Текст книги "Три года"
Автор книги: Владимир Мастеренко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
Глава 12
Охо-хо...
Пешим иду – думаю, конным – думаю, на воде – думаю, прости Господи, бабу сношаю – думаю, а теперь еще в остроге – тоже думаю.
И как быть? Признаваться али нет?
Когда тащили в поруб – все еще таился, не хотелось вскрывать свое инкогнито, дабы избежать утечки информации, да своим наказал молчать. Середа влиятельный ватаман, думал, он поднимет связи и нас благополучно быстро вытащат.
Но вот почему-то пока еще не вытащили. Может признаться? Так-то я к застенкам привычный: успел побывать и в советской милиции, а потом в украинской и русской. Несмотря на то, что сам в органах работал. Даже у румын и немцев отметился. Но как князю что-то уж совсем не комильфо чалиться.
И с наказаниями сейчас совсем невесело. Отрубят нахрен руку, а может и всю голову за насилие над торговыми партнерами – с новгородских станется.
Оглянулся и невесело хмыкнул.
Да и условия здесь, скажем так, неважнецкие.
Глубокая яма, на дне грязь пополам с нечистотами по щиколотку, сверху деревянная решетка. Комфорт, ептыть. Хорошо, что в колодки еще не забили.
– Поднимай вятских... – сверху донесся начальственный басок.
Решетка со скрипом поднялась, вниз упала корявая лестница.
– Живо, живо! – скомандовал охранник. – Ужо вам сейчас правеж устроят! Здесь вам не Вятка, босяки. Ишь что удумали, уважаемых людей бить. Немцы кричат, выдать вас...
Мы по очереди поднялись. Моросил мелкий противный дождик, земля раскисла, дюжие охранники недобро пялились, поигрывая дубинами, а какой-то мужичок ладил колодки, видимо для нас. Парадиз, мать его ети...
– Ах ты харя! – ко мне подскочил пухлый коротыш в поддевке, с чернильницей и связкой ключей на поясе. – Ты хучь знаешь, на кого руку поднял?
И замахнулся, но ударить не успел – Вакула с размаха саданул его по морде так, что тот проскользил на заднице по грязи добрых пару метров.
И тут же пронзительно завопил, держась за щеку:
– Бей, иродов! Коли, татей! Убивцы...
Стражники вскинули наизготовку копья и начали нас окружать.
– Что, где? Кого притащили? – во двор галопом вылетел дородный мужик в нарядном кафтане с переплетами. – Где князь?
– Какой князь? – ошарашенно пролепетал писарь. – Откудой у нас князь, Пров Никитич?
– Аа-а-а! – заорал дородный и пнул пухлого сапогом. – Тама народ поднялся, кричат что мы кафоликам продались, а вятского князя, заступившегося за православных в поруб утащили. Немецкую слободу жечь собрались! Словенские и Плотненские концы поднялись!
– Вятские есть, те что немцев побили, а князя нет... – пухлый отчаянно затряс башкой. –Какой такой князь?
Дородный быстро провел по нам взглядом, остановил его на мне, зажмурился, а потом как подкошенный рухнул на колени и ткнулся лбом в грязюку.
– Матерь божья, богородица, помилуй мя! – писарь быстро закрестился, громко испортил воздух и вырубился, видимо от избытка чувств.
– Милостивец... – дородный пополз на коленях ко мне. – Не гневайся...
Но не дополз, брякнули ворота и в острог ввалилась целая толпа важных бородатых мужиков в возрасте с многочисленным сопровождением, которых я опознал как полный комплект новгородских посадников. А еще среди них я заметил высокого широкоплечего старика с клюкой в руках и рясе – скорее всего, исполняющего обязанности новгородского архиепископа Евфимия.
Явившиеся не лебезили, на колени не падали, но, судя по злым, зело охреневшим рожам, эти мучительно гадали, как выйти из сложившегося положения.
– Заигрались, мошну свою прежде веры жалуете... – мрачно проскрипел старец в рясе. – Забыли веру, с кафоликами вошкаетесь, на народ не оглядываетесь. Народ-то я угомоню, а тут не моего ума дела, сами решайте...
