Текст книги "Русский доктор в Америке. История успеха"

Автор книги: Владимир Голяховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)

Болезнь

Напуганная моим состоянием, Ирина просила директора своей лаборатории доктора Майкла Розена рекомендовать нам хорошего частного врача. На следующий день я уже был на приёме у терапевта доктора Роберта Розенблюма, в одном из богатых офисов на Медисон-авеню. Доктор был моих лет, высокий, худой, очень подвижный. Он обследовал меня внимательно, как должно быть: опросил, ощупал, осмотрел, взял все необходимые анализы. Хоть и слабый, я с удовольствием наблюдал высокопрофессиональную работу коллеги.

– Несомненно, у вас гепатит. Какая форма, будет известно после результатов анализа. Но, кроме того, у вас есть и общее воспаление с осложнением на сердце. Лежите дома, я вам позвоню и сообщу точный диагноз. Тогда будем решать, что с вами делать. Очень возможно, что вам придётся лечь в больницу.

– В больницу? А мы с женой собирались поехать кататься на лыжах…

– Какие лыжи?! Вам нужно проходить интенсивное лечение.

Неприятные новости угнетающе подействовали на нас обоих, на Ирину даже больше, чем на меня: я видел, что она впала в панику.

Теперь я валялся в постели, а она кормила меня деликатесами, щупала лоб, мерила температуру, укрывала, меняла пижаму, потому что я сильно потел, всё время смотрела на меня с тревогой, наклонялась надо мной и часто и нежно повторяла:

– Ты не болей, ты не болей, мой дорогой… – как будто этими напевными словами хотела помочь мне сражаться с гепатитом и сердечным осложнением.

Когда мне становилось лучше, на короткое время, я брал в постель рукопись книги и вносил в неё редакторские пожелания, в основном – сокращения. Я отбрасывал из текста всё лишнее, как скульптор отбивает от глыбы мрамора куски, чтобы осталось лишь цельное произведение. Я делал эту работу с энтузиазмом и торопился – пока меня не увезли в госпиталь. Только быстро уставал.

Конечно, жалко было выбрасывать целые истории и законченные впечатления, но скрепя своё больное сердце я делал это, стремясь оставлять самое важное и интересное.

Работоспособность была понижена: каждые полчаса я откидывал голову на подушку и закрывал глаза от усталости и головокружения. Приходила Ирина и с укоризной спрашивала:

– Ты опять занимался рукописью? Зачем ты мучаешь себя этим?

– Ну, совсем немного…

– Оставь, я прошу тебя: потом доделаешь.

– Кто знает, что будет потом? Я хочу отослать издателю всё до того, как лягу в больницу. Эта книга – мой дар Америке за то, что она приютила нас. Я знаю, что это хороший дар.

Состояние моё ухудшалось, а ответов из лаборатории всё не было. Несколько раз Ирина звонила доктору, спрашивала, просила ускорить решение о лечении. Он отвечал, что ждёт последние анализы. Уже прошло два дня. В России врачи начинают давать «на всякий случай» многое, в том числе антибиотики. В Америке доктора не станут назначать лечение, пока не будет известен диагноз, это общепринятая установка.

Ночью я проснулся от рыданий Ирины. Я стал её успокаивать. Всхлипывая, со слезами в голосе она говорила:

– Я знала, я чувствовала, что в конце концов так и случится… Нельзя выдерживать такое напряжение и такие унижения, не заболев… Господи! Ведь никого, никого кругом… Ты всю жизнь лечил всех, а когда заболел, то даже сочувствия не увидел… Я сердита на Америку за тебя: по-моему, ты её любишь больше, чем она тебя… Все эти годы ты предлагал ей свои незаурядные способности, стараясь быть полезным… А тебя только отвергали… Ни один человек не захотел принять участия в твоей судьбе… Если бы я была на твоём месте, я бы возненавидела Америку… А ты по-прежнему продолжаешь её любить…

– Конечно, я люблю её: она моя страна, так же как ты – моя жена.

