Текст книги "Девочка и мертвецы"

Автор книги: Владимир Данихнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава пятая

Весь вечер и ночь военные гнали серых поганой метлой из города. Ионыч совсем умаялся, хотя основное дело делали молоденькие солдаты с автоматами, а Ионыч просто болтался поблизости театра военных действий: то сигаретку стрельнет, то анекдот расскажет – неслышный из-за постоянной стрельбы, то водки из чужой фляжки хлебнет. Катю таскал за собой, чтоб в садике не затерялась или, не дай бог, не сбежала. Девочка спала на ходу, но безропотно шла за Ионычем. Ионыч просек, что с ребенком легче миновать кордоны, да и солдаты часто жалели девочку: то безвкусную шоколадку ей вручат, то хлебушка, а бывало и кусочек сахарину детству пожертвуют. Ионыч сердечно благодарил бойцов за участие в судьбе несчастной сиротки, отступал в тенек и угощение у Катеньки отбирал.

– Можно попробовать? – спросила однажды Катенька.

– Ты долго голодала, – ответил Ионыч, разгрызая окаменелый сахарин. – Тебе чайную ложечку куриного бульончика надо, горячего. А от сладкой да хлебушной пищи еще кони двинешь нечаянно.

Под утро Ионыч решил, что раз Федю уже не найти – помер, видимо, – то пора возвращаться к вездеходу и из городка в срочном порядке линять. На площади он остановился поглазеть напоследок, как солдатики сгоняют в кучу серых и безжалостно их расстреливают. Сахарин пришелся как раз к зрелищу: Ионыч смотрел на мучения мертвяков и кидал в рот кусок за куском, и не было ничего слаще победы человечества над серой смертью вприкуску с сахарином.

– Дяденька, – прошептала Катя, дергая Ионыча за рукав. – Дайте хоть чуточку! Очень кушать хочется!

– Отстань.

– Дяденька, очень-очень есть хочу! Живот к позвоночнику прилип!

– Отст… – Ионыч замахнулся на Катеньку. Мимо проходил патруль: солдаты с любопытством посмотрели на Ионыча. Ионыч поспешно всучил Катеньке самый крохотный кусочек сахарину, погладил девочку по голове. Прошептал:

– Уж я тебе это потом припомню!

Катенька торопливо сгрызла кусок и рассмеялась:

– Хорошо-то как, дяденька! Вот ей-богу, ничего вкуснее в жизни не пробовала! Огромное вам спасибо!

– Ох, и получишь ты у меня на орехи чутка позже. – Ионыч покачал головой. Спрятал кусок сахарина в рукаве, притворился, что зевает и тайком кинул сладкий кубик в рот.

Солдаты бравым шагом разошлись, вдребезги изничтожив серых. На площади стало тихо, пустынно. Ионыч тоже собрался уходить, но тут двое конвоиров привели еще одного серого. Мертвяк находился в самом начале мертвячьего пути и человеческий облик пока не утратил. Он был без шапки, в распахнутой шубе. Вели серого под руки, зажав с двух сторон.

– Не сдавливай так! – дернулся мертвец. – Человек я, конституционные права имею!

– Иди-иди, – сказал первый конвоир, безусый молодой идеалист.

– Прости, гражданин мертвец, но, померев, прав человека ты лишился, – сказал второй, постарше: бывший фермер, человек основательный, мудрый, обладатель роскошных седых усов. – Вот такие пироги.

– Да что ты у него прощения просишь?! – звонко отозвался безусый конвоир. – Он кучу безвинного народа, наверно, уже положил!

– Не убивал я! – Мертвяк зашелся в продолжительном кашле. Прохрипел, царапая горло: – Дайте сказать!

Молодой конвоир толкнул серого в центр площади, и тут Ионыч узнал его: сокольничий! Мертвяк! Когда успел? Ионыч едва сдержался, чтоб не закричать: «Федя, а ну подь сюды!» Прикусил язык: мало ли, вдруг вместе с мертвяком, как пособника, к стенке поставят. Ионыч отошел в тень, к магазину парового оборудования, а Катеньке велел: «Смотри в витрину». Катенька уставилась на выставленный в витрине люминиевый котел.