Монах резко развернулся и ушел, успев едва заметно кивнуть мне.
Повисла тишина, сквозь которую было отчетливо слышно, как щелкает от ужаса зубами писарь, так и сидя в грязи. А еще, за забором нарастал с каждой секундой гневный людской рев.
Я молчал, они молчали. Наконец прозвучала резкая команда:
– Этих в поруб!
Администрацию тюрьмы вместе со стражниками тут же похватали и столкнули в ямы.
Посадники переглянулись, один из них, статный, мордатый старик, шагнул вперед.
– Княже...
Я не ответил, криво ухмыльнулся и молча пошел мимо посадников из острога через ворота, товарищи потянулись за мной.
– Княже!!! – улица встретила меня радостным ревом. – Милостивец, защитник православных! Скажи свое слово! Скажи!
Я поколебался мгновение, потом широко и истово перекрестился и крикнул:
– Славна вера православная во веки веков!!!
Плеснулся радостный рев.
– Ну будя, будя! – рядом со мной неожиданно появился Евфимий. – Видали? Вот ваш Дмитрий Юрьевич, на месте, а кафоликов укротим, не сумлевайтесь. Расходись...
Грянули призывы жечь Немецкий двор, да грабить иноземных купцов, но их заглушили согласные с архиепископом, невидимые заводилы быстро смуту прекратили. А еще, я сообразил, что мои «подвиги» снова приукрасили, выходило, что князюшка выступил защитником православной веры, на которую посягали еретические кафолики.
А дальше меня прямо на руках отнесли во двор к Середе.
– Милостивец... – старый ушкуйник пал на колени и ткнулся лбом в пол. – Не гневайся, что медлил, надо было дело толком сладить...
Я понял, что ситуацией умело воспользовались, чтобы пошатать местную власть, сменить расстановку сил на политической арене и, возможно, укрепить слабую московскую партию. Но гневаться не спешил, делов-то, получил по спине копейным древком, да посидел чутка в порубе. С меня станется, не привыкать. А все что на пользу Руси и мне на пользу.
– Все правильно сделал, – я его поднял с пола. – А теперь вели истопить баньку, да на стол накрыть и пошли за моим облачением на струг. Скоро ходоки заявятся мира просить...
Уже в бане, Минай и Прокоп одобрительно ворчали, охлестывая меня вениками:
– Эх, ладно ты придумал княже, как есть, ладно, а мы дурни думали, что ты просто захотел немцу морду набить. А тут вишь как... с дальней задумкой ты устроил. Ох, изряден умом, не зря тебя к нам взяли. Токмо не продешеви, возьми изрядно за урон со сквалыг!
Признаваться в том, что все случайно получилось, я не стал. Пусть себе думают, но действительно хорошо сладилось. А теперь надо соображать, что с посадников за обиду стрясти. И с немцев тоже, дабы неповадно было. Может показаться, что много не стрясешь и что персона я невеликая. Но на самом деле все совсем наоборот, новгородские влипли в жуткие неприятности.
Я князь Вятский, а с Вятки в Новгород идет сплошной поток пушнины, за которую новгородцы торгуют с ганзейскими – перекрой поток – большей части торговли конец. Мало того, я сын князя Галичского, можно сказать наследник, а Галич граничит с Новгородом, тоже важный торговый партнер, а еще сторонник против московских. А еще, Шемяка родич и крестный брат Великого князя Московского, Василия Дмитриевича, тот который подписал с ним мирный договор и ради сохранения этого договора, Василь порвет любого, особенно новгородцев, на который давно точит зуб. И посадники все это прекрасно понимают. И будут стараться любой ценой загладить вину.
– Почему не взял с собой?! – Зарина больно меня ущипнула, помогая одеваться.
– В поруб?
– Злой ты, – обиделась аланка. – Я без тебя как без сердца. Скучаю, ведь!
Я ее приобнял:
– Хватит кукситься. Идем, там уже ходоки копытами стучат, откупаться хотят.
Посадники уже присылали гонцов, с предложением переехать на жительство в более достойное место, но их послали в ответ. Тогда новгородские пришли сами мириться.