– Ах, сейчас это всё неважно, даже неважно, что потом будет с твоей карьерой… Главное, чтобы ты поправился…

– Я поправлюсь. Всё будет хорошо, всё образуется. Чего-нибудь я ещё сумею достичь.

По правде говоря, я не был уверен ни в чём, но надо же её успокоить – она всегда так верила мне.

Утром позвонил доктор Розенблюм:

– Владимир, у тебя гепатит формы Б. Но это, к сожалению, не всё: у тебя ещё подострый бактериальный эндокардит (воспаление сердечной оболочки, покрывающей полости сердца изнутри), из твоей крови высеяны стрептококки. Это грозит сепсисом, распространённой инфекцией. Тебе надо ложиться в госпиталь.

Я растерялся:

– Неужели – эндокардит?..

– Самый настоящий. Непременно в госпиталь, на четыре, а то и на шесть недель – не меньше.

– Так долго?..

Что я спрашивал и для чего? Нелечённый эндокардит – это всегда смертельный исход, как и умер тот наркоман, от которого я заразился. Лечённый эндокардит даёт, в среднем, пять лет жизни.

Розенблюм сказал, что место для меня уже приготовлено: в госпитале Монтефиоре, в Бронксе. Там был один из лучших кардиологических центров Нью-Йорка.

– Дежурные доктора предупреждены о твоём поступлении, я договорился, что они сразу начнут тебе внутривенное вливание больших доз антибиотиков. Я приду завтра.

Последнее, что я успел сделать перед отъездом в госпиталь, это отправить рукопись книги издателю. К такси меня вели под руки Ирина и мама. Уезжая, я через окно машины видел мамино лицо всё в слезах.

Положили меня в палату на четырёх, три другие кровати были заняты пожилыми людьми. Дежурный доктор не очень спешил, прошло уже шесть часов, температура поднималась. Ирина нервничала, много раз напоминала обо мне сестре отделения и с возмущением позвонила Розенблюму. Очевидно, он ускорил приход дежурного: наконец появилась молоденькая женщина, резидент первого года.

Пришедшая была на таком же положении, как и я у себя в госпитале – младшая. Она неловко тыкала иглой в мои большие мужские вены, исколола обе руки, смущалась, извинялась, но так и не попала. Я был терпелив, шутил и подбадривал её. В конце концов она попросила помощи у резидентки второго года. Та тоже была молодая, с копной длинных прямых волос. Она склонилась надо мной, и её волосы закрыли моё лицо полностью. Не знаю, что думают длинноволосые женщины-доктора? Но она сумела ввести катетер в мою вену – лечение началось.

Благословенные чистейшие американские антибиотики – они спасли мою жизнь. Качество этих антибиотиков неизмеримо выше русских. Вливание подействовало удивительно быстро: температура стала снижаться на следующий день, я перестал потеть и начал быстро крепнуть. Но лежать в больнице – занятие скучное. И я с интересом стал наблюдать своё окружение с точки зрения пациента и резидента.

Госпиталь Монтефиори назван в честь итальянского еврея-богача прошлого века, сделавшего своё богатство в Англии и ставшего английским лордом. Он давал много денег на благотворительные дела, в частности на восстановление знаменитой Стены Плача в Иерусалиме и на строительство госпиталей по всему миру. Нью-Йоркский госпиталь считается одним из лучших, и я сразу увидел, что он намного богаче нашего. При госпитале был свой медицинский институт имени Альберта Эйнштейна с самым большим числом программ и количеством резидентов.

Первое, что бросалось в глаза: большинство докторов-аттендингов и резидентов были белые американцы. Но и не только это: меня поразило, как они отличались от наших своей спокойной уверенностью. Они были у себя дома, в своей стране.