Безусый конвоир направил автомат на мертвяка:

– Сейчас ты умрешь окончательно, тварь. Молись, коли умеешь. Это я тебе милосердно разрешаю.

– Погоди, Лапкин. – Усатый конвоир поднял руку. – Ты что-то сказать хотел, гражданин мертвец?

– Да какой он «гражданин»! – горячился безусый. – Не человек эта тварь боле! И гражданином не имеет права называться!

– Потише, Лапкин. – Усатый поморщился. – Забыл о субординации?

Безусый презрительно сплюнул, тягуче, обильно, однако замолчал.

– Братья! Русские! Родные мои! – начал задвигать вдохновенную речь сокольничий. – Разве моя в том вина, что серые убили меня в этом прекрасном городе, и я сам, благодаря губительному воздействию чужеродного снега, стал неупокоенным мертвецом? Можно ли меня в этом обвинить, скажите чистосердечно?

– Вина-то, может, и не твоя, – заметил усатый, опустившись на одно колено, чтоб пока суд да дело натереть сапог рыбьим жиром. – Но теперь ничего не изменишь: ты – серый и вскоре начнешь нападать на безвинных людей и всячески их калечить.

– Снести ему башку и концы в воду! – крикнул молодой конвоир, меряя расстояние торопливым нервным шагом. – Приказ есть? Есть! Право имеем? Имеем и еще какое! Так чего ж не воспользоваться своим правом, подкрепленным приказом?

– Погодь, Лапкин; ишь, раздухарился! Дай дослушать.

– Это неправда, – сказал Федя, нервно облизывая бледные губы. – Не начну нападать! Да что ж вы в самом-то деле! – Сокольничий всхлипнул. – Я ж мухи не обидел! Жил по-христиански, в возрождение града Китежа верил, заветы соблюдал – когда такая возможность имелась, конечно… не хочу я умирать! Не желаю! Не убивайте, пожалуйста!

Усатый покачал головой. Поднял оружие.

– Ты прости, гражданин мертвец, но…

– Дядя Федя… – прошептала Катенька.

– Эй, я велел тебе смотреть в витрину! – зашипел на девочку Ионыч. – А ну поворотись к зрелищу задом, а к котлу – передом.

– Дядя Федя! – закричала девочка, вырвала руку и, проваливаясь в снег почти по колено, поспешила к сокольничему. Подбежала, ткнулась мордашкой Феде в живот, крепко обхватила сокольничего ручонками. Федя неловко обнял девочку, погладил по голове.

Прошептал:

– Живая, удивительно… – Он вздохнул: – А я вот неживой. Странно как-то получилось.

– Дядя Федя, это ничего что неживой! Ничего!

– Ну что ты такое говоришь, Катенька! Я ведь тварь мертвая, лузер, который, померев, проиграл в игре, именуемой «жизнь»…

– Но я всё равно люблю тебя, дядя Федя! Ты – самый добрый! А помнишь, ты мне на конечках разрешил покататься, и я почти покаталась, но дядя Ионыч запретил? Помнишь? Помнишь, жалел меня, когда я испугалась водяного из колодца, жалел и смеялся, говорил «Горемычная ты моя, нету в колодце никакого водяного, помер он три года как…» Помнишь?

– Помню, лапушка.

– Так и какая теперь разница, жив ты или мертв, коли я с тобой поговорить могу? Обнять тебя?

– Так ведь мертвечиной от меня воняет, Катенька…

– Это ничего! Ничего!

Усатый и безусый молча наблюдали за развертыванием человеческой трагедии. Безусый даже перестал нервно ходить.

Девочка повернула заплаканное лицо к конвоирам, закричала:

– Что же вы, дяденьки? За что вы его так? Вы что, не понимаете, почему мертвые разъярились? Да потому что это ваши друзья, родственники, соседи! Мучаются они от вечной боли, к вам за капелькой поддержки и сочувствия приходят, а вы их давай убивать и жарить! Вот и они убивать принялись от такого к ним отношения! Так скажите мне: по-человечески вы поступаете? Нет! Виновны ли мертвые? Виновны, но вы-то виновны в гораздо большей степени! А дядю Федю не троньте! Он никого убивать не станет, у него есть я и дядя Ионыч, мы его в самую трудную минуту поддержим! Дядя Ионыч! Скажи им, умоляю!