Вышел горницу весь из себя: парчовый кафтан, алая шапка с соболиной опушкой, алые сафьяновые сапоги, алый атласный кушак, сабелька в серебре на поясе, морда недовольная, злая и властная – вылитый князь-батюшка, надежа и милостивец.
И сел на стул в красном углу, под иконами. Зарина стала за левым плечом, Вакула за правым. Аланка тоже в парчовом платье в цвет моего кафтана, покрывало на голове скреплено серебряным обручем с каменьями, лицо мрачное, похоронное – что та вампирша. Рожа у стремянного зверская, что у того медведя-шатуна. Приличествующий антураж создают, умницы.
Слуги тут же принесли стол с яствами на богатой посуде и поставили предо мной. Остальные выстроились вдоль стен. Прокоп еще пригласил выборных из несогласных с общей политикой Новгорода районов, чтобы своими глазами увидели, как князь, надежа православных, зарвавшихся на место ставит.
– Зови...
Первым вошел архиепископ Евфимий. Пришлось вставать, просить благословения – сейчас перед церковниками такого ранга даже князья шапки ломят. Опять же, я здесь выступаю как защитник православных, так что надо исполнять все по правилам.
– Я тут посижу, сын мой, – скромно заявил монах, пристраиваясь на лавку рядом с моим столом. – Послушаю, а ты сам ряд веди с посадниками.
Я подивился хитрости и уму Евфимия. Спор-то по-любому миром закончится, но посадники, увидев архиепископа прежде себя рядом со мной, поймут, что без него у них со мной не сладилось бы. И станут обязанными за миротворство. А он напомнит, обязательно напомнит. Да, уж, учиться и учиться мне еще.
Дальше вошли посадники в полном комплекте, числом шесть, по одному от каждого района, именуемых в Новгороде почему-то «концами».
Иван Лукиныч, именуемый Щокой, Офонас Евстафьевич, он же Груз, Михайло Мотурицын, Игнат Игнатович, по прозвищу Паля, то бишь Кол, Фома Есифович, да Евграф Фомич Царько – самый молодой из всех – стройный и смазливый молодец, лет сорока возрастом, чем-то смахивающий на Алешу Поповича с картины Васнецова.
Поясно поклонились:
– Исполать тебе княже, Дмитрий Юрьевич!
И с места в карьер зашли с козырей – их люди сразу стали заносить дары. И сразу по русскому обычаю называли цену – чтобы получатель понимал степень уважения.
Натащили до хрена чего, тут и сабли с доспехом зерцальным и охотничьи рогатины, ларец жемчуга, крест золотой нательный и прочая, и прочая. Посадники не поскупились, надарив не меньше чем на триста рублей, огромнейшие деньги по нынешним временам. И тем самым выдав себя, то есть признав свою вину.
Я молчал, ждал момента, чтобы сделать свой ход и когда стали звать во двор смотреть подаренного аргамака, тихо и спокойно поинтересовался:
– Откупиться, значит, хотите?
– Есть вина на нас, – с достоинством ответил Мотурицын, седой, важный старик, чем-то смахивающий на Деда Мороза. – Недосмотрели за людишками своими, но ты не сомлевайся – покараем дабы неповадно было. Не гневайся княже, мы со всем уважением. Ежели бы ты объявился сразу, встретили бы как положено, со всем почтением...
– А зачем мне объявляться?
– Ну как... – растерялся посадник.
– Значит, ежели князь – то со всем почтением, а ежели простой люд, так сразу рубаху рвать и в поруб тащить, за то, что перед немцем шапку не снял? – я сделал долгую паузу. – Тут мне надежные людишки шепнули, что у вас неладное творится: веру православную ущемляют, немцы силу взяли, а простому народу от них великая обида идет. Что вы о мошне своей больше веры заботитесь, что погрязли в стяжательстве и собрались град свой на откуп кафоликам отдать. С Жигимондом и Ягайлой шашни водите, увещеваниям пастырей не внемлете. Вот я и решил сам глянуть, можыть врут людишки-то? Не поверил ведь сразу...