Среди больных чёрные и латиноамериканцы тоже были редкостью. Этому я сразу позавидовал. Я мог ходить и заглядывать в палаты, хотя в вене руки у меня торчал катетер – мне приходилось возить с собой штатив, на котором висели сосуды с постоянно вливавшимися растворами.

Соседи мои по палате все были умирающие старики, мы были отделены друг от друга раздвигающимися занавесками. Соседство это действовало угнетающе, и я с утра до ночи смотрел передачи на своём индивидуальном телевизоре, который был у каждого. Устав смотреть, я выходил в коридор и медленно топал там взад-вперёд.

Мой лечащий доктор Розенблюм приходил раз в день, проверял состояние и записывал назначения. Пока что он был доволен реакцией организма на антибиотики и подбадривал меня. Вести больных в течение всего дня полагалось резидентам, как и у нас в госпитале, но у меня они были редкими гостями – заскакивали на короткое время и тут же убегали. Лечили меня три женщины: первого, второго и третьего года обучения. Так много женщин-резидентов могло быть только в терапевтических программах, в хирургии их или вообще не было, или бывали единицы.

Первая резидентка – младшая – появлялась только около полудня и разговаривала со мной с порога:

– Хэлло! Ну, как дела – о’кей?

– О’кей, – отвечал я.

– Я ещё зайду к вам, о’кей?

– О’кей.

Вторая приходила не раньше двух-трёх часов дня, подсаживалась ко мне, выслушивала лёгкие и сердце, накрывая копной волос:

– О, вы молодец, вы – олрайт.

– Я стараюсь.

– Как вы себя чувствуете, о’кей?

– О’кей.

– Моя коллега была у вас?

– Появлялась.

– О’кей. Я зайду позже, о’кей?

– О’кей.

Третья приходила под вечер, часто в сопровождении кого-нибудь из первых двух.

Она садилась на стул возле моей кровати и начинала:

– Если бы вы только знали, как я устала! Как вы – олрайт?

– Да, я олрайт. Вам пора идти домой.

– Что вы! – раньше десяти часов я домой никогда не ухожу. Так вы – о’кей?

– Да, я о’кей.

– Дайте-ка я послушаю ваше сердце. О, вы действительно олрайт!

– Да, я не жалуюсь.

– Вот и о’кей. Увюку вас завтра, о’кей?

– О’кей.

Так на десятках «о’кеев» и «олрайтов» проходило наше общение за день.

Я не видел, чтобы кто-нибудь из преподавателей-аттендингов пришёл с группой резидентов и рассказывал им на клинических примерах мою или моих соседей болезни. Изредка появлялись робкие стайки студентов, но и их не учили на примерах болезней – настоящему клиническому обследованию больных. Это меня удивляло.

Иногда, если кто-нибудь из моих резидентов задерживался возле меня, я начинал разговор на отвлечённые темы:

– Что вы собираетесь делать после резидентуры?

– Найду себе какого-нибудь богатого мужчину, чтобы содержал меня, и ничего не буду делать целый год – чертовски устала!

Другая говорила:

– Я бы пошла в какую-нибудь научную лабораторию, чтобы отдохнуть пару лет от этой гонки. Или пойду в штат госпиталя, чтобы работать по часам: отработала свои и могу уходить домой.

Третья вообще ещё не решила, что будет делать:

– Не хочу стареть раньше времени, буду работать где-нибудь на полставки.

Ни одна из них не хотела заниматься в будущем полноценной частной практикой.

– Слишком много работы, и надо обо всём думать самой – о секретаре, об аренде помещения, об оборудовании, о страховках пациентов. Это не для женщины.

Они были усталы и загнаны почти так же, как и мы в нашем госпитале. У нас была хирургия – многочасовые операции. А терапевтов заедала интенсивная терапия – активное лечение поступивших тяжёлых больных, большей частью стариков с множественными проблемами. Там они проходили свою тяжёлую практику, и там истощались их силы. А женщин среди молодого поколения медиков становилось всё больше: когда я приехал в Америку, они составляли 15 % студентов медицинских институтов; через двадцать лет их было уже почти 45 %.