Ионыч вышел из тени, подобострастно улыбнулся конвоирам.

– Вы кто? – строго спросил усатый конвоир.

– Ионыч я, простой русский мужик.

Молодой конвоир недоверчиво хмыкнул.

– Ваша девочка? – уточнил усатый.

– Дочурка приемная, – сказал Ионыч. – Умница моя, единственная отрада.

– Светлая девочка, – сказал усатый и положил безусому руку на плечо. – Пошли-ка отсюда, рядовой Лапкин.

– Да как же это, товарищ сержант! – Молодой безусый конвоир расстроенно шмыгал носом. – Неужели в самом деле нарушим приказ и отпустим мертвяка?

– Молодой ты еще, Лапкин, безусый. – Усатый конвоир вздохнул. – Идем, водкой угощу… – Он обернулся, крикнул: – Следите за другом, гражданин Ионыч. И на голову ему что-нибудь набросьте, а то издалека видно язвы и понятно, что он серый.

Ионыч поклонился в ножки:

– Не переживайте, почтенные стражи порядка, сделаю в наилучшем виде.

Конвоиры скрылись за углом. Ионыч мгновенно разогнулся, сплюнул презрительно. Федя обнял его:

– Ионыч, спасибо!

Ионыч оттолкнул мертвого приятеля:

– Ты руки-то не распускай. Смердит от тебя дохлятиной.

– Смердит, – печально согласился сокольничий.

– Лучше поблагодари, что я Катьку тебе на выручку послал, – небрежно заметил Ионыч. – Если б не я, валяться тебе в снегу без башки, а то и без всего остального.

Сокольничий поклонился Ионычу:

– Спасибо, Ионыч. До гроба тебе обязан.

– Шапку где посеял? – спросил Ионыч, задумчиво разглядывая покрытую струпьями Федину макушку. – Ну и урод же ты, Федор!

Сокольничий пожал плечами:

– Уронил шапку, пока бегством спасался.

Ионыч сорвал с Катеньки дырявую шапчонку, натянул Феде на уши. Отошел, осмотрел критически:

– Пойдет. Рожа у тебя покамест не серая, просто бледная, за человека сойдешь.

– А Катенька как без шапочки-то? – спросил сострадательный Федя, оглядывая дрожащую девочкину фигурку. Катенька подняла воротничок повыше, обняла себя и топала на месте, пытаясь согреться. Русые волосы упали на лоб и плечи, кончики волос покрылись седым ледком.

– Ничего, дядя Федя, ничего, – прошептала девочка. – Главное, вы в безопасности. А я уж как-нибудь протяну.

– Вот именно, – сказал Ионыч. – А теперь пойдемте скорее за вездеходом. Надоел мне этот вонючий городишко, в печенках сидит.

– Прав ты, Ионыч, – сказал Федя. – Нечего тут делать: провинция бестолковая, никакого шарму, как в столице, и никакой природной свободы, как в деревне. Да и тарелочку, наверно, пора теплой водичкой полить.

– Давно пора, – согласился Ионыч. – Замерзнет без ухода тарелочка.

Глава шестая

– Папаша, поднимай шлагбаум! – закричал Ионыч, ногой колотя по будке. – За вездеходом хозяева пришли!

Из полосатой черно-желтой будки выглянул дедок. В одной руке он держал чайник с закипевшей водой, в другой – револьвер.

– Ишь, расшумелись, ироды, – пробурчал. – Я уж подумал, серые вернулись.

Мимо проходил патруль, и Ионыч погромче заявил:

– А серых нет уже, папаша, и всё благодаря слаженным действиям наших доблестных войск! – С этими словами Ионыч поклонился патрулю, Катеньку схватил сзади за шею и тоже заставил кланяться, а Федя и без его слов поклонился, чуть на колени не упал. Патруль прошел мимо, на поклон никак не ответил, но было заметно, что бойцы польщены.