Архиепископ сурово кивнул: мол, все правда, увещеваниям не внемлют!
– Княже! – вскинулись посадники.
– Но не врали людишки! – с каменной мордой рявкнул я, перебивая. – Не врали! Меня самого за то, что укротил зарвавшегося еретика кафолического тут же в поруб стащили! И что же мне теперь делать? Принять дары, да закрыть глаза на поругание веры православной?
– Сие навет злодейский! – твердо бросил Мотурицын. – Не предавали мы веры православной! И не предадим... – он широко перекрестился. – А за недосмотр наш прости! Что присоветуешь – сделаем.
Остальные активно закивали и тоже стали осенять себя крестными знамениями.
– Я что князь ваш, чтобы советовать? – ехидненько заметил я. – Вы сами себе хозяева, а хозяин на своем дворе свои порядки ставит. Не надь мне ваших даров. За поругание чести княжеской, так уж и быть, прощаю. Господь прощал и нам велел. А за остальное... тут уж не обессудьте, веру и народ в обиду не дам и ваше подложное раскаяние не поможет...
– Не грози, княже... – сухо бросил Щока. – Пуганные мы. Надо дело миром решать, а не лаяться, сие не только нам, но и тебе надобно...
В контексте его слов четко прозвучало: а что ты нам сделаешь?
– А я еще не грозил, – спокойно ответил я. – А о словах моих вспомнишь, когда в каждой церкви на Руси будут вам анафему читать. Вспомнишь, когда ваши купцы не смогут пересечь черты новгородской, вспомнишь, когда с Вятки к вам пушная рухлядь перестанет идти, с Галича соль, а с Москвы хлебный товар. Мне продолжать или сами поймете, что это еще не все?
По злым и ошарашенным лицам посадников было видно, что они явно не ожидали от пацана такой отповеди.
– Княже... – в разговор неожиданно влез Евфимий, видимо решив отыграть свою миротворческую роль. – Ущемления веры не будет, твердо я тебе обещаю. Но даже худой мир лучше войны. Надо решать. Уважь меня. старца...
– Решать? – недобро протянул я, скользнув взглядом по посадникам.
– Все решим! – горячо и твердо пообещал Мотурицын. – А с ганзейскими сам говорить будешь, оне уже просятся, а мы подсобим...
– Тогда пошли, поговорим наедине... – я встал и вышел в соседнюю комнату. Посадники как привязанные потопали за мной.
А вот там, пошел совсем другой разговор.
– Ну? Как до жизни такой дошли?
– Знаем мы, зачем на Новгород ты пришел, княже... – зло буркнул Щока.
Я особо не удивился. Как не старайся, утечка должна была случиться. И был готов к этому.
– И что с того, что знаешь?
– К тому, что понимаю, к чему ведешь!
Я усмехнулся:
– Было бы худо, если бы не понимал. Я у вас что-то просил? Вы сами подставились – теперь отгребайте.
– Такие дела, – мягко заметил Мотурицын, – надо было прежде с нами решать. Нешто не пособили бы?
– Пособили? Вы спите и видите, как под Жигимонта и Ягайлу упасть. Я и так своего крестового брата великого князя сдерживаю, ибо вы как кость в горле Москве. Ладно токмо за кошель свой радеете, но с латинянами якшаться? Видать надобно пыл поумерить в вашей защите...
Наседал на них, наседал, а потом посадники взмолились, мол, давай уже что-то решать.
Ну и решили, чего уж тут.
В общем, вышло так, что посадники обещались мне почитай всю экспедицию оплатить: частью деньгами, частью провизией и снаряжением. И разрешили открыто набрать новгородских охотников в войско. Но официально город свою рать мне не дал. А еще выторговал обещание стать их лоббистом, то бишь защитником пред Василием Московским. А в завершение ряда я вытребовал с них два десятка ручниц со стен.
Вот так и решился вопрос с Новгородом. Умею дожать, что есть, то есть.
Но потом еще пришлось толковать с ганзейскими. Их я вообще решил ободрать как липку, ибо нехрен борзеть.
Немцы очень быстро дали себя ошкурить, хотя сразу даже пытались стребовать за проткнутую задницу и пугали прекращением торговли.
