всегда самое трудное.

– Что вас ждёт в ближайшем будущем?

– На днях будем получать американское гражданство.

– Что это вам даст?

– Это закрепит за нами нашу свободу.

Он лукаво улыбнулся:

– Вы говорите о свободе, а сами целый вечер рассказывали мне, через какие невероятные трудности вам пришлось пройти за эти годы. Это – свобода?

– Нет, это были испытания, чтобы заслужить свободу.