Дедок нырнул в будку и спустя мгновение вынырнул с кружкой горячего липового чаю. Отхлебнул, с лукавой улыбкой посмотрел на гостей.

– А чего это вы так рано уезжаете? Неужто смертельная опасность, которую таит в себе форпост человеческой цивилизации, вам не по вкусу? – Было ясно, что дедок не прочь поболтать.

– Что нам по вкусу, а что – нет, это тебе, папаша, знать необязательно, – сказал Ионыч, с тревогой глядя за шлагбаум: какой-то подозрительный тип в неприметном сером пальто вертелся у его вездехода: разглядывал, вынюхивал что-то. – Поднимай шлагбаум!

– Ну коли так, покажьте жетон с нумерацией, – заявил дедок строго. – Иначе ничего я вам не подниму.

– Вчера только машину оставляли; неужели забыл нас?

– Помню или нет, это вам, гражданин, знать необязательно, порядок есть порядок. Предъявите жетон!

– Леший с тобой, – сказал Ионыч и сунул руку в карман шубы. Пусто. Ионыч сунул руку в другой карман: и тут ничего! Ионыча словно студеной водой окатили. Он повернулся к Катеньке:

– Возвращай жетон.

– Какой жетон, дяденька? – побледневшими губами спросила Катенька. Ее волосы побелели от инея, голова словно попала в морозные тиски, и она туго соображала.

– Который ты у меня стащила, паршивка.

– Ничего я не тащила, дядя Ионыч, вот вам крест.

– Не ври!

– Ионыч, может, ты его потерял, жетончик-то? – осторожно поинтересовался Федя. – Оно ведь немудрено, ночь выдалась хлопотная, мог и посеять в спешке.

– Ты бы уж молчал, мертвяк! – рявкнул Ионыч, и Федя со страхом посмотрел на дедка-охранника стоянки, но тот, занятый испитием чая, реплику Ионыча то ли не расслышал, то ли не придал ей значения. Может, решил, что шутка, или, к примеру, кличка у Феди такая – «мертвяк».

Ионыч еще раз проверил все карманы, но жетона не нашел. Со скрежетом зубовным повернулся к дедку:

– Папаша, тут такая незадача: жетон я отдал своей падчерице на сохранение, а она, дуреха, взяла его и посеяла. Может, как-нибудь без жетона обойдемся? – Он подмигнул сторожу.

Дед допил чай, крякнул и, отставив кружку на корытце, прижатое к стенке будки, буркнул:

– Не положено.

– Да как же так… мы ведь и без того пережили за эту ночь столько, сколько иные за жизнь не переживают! – Ионыч сжал кулаки. – Неужели тебе, отжившему свое деду, не жаль нас, несчастных путешественников?

– Не положено, – повторил дед и добавил примиряюще: – А чего спешите-то? Из города всё равно вряд ли уедете, военные на время расследования причин трагедии перекрыли дороги и выпускают из города только в случае крайней необходимости.

– У нас как раз крайняя, – заявил Ионыч. – Да и какая тебе разница, папаша, какая у нас необходимость? Не твоего ума это дело! А ну-ка возвращай вездеход! Или присвоить машину вздумал?!

Дед посуровел и потянулся за револьвером:

– Не положено! – Он замер на полуслове, уставился на Ионыча. – Погоди-ка. Твой вездеход случайно не тот, который с черной звездой на боку?

– Какое тебе дело? – разъярился Ионыч. – Свой вездеход я совершенно честно покупал в Лермонтовке, это всё, что тебе надо знать!

– В Лермонтовке, значит. – Дед снял шапку, задумчиво почесал лысину. Повернулся, громко позвал: – Гражданин Рыбнев! Тут люди пришли, вездеход требуют!

Странный гражданин, что вертелся подле Ионычева вездехода, побежал к шлагбауму, придерживая рукой спадающую меховую шапку. Ионыч заволновался, но бежать не стал: очень подозрительно будет выглядеть.

– Спасибо за содействие, папаша, – сказал Рыбнев, подходя к будке.

– «Папаша-папаша», – буркнул под нос дед, заходя в будку. – У меня имя, между прочим, есть!

Рыбнев усмехнулся. Подошел к шлагбауму, уперся руками:

– Ваш вездеход, уважаемый? – Уточнил: – Тот, что со звездой.