Интересно, что, несмотря на огромную разницу в социальных системах и структуре медицины, женщины-доктора в Америке и в России рассуждали почти одинаково, видя своё будущее в минимальной загруженности работой. В Америке быт лёгкий, но многие женщины всё равно не стремятся к большой активности в своей профессии.

На пятые сутки беспрерывного внутривенного вливания антибиотиков я почувствовал боль в месте, где стоял катетер, там появилось покраснение кожи, небольшой отёк – признаки начинающегося воспаления вены, флебита, из-за слишком долгого стояния катетера в одном месте. По правилам полагается держать его не более 2–3 суток, а потом переставлять в другую вену. Я пожаловался по очереди всем трём докторицам, каждая мельком глянула на воспалённую вену и пообещала прийти переставить катетер в другую вену:

– Я скоро вернусь, о’кей?

– О’кей.

Я ждал час, другой – не пришли и ничего не сделали. Сестра по моей просьбе положила спиртовой компресс на воспалённый участок. Вена так отекла, что раствор жидкости через неё больше не проходил. А вливание было моим основным и необходимым лечением. По телефону докторицы дали распоряжение сестре вынуть катетер и пообещали прийти. Катетер вынули, и их опять ждали – уже много часов.

Я стал нервничать и почувствовал себя хуже, поднялась температура.

Ирина каждый день по нескольку раз звонила мне с работы. Я всегда её успокаивал, но на этот раз сказал:

– Уже много часов мне не делают вливание, а только обещают прийти.

– Сколько времени ты ждёшь?

Узнав, что уже десять часов, она пришла в ужас:

– Я сейчас сама позвоню им и добьюсь, чтобы они пришли.

Проверив через полчаса и ещё раз через полчаса, она возмутилась:

– Да что же это такое?! Они же убийцы!.. Я выезжаю на такси и скоро буду.

Ирина приехала в белом халате с нагрудным значком её госпиталя.

– Ещё не пришли? Сейчас они у меня придут! – и выскочила, как разъярённая тигрица.

Как я потом узнал, Ирина позвонила докторицам и накричала:

– У вас больной доктор со смертельным заболеванием эндокардитом по вашей халатности не получает вливание антибиотиков уже двенадцать часов! Если вы сию же минуту не явитесь, я сама введу ему катетер в вену (она не умела, конечно) и позвоню на все каналы телевидения и расскажу им, как вы убиваете тяжёлых больных!..

Пресса Америки падка на всякие сенсации и готова ославить любой госпиталь. А доктора боятся этого больше всего – скандалы обходятся им дорого. Сразу появилась в коридоре фигура одной из дам: затянутая в тесные брюки-джинсы, она с трудом могла передвигать ноги, неся копну своих распущенных до плеч волос. Вид прямо карикатурный и противоположный принятому врачебному.

Ирина смотрела на неё взглядом тигрицы, готовой прыгнуть на жертву и вцепиться ей в горло. Переставляя туго затянутые ноги, докторица добралась до меня и, как всегда, накрыла копной своих волос. Но она не смогла ввести катетер, ничего у неё не получалось. Ещё хуже! Тогда она позвала своего коллегу-мужчину. Пришёл высокий парень, симпатично мне улыбнулся и – легко ввёл катетер: мужчина-доктор!

Чем они были заняты, что на 12 часов просто-напросто забыли про меня? Я знаю, что много времени уходит учиться, как стать доктором, но научиться, как быть доктором, помогает только человеческое внимание – гуманизм врача. Любое умение постепенно придёт, но внимание должно быть заложено внутри или воспитано наблюдениями над примерами старших. Ни того, ни другого в том большом и богатом госпитале я не увидел.