К слову, битый мной персонаж оказался племянником их олдермена, главы ганзейской общины в Новгороде, Карла Бергена. Толстенького, лысого как яйцо мужичка. На удивление адекватного и неплохо болтавшего по-русски. А еще он оказался родом из Ростоке, того самого города, откуда меня зафитилило в средневековые ебеня. Что меня несколько растрогало, и я даже почти не орал на немцев.
– Вы сами наказали моего племянника, – кланялся Берген. – Неоправданно жестоко наказали. Нам еще придется тратиться на лекаря. Простите, господин, но я не понимаю, что еще...
– Неоправданно жестоко? Что бы с ним сделали, если бы он попытался столкнуть в грязь курфюрста? – ласково поинтересовался я.
Олдермен побледнел.
– Но вы... он же вас не опознал...
– Это что-то меняет? Вы здесь в гостях, а не дома. Хорошо, тогда мне придется приказать отрубить ему руку за поругание чести. В таком случае, все обвинения с вас будут сняты.
У Бергена затряслись губы.
– Но тогда... тогда мы будем вынуждены свернуть торговлю, что не в ваших интересах.
– Видимо вы не понимаете... – я с сожалением вздохнул. – Есть у нас пословица, свято место пустым не бывает. Вы уйдете – придут другие. Помнится, мой брат задумывал разрешить вам открывать торговые фактории в Москве и других городах. Жаль, теперь не сладится...
После этого заявления разговор сразу пошел на лад – расширением торговли немчура очень заинтересовалась.
В общем, по итогу, Ганза тоже фактически профинансировала мне поход в Литовское княжество – на это дело я содрал с них две тысячи ливонских шиллингов, именуемых на Руси шелягами. А еще, предварительно договорился о поставке в обход ограничений железа и меди, правда в изделиях и монете. Но сей момент отдал на решение своему коллеге Василию, о чем немедленно и отписал ему. Сам-то я больше повоевать, а он хозяйственник, ему и карты в руки.
В общем, нормально вышло. Хотелось больше, гораздо больше, но, увы, я и так содрал с посадников по максимуму. А помимо этого, обзавелся среди местного народа славой защитника православных – что очень важно. И эту партию я еще сыграю.
А секретность? В задницу секретность. Пусть Сигизмунд и Ягайло будут знать, что я собираюсь к Свидригайле. Значит буду петлять с временем похода и маршрутом.
Глава 13
– На кого же ты меня бросаешь, ирод?!! Люди добрые, гляньте... – статная и румяная молодуха замахнулась на могучего бородача. – Что же это творится такое...
Тот от нее шарахнулся и торопливо забасил писарю, который записывал охотников:
– Желаю, значитца, положить живот за веру православную, пишите скорее, уже мочи нет, заела в конец...
– Что? – разъяренно взвизгнула молодуха. – Креста на тебе нет ирод, таперича наплачешься у меня. А ну подь сюды, вахлак!
Публика разом весело заржала:
– Беги, Ванька, беги, пока не поздно...
– Не убежит, Марфа его везде достанет...
– Хватай его Марефа, хватай, видать по бабам собрался...
– А ну наподдай, гультяю...
– Не пушшу!!! – взвыла молодуха и намертво вцепилась в рубаху бородача.
– Отстань, стыдно же, отстань дура... – увещевающе забормотал Иван. – Стыдно же, люди глядят. Какие бабы, етить в кочерыжку? Токмо ты мне люба...
– Стыдно у кого видно! Ничего не знаю! Знаю куда и зачем собрался. У тебя токмо бабы на умен... – Марфа яростно погрозила ему кулаком, а потом вдруг упала предо мной на колени и залилась слезами. – Князь-батюшка, ты хоть ему скажи, куда ему воевать...
– Это Ванька Дубина, – шепнул мне Прокоп. – Добрый, работящий и справный молодец, к воинскому делу способный. Токмо жонка его Марефа, сущая змея, страсть ревнивая, продыху мужику не дает. А он любит ее и жалеет. Такой он в домашних делах, смирный. Она его пилит, а он молчит. Но видать совсем достала.