Был он молод, лет тридцати, и имел повышенной колючести взгляд. Рыбнев чем-то напомнил Ионычу покойного Владилена Антуановича.

– А вам какое дело? – Ионыч грубо сплюнул. – Вы хоть знаете, кто я такой? Ионыч я, вот так-то, сударь!

– Рад знакомству, – сказал Рыбнев, доставая из-за пазухи корочку. Раскрыл обитый красным бархатом документ с золотым гербом, небрежно помахал перед носом у Ионыча. – А вот я – майор Рыбнев, федеральная служба дисциплины.

Ионыч чуть в обморок не свалился. «Пропал! Точно пропал!» – мысль билась, как скользкая рыба в сетке.

– Ах, простите, уважаемый майор Рыбнев, не признал в вас государственного человека. – Ионыч противно захихикал. – Да и сами посудите: мало ли какой сброд шатается? Всякому, что ли, отвечать?

– Да, сброда хватает, – сказал Рыбнев. – Так что насчет вездехода? Ваш?

Ионыч замахал руками:

– Нет, что вы! Мой вон тот, маленький да беленький, с березкой на дверце, лермонтовской сборки, а со звездами мы вездеходы не держим, нет у нас таких.

– А в чем проблема? Почему вас не пропускают?

– Вредный старик жетон требует, а жетон падчерица потеряла. – Ионыч развел руками. – Вот такая беда.

Рыбнев прищурил левый глаз; с подозрением посмотрел на Ионыча и прищурил правый. Открыл было рот, чтоб что-то спросить, но тут – большая удача для Ионыча – мимо пробегал румяный от принятой водки дядь Вася с авоськой, полной варено-копченой колбасы и консервированной снеди. Дядь Вася увидел Ионыча, закричал:

– Ионыч, дружище!

Подбежал, похлопал по плечу:

– Ты куда пропал-то?

– Да вот… – Ионыч почесал затылок.

Дядь Вася ему:

– Пошли, – говорит, – бухнем!

А сам, по дыханию понятно, уже на грудь немало принял.

– Прям щас, что ли? – спрашивает Ионыч и на Рыбнева косится.

– А че бы и нет? Али мы не русские люди?

– Ба, да это же сам Арзамас Пилонов! – Рыбнев добродушно рассмеялся. – Давненько не виделись!

«Что еще за Арзамас?» – Ионыч со страхом обернулся, чтоб отыскать взглядом загадочного Пилонова, а потом вспомнил, что так на самом деле кличут дядь Васю.

Дядь Вася почтительно приподнял над головой шапку:

– Прошу прощения, сразу не приметил. Здравия желаю, товарищ майор.

– А, да оставь ты формальности. – Рыбнев поморщился. Кивнул на Ионыча. – Твой знакомец?

– Без малого герой нашего славного города Пушкино! – заявил дядь Вася. – Вчера вечером вместе с самыми отважными гражданами участвовал в обороне детского садика от посягательств серых тварей.

Рыбнев приподнял бровь:

– В самом деле? Уважаю.

– А теперь простите, товарищ майор, но героя мы конфискуем: надо бы выпить за победу и помянуть безвременно ушедших.

– Весело живете, – неопределенно заметил Рыбнев.

– А как еще, мил человек, россиянину жить, когда вокруг одна мертвечина да серость? – удивился дядь Вася. Почесал затылок, спросил: – Может, вы с нами, товарищ майор?

– Извиняюсь, я на службе.

– Понимаю. – Дядь Вася кивнул, не сильно огорченный отказом. Оно и понятно: кто ж любит федеральную службу дисциплины? Да никто почти и не любит, кроме президента и прочих властей; да и они не всегда любят.

– Прощайте, товарищ майор. – Ионыч в ножки поклонился Рыбневу. – Уважу почтенного Арзамаса, может, как раз жетончик отыщу. Дай бог еще свидимся. – Мысленно Ионыч, конечно, надеялся, что видит майора в последний раз.