Своему доктору Розенблюму я на резидентов не жаловался: «людей, о коих не сужу, затем что к ним принадлежу». Но я заявил, что не стану лежать там четыре недели.

– Владимир, без внутривенных вливаний ты же убьёшь себя!

Хотел я сказать, что лучше убью себя сам, чем меня убьют другие. Он уговаривал:

– Ладно, полежи ещё неделю, а потом я назначу тебе ежедневное введение сильных антибиотиков в мышцы, которое может заменить внутривенное лечение…

И я сдался на неделю.

Навестить меня, больного отца, приехал Младший. Мы не виделись с того дня, как отвезли его в Сиракьюз. Войдя, он склонился надо мной, на шее у него – фонендоскоп:

– Здравствуй. Ну, как ты?

– А, здравствуй! Спасибо, что приехал. Ничего, теперь уже чувствую себя лучше.

– Как это ты заболел, что случилось?

– Заражение от крови пациента, это бывает со многими хирургами.

– Надо быть осторожным, – назидательно сказал он.

Он прочитал названия антибиотиков на сосудах с моим вливанием.

– Так, пенициллин. Ну-ка, дай я послушаю твоё сердце.

Студент-первокурсник, он старался показать себя и свои медицинские познания. Усмехнувшись про себя, я покорно поднял рубашку – интересно и приятно, когда тебя обследует твой же сын. Я присматривался: что-то в нём изменилось – держался он уверенней, спокойней. Так выглядели многие здешние резиденты. Наверное, он становился американцем. Я радовался за него: пять лет назад, когда мы прилетели сюда, я на таможне аэропорта пустил его первым из нас «войти» в Америку – ему здесь дольше жить, пусть он первым и идёт. Вот он теперь и входит.

– Как, тяжело учиться в американском институте? – спросил я.

– Мда, нелегко. Намного тяжелей, чем было в России.

– А сколько у вас на курсе девушек?

– Приблизительно одна треть. Почему ты спрашиваешь?

– Да вот, я наблюдаю здесь женщин-резидентов – они не хотят заниматься частной практикой. Наверное, у тебя и у других докторов-мужчин будет богатая практика.

– Может быть. Мне всё равно. Все говорят о равноправии женщин в этой стране.

– Ты ведь в шахматы играешь? – спросил я.

– Немного.

– Белые и чёрные шахматы равны?

– Равны.

– А какими ты предпочёл бы играть?

– Белыми, конечно. Белые имеют преимущество первого хода.

– То же самое и с равноправием женщин. Природа так устроила, что преимущество первого хода имеют мужчины: они – белые шахматы, а женщины – чёрные шахматы.

– Мне всё равно, – отговорился Младший. – Пока что меня больше интересует, как удержаться в институте. Все студенты очень сильные, и девушки тоже.

Он ещё важно поговорил о медицинском оборудоиа-нии моей палаты и уехал, удовлетворённый состоянием отца. А мы с Ириной и не сказали ему, насколько оно было опасно, – щадили его молодую нервную систему.

Как раз в то время в газетах и на телевидении появились сообщения, что выявили фальшивые дипломы врачей и массовые фальшивые отметки в том самом институте на острове Гренада, куда Младший собирался поступать четыре года назад. Пошла проверка, и институт закрыли. Мы знали случаи, когда бывшие московские соученики Младшего уехали учиться на Гренаду, и теперь в суде они подтверждали подлинность своих дипломов. Для Младшего это был бы настоящий крах: слишком он во всём был уязвим. Какое счастье, что мы тогда отговорили его и он сумел поступить в настоящий американский институт!