Я немного поразмыслил, решил пожалеть парня и приказал писарю:
– Пиши раба божьего Ивана в ратники, а твое дело, жонка, мужа с ратных трудов ждать.
Иван просиял, облегченно перекрестился и поясно мне поклонился.
Марфа взвыла и кинулась мужу на шею:
– Ежели по бабам будешь шастать, проклятущий, домой не вертайся, у-у-у, постылый...
– Да что ты Марфушка, не в жисть... – обрадованно забубнил бородач. – Токмо ты мне люба...
Я невольно улыбнулся, вспомнив эту сценку.
Новгородские люди на удивление горячо восприняли призыв записываться в ратники. Отлично сработал с идеологической подоплекой архиепископ Евфимий, да и моя слава защитника православных помогла. А вот ватаманы подкачали – на словах у них гладко выходило, а как пришло дело – они смогли выставить всего семь сотен личного состава. На за счет охотников я все-таки добрал с Новгорода тысячу.
Вятка сработала как надо – прислала больше десяти сотен ратников.
Еще пять сотен собрал отец – да еще какие пять сотен! Как на подбор, отлично экипированных профессионалов своего дела, прошедших не одну рать.
Коллега Василь Московский прислал меньше всех – всего четыре сотни, но тоже отборных воев, во главе с своим молодым воеводой Федором Пестрым, а еще он очень помог со снаряжением, фуражом и провизией. Только кольчуг прислал три телеги.
По итогу собралось около трех тысяч бойцов, из которых больше половины составляла конница. Да при шести десятках ручниц – жутко архаичных огнестрельных стрелядл. И обоз немалый, мать его за ногу – посадники свое слово исполнили.
По нынешним временам солидное войско, с которым уже можно было решать большинство задач.
Правда пока дело дошло до самого похода я чуть не рехнулся от забот. Это вам не взводом или даже ротой командовать. Всю эту ораву надо чем-то накормить и где-то разместить, а еще свести в полки, да наладить боевое взаимодействие. Вымотался – жуть, даже похудел.
Ни о каком прогрессорстве в военном деле речь даже не шла – просто не было ни времени, ни возможностей. Я только артиллерию разместил на возах, ручницы попарно на каждой телеге, да организовал огнеметную команду с «греческим» огнем – вот и все прогрессорство. И еще вместо «каменного дроба» для ручниц ввел свинцовую рубленную картечь. Да брабантец наскоро подготовил пикинеров некоторое количество.
Вдобавок ко всем хлопотам пришлось решать с командованием. Из меня-то, несмотря на неплохую теоретическую базу, воевода примерно такой же, как из козы барабанщица, даже хуже. Да, командовал взводом и ротой в свое время, но здесь совсем все другое. Знания самого Шемяки остались при мне, но и ему катастрофически не хватало опыта руководства большими подразделениями. Беда сплошная.
Искал-искал себе опытного воеводу, но так и не нашел, и решил полагаться на общие советы командиров всех подразделений.
Вот честно, ничего хорошего из врожденного пессимизма от предстоящей экспедиции не ждал, но как уже не раз говорил – отказываться уже было поздно.
А тут еще пришло известие, что осиротел я. Не стало брата старшего, а чуть позже и отца. Васька опять нарвался, а отца отравила матушка Василия Московского. Васька – да и хрен бы с ним – не было меж нами лада, не воспринимал я его как брата, а вот отец... с отцом все по-другому. Его я принял очень близко, несмотря на то, что был отцом не мне, а Шемяке.
Признаюсь, подозревал недоброе со стороны коллеги, но поразмыслив решил, что ему уж вовсе не к чему. Да и свидетельства на его мать были железные.
Так и стал я князем Галицким, пока еще формально, но после похода все оформится официально – а пока за княжеством будет присматривать младший брат, да Василий поддержит ежели кому в голову взбредет власть захватить.
Некстати все случилось, ох, некстати, но как всегда говорю – поздно трепыхаться.
В общем, как только осенняя распутица сошла – мы выступили.