Дядь Вася обнял Ионыча и, делясь с ним ценами на продовольственные товары, подскочившими в результате зомби-кризиса, повел в направлении веселия и поминок. Федя и Катенька незаметно потянулись за ними. Вдоль дороги толстой змеей ползла, ковыряя снег меховыми лапами, похоронная процессия. Впереди процессии играл на трубе коренастый мужик в потрепанном двубортном костюме и сером пальто, накинутом на плечи. Бабульки в теплых черных платках оплакивали невинно убиенных, важно проплывавших в чреве змеи в наспех обструганных деревянных коробах. Иных жертв серого террора закрыли от постороннего взгляда носовыми платочками и кружевами, чтоб не калечить человеческий разум видом истерзанного тела; других, посимпатичнее, наоборот, напудрили и выставили напоказ, украсив пластмассовыми цветочками. Дядь Вася и Ионыч посторонились, пропуская процессию, стянули шапки. Сокольничий отошел в проулочек, в тень, чтоб не снимать шапку и не шокировать почтенную публику своей мертвячьей сущностью, а на Катеньке шапки и так не было.

– Жестокое зрелище, – прошептал дядь Вася, смахивая украдкой слезу. – Но надо помнить, что умерли люди не зря, а защищая родной город. Помнить надо и двигаться дальше – навстречу светлому будущему.

– Скажи, дядь Вася, – спросил Ионыч, – а отчего они, убиенные то есть, сами в серых не превратились?

– Так, насколько я знаю, мертвяки инициируются только в Снежной Пустыне, а место то загадочное, аномальное: там, говорят, даже один академик инициировался.

– Да почему же только в Снежной Пустыне? – Ионыч удивленно крякнул. – Не только. Вот, к примеру… – Ионыч прикусил язык, вспомнив, что Федю лучше не упоминать.

– Что «к примеру», Ионыч?

– Ничего. – Ионыч почесал затылок. – Перепутал я.

– А вообще, кто этих мертвяков знает. – Дядь Вася покачал головой. – Вот разве позавчера знал кто, что мертвяки в жареном состоянии могут нападать на людей? Никто не знал. А видел кто раньше, как мертвяки после окончательной гибели растекаются в лужицы? Никто не видел, не было такого. Что-то, видно, поменялось в мироустройстве, а мы прошляпили это изменение.

– И кроме одной стихотворной строчки мертвецы раньше ничего не знали; пару слов только, может.

– Ну, это и сейчас так, – заявил дядь Вася.

Ионыч хотел возразить, но снова вспомнил о Феде и буркнул со злостью:

– Наверно, ты прав, дядь Вася.

– Мил человек, знал бы ты, сколько я на своем веку повидал! – самодовольно заявил дядь Вася. – Я всегда прав оказываюсь.

Ионыч едва не пришиб его от злости, но сдержался: заметят еще.

Похоронная процессия взмахнула на прощание хвостом, который состоял из молодых хлопцев, тащивших авоськи с поминальной водкой, свернула за угол и угрюмо поползла дальше на восток, к крестам да могилкам.

– Пошли, Ионыч, – сказал дядь Вася, нахлобучивая шапку на голову.

Рыбнев, который наблюдал за Ионычем, прислонившись к будочке, дождался, когда друзья скроются за поворотом, топнул сапогом и зычно позвал:

– Почтенный Ляпка!

Из будки показался старик-охранник в бушлате.

– Да, товарищ майор?

– Чего это ты бушлат на себя напялил? – удивился Рыбнев.

Дед Ляпка пожал плечами:

– Для солидности. В ходе утреннего эксперимента выяснилось, что заячья шуба оказывает на нарушителей спокойствия меньшее психологическое воздействие, чем бушлат. – И старик приосанился, гордый сказанной сложносочиненной фразой.

Рыбнев засмеялся:

– Не так ты прост, Ляпка, как стараешься показаться. Психолог, етить!

– Да чего уж… – Старик закряхтел, пытаясь скрыть смущение. – При такой работе любой психологом станет. Но – спасибо за комплимент, товарищ майор.

– Давай-ка, дружище Ляпка, липового чаю сообразим на двоих, – предложил Рыбнев. – Надо согреться и обсудить кое-что.

– Пожалте в будочку, – пригласил старик.