Одно потянуло за собой другое – в прессе сообщали статистические данные о докторах-иммигрантах: за десять лет в Америку массовым потоком ринулось их 35 тысяч из Индии и Пакистана, 27 тысяч из Филиппин, тысячи из Мексики, с Карибских островов, из Румынии, Польши, России, Италии, Испании – всего около ста тысяч. Они – это мы – составляли уже 26 % всех докторов страны. Проверка дипломов, сдача экзаменов, устройство в резидентуру и на работу – всё это превратилось в громадную отрасль медицинской индустрии страны. И трудно было рассчитывать, что в этой индустрии всё будет делаться по законам – всегда найдутся люди, которые захотят нагреть руки там, где вращаются большие суммы. И пошло раскрытие разных нарушений, после чего общая репутация иностранных докторов в стране пошатнулась.

Лёжа и скучая в госпитале, я следил за этими новостями и всё больше задумывался: стоило ли мне искать новое место в моей ситуации? Горький опыт убеждал, что ждать понимания, сочувствия, помощи и даже просто доброжелательства было напрасно. Если я и смогу поправиться, чтобы работать, то мне опять предстояло пробиваться в ортопедию в одиночку. А надежд на успех практически не оставалось.

Израиль

После госпиталя меня ещё долго продолжали лечить уколами сверхновых мощных антибиотиков. Ирина делала их по инструкции доктора Розенблюма. Каждый день, вернувшись с работы, она доставала из холодильника шприц с лекарством, а я безропотно подставлял зад – хоть и болезненно, но лучше, чем валяться в госпитале.

С исколотым задом я ходил на визиты к Розенблюму. Дорога шла через Центральный парк. Идя по его аллеям, я думал и думал: мне пятьдесят три… сколько осталось жить и как этот остаток жизни организовать?.. В учебниках написано, что средний срок выживаемости после эндокардита – пять лет… тогда нет смысла биться об лёд на такой короткий остаток… Ирина оказалась права: в своём упорном энтузиазме я переоценил свои возможности… моя продуктивность доктора-хирурга упала почти до ноля: я выполнял только второстепенную вспомогательную работу… Конечно, по Станиславскому, и большой актёр может играть маленькие роли… но ведь ни один большой актёр не станет исполнять только маленькие роли… Мои теперешние обязанности были адекватны выходным ролям с текстом «кушать подано»… это не продуктивная работа, не моё амплуа… но что теперь моё амплуа?., грустно…

Таскаясь по аллеям парка, я принимал решение: мне нужно отказаться от мысли опять встать активным хирургом к операционному столу – если сумею получить лицензию на практику, стану перебиваться чем-нибудь вроде работы дежуранта в неотложном отделении какого-нибудь из небольших госпиталей. И так доживать свои положенные годы, сколько их осталось. Всё неясно…

В те дни, под горячую руку тоски и разочарования, я выбросил привезённые книги по ортопедии с дарственными надписями авторов. Авторы были знаменитые русские и европейские учёные, и жалко было расставаться с их книгами и автографами, но – зачем они мне были теперь?

Позвонил Ричард Мэрек, мой издатель:

– Владимир, как ты себя чувствуешь? Я закончил редактуру и ожидаю успех книги.

Я поехал в издательство для подписки рукописи.

– Владимир, как ты хочешь назвать книгу?

Подбирать название книги, это как давать имя ребёнку – очень сложно.

– Я хотел бы назвать её просто – «Русский доктор».

– Русский доктор?.. Что ж – это звучит привлекательно для читателя (у издателей первая мысль – как книгу продать). Теперь пиши предисловие и приноси.

Как раз в ту пору я получил письмо от моего неудавшегося соавтора Ховарда. Он требовал с меня деньги и грозил судом, если их не получит. Ховард писал, что потратил на работу со мной больше года, отказываясь от более выгодных проектов его собственных книг, которые сулили ему большие доходы. По его объяснениям, он это делал из любви ко мне. Он сообщал, что понёс большие расходы, разъезжая на такси в поисках издателя и часто принимая меня у себя дома. Он подсчитал всё до последнего цента, даже – сколько я выпил у него чашек кофе. Получалось, что я должен ему десять тысяч долларов.