Большую часть войска, всех пеших и часть конных, я отправил в Литовское княжество к Витебску водным путем по речке Ловати еще до того, как лед стал, а сам во главе полторы тысячи конницы рванул пешим путем через Изборск в направлении Вилькомира. Прошел по краю Орденских земель и вперся в самую что ни на есть настоящую Литву. Рассчитывал по пути разжиться фуражом и провиантом, да погромить гарнизоны Сигизмунда, а к тому времени, как он спохватится, уйти в сторону Витебска, где квартировал Свидригайло и соединится со своими.
С ним предварительно списался и получил на сей маневр одобрение. Князь сам готовил поход на Кейстутовича и ему было выгодно, чтобы он отвлекся на меня.
А еще, он пообещал, что попробует договориться с Тевтонским орденом, чтобы они прислали мне на помощь своей отряд.
Но не суть – зашли лихо, никакого особого сопротивления не встретили – видимо Жигимонт и его присные ну никак не ожидали, что со стороны Изборска, да еще зимой, его атакуют. Или просто не успели среагировать.
Первый более-менее крупный по нынешним временам населенный пункт с мудреным названием Оникшты взяли изгоном, горожане даже ворота затворить не успели. Немногих удумавших сопротивляться посекли, а с остальными никаких проблем не возникло. Население, сплошь католики, даже не думало противиться, прекрасно понимая, что ни к чему хорошему это не приведет.
– Помилуйте, великородный господин! – городской войт бухнулся на колени. – Христом молю! Наши жизни в ваших руках, не трогайте людишек, а что потребуете выдадим, токмо скажите. Не жгите город, Христа ради! А на постой ко мне пожалуйте...
Говорил он на русском очень коряво, но вполне понятно.
– Взяли обоз о двадцати возах! – ко мне подошел Федор Пестрый, воевода московского полка. – Мука, овес, рожь и много всякого такого. Рыбного и мясного припасу тоже хватает. Добрый хабар!!!
Я перевел взгляд на городского голову.
– Собирали, собирали, – быстро закивал тот. – В Вильно собирали. Давеча прибыл тудой круль польский Владислав Ягеллон дабы признать князя Кейстутовича великим князем, вот к прибытию и собирали, токмо чутка не успели. Князь приказал досрочно все подати собрать.
– Круль Ягайло? – я озадачился. – И когда прибыл?
– Дык, весть была вроде что три дня назад. А может чуть больше, увы, точно не ведаю. К нам новости с Вильно долго идут.
Я обернулся к командирам.
– Ратников разместить и накормить, ворота, стены и обоз под охрану, выслать по дорогам дозоры, а местных людишек живота не лишать без нужды – токмо грабить, но с щадением и разумением. Баб валять только по согласию. Слышали? Повторять не буду. Головами ответите. Опосля как сладите, ко мне, рядить будем.
И пошел к избе головы – перекусить, да думу думать. Круль Ягайло на Литве – это очень интересно, просто очень...
Неожиданно позади раздался утробный рык, очень смахивающий на медвежий рев.
– Вскую шаташася языцы, и людие поучишася тщетны-ы-ы-ым!!!
– Что за нахрен?.. – я обернулся и узрел длинного и патлатого мужика в драной рясе с огромным крестом в руках.
Носатый и смуглый, босой, грязный и ободранный, мордой он удивительно смахивал на Гришку Распутина, держал тяжеленный крест на вытянутых руках и торжественно шел ко мне, истово ревя псалмы.
В глазах горел диковатый фанатичный огонь, правая скула синела шикарным фингалом, а местные шарахались от него как от прокаженного.
– Господи Боже мой, на Тя уповах, спаси мя от всех гонящих мя и избави мя-я-яяя...
– Во, бля!.. – восхитился Вакула. – Ревет-то аки зверь лесной...
– Прощелыга, сквалыжник и вор! – украдкой наябедничал «мэр». – Тать и скапыжник! Осквернил дочку корчмаря и самому корчмарю нос своротил. Посадили его в поруб, так он решетку сломал и ушел, прихватив бочонок пива. Гони его, княже, а лучше прикажи повесить...