Рыбнев зашел в будку. В будке под окошком стоял маленький столик, два колченогих березовых табурета и чугунная печка-буржуйка. На печке стоял чайник, в чайнике булькала вода.

– Скромно живешь, – заметил Рыбнев, усаживаясь на табурет, поближе к печке.

– Да разве мне много надо? – удивился старик, наливая в жестяные кружки чай. – Тепло и ладно.

– А спишь как?

– Сидя у печки, – ответил Ляпка. – Укроюсь пуховым одеялом, из лебяжьего пуха, до самого подбородка, под задницу подоткну и сплю себе. С детства приучен сидя спать; в лежачем положении и не усну, пожалуй. Но это что! Вот мой батя, царство ему небесное, стоя спал. Так, говаривал, я места меньше занимаю и кровати не надо: для семейного бюджета оно полезно. Семейное это у нас.

– А с женщиной твой батя как? – Рыбнев засмеялся. – Уж прости за интимный вопрос.

– Мама у меня знаменитая акробатка была, – гордо ответил Ляпка. – А больше я вам, товарищ майор, на эту тему ничего не скажу: вы, конечно, человек важный, но вопрос слишком личный и к государственным делам отношения не имеет.

– Да я так, из любопытства поинтересовался. Не серчай, почтенный Ляпка.

– Да чего уж там… – буркнул старик, довольный тем, что перед ним извиняется сам майор федеральной службы дисциплины.

Рыбнев подул на кружку, отхлебнул:

– Хорош чаек!

– А сахарину?

– Это не надо, – сказал Рыбнев. – Предпочитаю чистый вкус, без сладких добавок. Где липу-то достаешь?

– У восточной дороги, на дне Махорки у самого берега растет сия водоросль. Я место хорошее знаю, где ее браконьеры не повыдирали еще.

– Махорка – это термальное озеро?

– Так и есть, товарищ майор. У нас тут все озера термальные: хоть всю зиму купаться можно.

– Хорошее у вас место. Если б не засилье серых, можно было бы курорт устроить. Туристы, прибыль. Купил бы себе будочку побольше. – Рыбнев подмигнул старику.

– Если бы не серые. – Старик грустно кивнул. – Среднего сынка похоронил, и внука одного из-за мертвяков проклятых. Старший сынок с женой и внучатами в Лермонтовку уехал, а младший – в Есенине проживает, аспирант в политехническом институте. Ученый он у меня.

– За твоих детей и внуков! – Рыбнев поднял кружку.

– Так, может, водочки?

– На службе нельзя, папаша.

– Правильный вы человек, товарищ майор. Только одна просьба: «папашей» меня больше не зовите, даже в шутку. Не нравится мне это.

– Хорошо, почтенный Ляпка.

– Вот спасибочки.

Рыбнев прищурил левый глаз:

– Так что там насчет вездехода со звездой? Узнал хозяина? Ионыч этот, он?

Ляпка покачал головой:

– Да не помню я, товарищ майор! Старость не радость: память как рваная тряпка стала. Может, он. А может, и не он. Вчера на праздник серости много кто приезжал, разве упомнишь. А потом мертвяки со смертоубийствами учудили – я в будке заперся, револьвер перед собой выставил и от страха трясусь: думал, ночь не переживу. Где уж тут было запоминать.

– Да, ночка тяжелая выдалась. – Рыбнев сочувственно покивал. – А этот Ионыч говорит, что белый вездеход его. Так ли?

Старик снова покачал головой:

– И этого с точностью сказать не могу. – Он бросил со злостью: – А вот пусть жетоны не теряют; без жетона имею полное право не возвращать машину! Мало ли кто, куда и что ставил. Порядок есть порядок!

– Это ты верно подметил, Ляпка. – Рыбнев допил чай, хлопнул себя по коленям, встал: – Что ж, пора мне. Спасибо за угощение, Ляпка, очень у тебя чай вкусный; такого больше нигде не пробовал.

– Чем богаты… – Старик развел руками.

– Вспомнишь что – звони, – напомнил Рыбнев. – Телефон знаешь?

– Знаю, товарищ майор.

– Ну, бывай, – сказал Рыбнев и вышел.