Это меня взбесило. Многие люди в Америке обожают судиться по каждому поводу гражданским судом, и иногда это тянется годами. Я верил, что и он способен. Но такая перспектива вовсе меня не радовала. В состоянии бурного ража я написал ему резкий ответ. Даже Ирина посчитала, что это – слишком. А уж если Ирина так думала, то мне пришлось проконсультироваться с моим другом-юристом Элланом Графом. Он знал о моей болезни и разговаривал со мной по-дружески осторожно:

– Владимир, его письмо, конечно, свинство. Но с такими людьми приходится быть осторожным в ответах. Лучше я сам напишу ему на профессиональном языке. Ты ведь ничего с ним не подписывал и не обещал, так что у него нет юридических оснований требовать от тебя деньги. Не волнуйся – он отстанет от тебя.

И вот – взрыв бешенства дал неожиданный толчок писательским способностям, я сразу нашёл первую фразу и написал предисловие: «Американцы считают, что все русские – коммунисты, а русские думают, что все американцы – миллионеры. И те и другие мало знают друг о друге. Я уехал из России 48-летним преуспевающим хирургом, но я не был коммунистом…»

Довольный предисловием, я отвёз его Мэреку и заговорил с ним о возможности издать приключенческий роман из жизни русского хирурга, лечившего советских правителей. Мэрек отнёсся к этому скептически:

– Зарабатывать на жизнь литературным трудом в Америке почти невозможно. Тем более писателю, пишущему на русском языке.

Привлечь внимание американских читателей русскому писателю нелегко, надо уметь находить верную тематику и выражать её в понятном им ключе. И прежде всего, меня должен переводить хороший переводчик, которому я сам должен платить. Ещё один тупик!

Упираясь мыслями в непреодолимые препятствия, я стал думать: может быть, Ирина была права, когда плакала ночью в начале моей болезни, – не слишком ли я люблю Америку? Да, Америка дала нам прибежище, но она же и отвергала всё, что я ей предлагал: мои познания, моё умение, мою любовь…

Я решил, что надо на время оторваться от Америки. Куда? Конечно, только в Израиль – своими глазами увидеть Страну Обетованную. Мне как лекарство нужны были положительные эмоции, и я был уверен, что получу их от встречи со страной, которой так много интересовался, читая Библию и следя за её героической борьбой за существование. К тому же у моего друга доктора Миши Цалюка, парторга из поликлиники, где я работал последний год в Москве, наступал день 60-летия. Перед нашим расставанием я обещал ему, что во что бы то ни стало приеду в Израиль на его юбилей.

Ирина не могла оставить работу и не так стремилась в Израиль, я полетел туда один.

Боинг-747 израильской авиакомпании «Эль-Аль» приближался к Тель-Авиву со стороны Средиземного моря.

По радио торжественно объявили: «Подлетаем к берегам Израиля». Заиграла бодрая еврейская музыка, которую я привык много лет слышать в передачах «Голос Израиля» ешё в Москве. Я прильнул к окошку: впереди полоса берега. Больное моё сердце забилось учащённо, и на глаза навернулись слёзы – думал ли я раньше, что увижу эту землю!

Я не просил друзей встречать меня, я хотел сначала побыть один на один с Израилем. Мне надо было пройтись по улицам, увидеть лица людей, ощутить общую особенность их. Какая она у израильтян? Я шёл по набережной Тель-Авива и видел необычайное разнообразие типов лиц. Хоть я не националист и даже полукровка, но было приятно сознавать, что все вокруг – евреи. Сразу бросалось в глаза, что израильтяне отличаются от евреев в остальном мире: много высоких и стройных девушек-красавиц; много молодых парней в военной форме (резервистов с автоматами за спиной), от которых веяло силой и мужеством; пожилые люди со спокойным достоинством в тускнеющих от возраста глазах… И я понял: общая особенность израильтян – это их гордая и свободная манера держаться: осанка хозяев страны.

Потом были встречи с друзьями. Миша Цалюк всем меня представлял:

– Это мой друг американец, он специально ко мне приехал из Америки.

Слова «Америка», «американец», «американский» произносились с уважением и особым смыслом. Мне было приятно это слышать – в той небольшой компании новых и старых израильтян я представлял свою великую страну.

Мишина жена Броня говорила:

– Мы все тут молимся на Америку, особенно молодёжь, – и подкладывала мне куски фаршированной рыбы повкусней: – Это рыба из озера Кинерет, Галилейского моря – лучшая во всём мире.

Гости, недавние иммигранты, подходили ко мне:

– Скажите, а вы действительно из Америки? Ну, и как вам там живётся? Наверное, хорошо, а?

– Очень хорошо! Намного лучше, чем в России.

– Ну да, конечно – Америка такая богатая страна! Надо будет обязательно съездить в Америку, посмотреть.

На другой день меня пригласила наша старинная подруга доктор Ида Учитель. Она была известным профессором иммунологии в Москве, но уехала уже под шестьдесят и смогла найти работу только как лаборант. Ида не унывала, она никогда не унывала:

– А ну-ка, ну-ка, покажись-ка, американец! Поседел, поседел немного.

– Так ведь пять лет прошло.

– Ну, садись за стол, вот селёдочка (без селёдочки у неё не обходилось), рассказывай про свою Америку, всё по порядку. Вы счастливы там?

– Ещё как! Помнишь, ты меня спрашивала, надеюсь ли я стать опять профессором в Америке? А я тебе ответил, что готов начать с санитарской работы. Ну, так вот: я уже санитарскую имел, а вот профессором, наверное, не стану. А селёдочка твоя вкусная!

Я не предполагал, что пройдёт ещё восемь лет и я опять приеду в Израиль с Ириной, мы придём к Иде Учитель, и я скажу ей, что всё-таки стал в Америке профессором. И, конечно, опять у неё на столе будет вкусная селёдочка.

Я собрался взять машину и поездить по Израилю. Друзья стали наперебой предлагать себя в гиды. Но я твёрдо сказал:

– Нет, извините, позвольте мне побыть один на один со страной и народом. Я достаточно знаю историю Израиля и имею представление обо всём интересном здесь. Но я хочу испытать «эффект присутствия», почувствовать то, что нужно только мне одному, для самого себя.

Я поехал в Иерусалим и сразу направился в Старый город. Передо мной проходила четырёхтысячелетняя история, я бродил по улицам, затаив дыхание. Возле Стены Плача я простоял весь вечер, думая, вспоминая, мечтая. Есть традиция: вкладывать в щели стены записки с просьбами, которые обязательно исполнятся. Я не просил еврейского Бога, чтобы он помог мне получше устроиться в Америке – во мне пробуждалась уверенность, что я сумею сделать это сам. Но я вложил записку, чтобы Он отпустил из Советского Союза моего друга-отказника доктора Норберта Магазаника.

Я влюбился в Иерусалим с первого взгляда. Из окна моего номера в гостинице я видел Старый город и по полночи любовался его стенами и огнями на башнях.

Потом я проехал за четыре дня всю страну с севера на юг. В Цесарии я сидел на развалинах римского амфитеатра, где были принесены в жертву две с половиной тысячи израильтян. С тех пор прошло две тысячи лет, и мир принёс в жертву во Вторую мировую войну шесть миллионов евреев. Изменился ли мир? – нет! Но изменились евреи: теперь они хозяева своей страны и никому не позволят принести их в жертву.

В конце пребывания в Израиле я поднялся на гору Масаду, древнюю крепость, где небольшая горсточка евреев три года сопротивлялась мошной римской армии. Там дул страшный ветер, и я подставил ему лицо, пытаясь кожей ощутить то, что ощущали эти зилоты, – ветер мужества. Он вселял в меня силы и уверенность. Я возвращался домой – в Америку.