– Прямо на загляденье, – улыбнулась Зарина. – Эдакий прощелыга лукавый. Присмотрись, княже, может быть полезным.
– Куда прешь! – Ратники было ринулись к мужику останавливать, но я приказал пропустить.
– Кто такой?
– Ипатий! – с достоинством заявил мужик. – Человек духовного звания!
Какого такого звания он почему-то не пояснил.
– И чего хочешь, человек духовного звания?
– Воинство православное окормлять, супротив еретиков кафолических! – Ипатий гулко кашлянул и густо шибая перегаром, опять заревел псалом. – Блаженъ мужъ, иже не иде на советъ нечестивыхъ, и на пути грешныхъ не ста, и на седалищи губителей не сяде-е-ее!!! Силу в себе чувствую, Господом даденую!
Я улыбнулся и приказал:
– Похмелите и накормите. И одежку какую-нить подберите.
– Одежа не требуется! – возразил Ипатий. – Меня Господь греет...
– Нет так нет, – я хмыкнул, потерял «скапыжника» из виду и пошел в дом.
Тяпнул чарку, поднесенную отроком, закусил квашенной капусточкой и снова задумался.
Ну вот... первый городок благополучно взяли. А точнее, не городок, а поселочек, но тоже приятно. Опять же, почитай, без потерь, да обоз знатный затрофеили, что весьма пользительно – ведь и кони, и люди – все жрать хотят. У воеводы в первую очередь голова болит о прокорме.
Теперь надо думать, что делать дальше. А вырисовывается всего два варианта. Первый – сделать из Оникшты опорный пункт и посылать отряды по окрестностям, подметая все полезное, а уже потом свалить на Витебск. И второй – идти дальше, пока Жигимонт не спохватился – устроить эдакий молодецкий рейд по тылам. Понятно дело, что Сигизмунд Кейстутович очень скоро все узнает и пошлет рать на нас, но это дело не быстрое: пока соберет, пока организует – мы успеем натворить дел и благополучно ускользнуть.
Я даже усмехнулся от такой наглой задумки.
Понятное дело, рисково, можно нарваться, но при удачном стечении обстоятельств игра будет стоить того.
Расстелил примитивную карту на столе и принялся водить по ней пальцем, прикидывая возможный маршрут рейда.
Понемногу мысли свернули на Ягайлу, то бишь на Владислава Ягеллона короля Польши.
Звучит для современного человека довольно странно, но он родной брат Свидригайле и одновременно злейший враг, а еще союзник Сигизмунда Кейстутовича против братца. А Сигизмунд в свою очередь двоюродный брат Свидригайле. Но сейчас подобное в порядке вещей, родственные связи ничто, брат идет на брата, а сын на отца – наше семейство пример.
Древний хрен, где-то сейчас под восемьдесят ему, этот пшек еше деду Шемяки, Дмитрию Донскому знатно кровь портил. В свое время Владислав Ягеллон в числе прочих собирался к Мамаю, выступить с ним заодно, но вовремя не добрался к месту, ордынцев уже успели нагнуть. Тогда Ягайло принялся грабить обозы с ранеными возвращавшегося после битвы московского войска.
Сильный, хитрый и идейный враг, такого извести – почитай сразу компанию наполовину выиграть. Ляхи начнут чубы драть за престол и им станет не до Свидригайлы. А без пшеков Жигимонт мало что стоит.
– Попробовать тебя, суку, польскую, перенять, когда будешь домой ехать из Вильно? – вслух подумал я.
Но быстро выбросил мысль из головы. Да, вышел бы знатный трофей, но далеко и опасно, можно так влететь, что костей не соберешь. Опять же, Сигизмунд не дурак, постарается главного союзника уберечь. Как ни крути, силенок у меня маловато. Как уже говорил, Свидригайло обещался договорится с Тевтонским орденом, но договорился или нет, пока сие неизвестно. И вряд ли в ближайшее время станет ясно. Гребанные средневековые ебеня, ни раций, ни телефонов, токмо гонцы и голубиная почта.
– Отведай, милый... – Зарина аккуратно сдвинула карту и поставила предо мной миску с кулешом и плошку с квашенной капустой. – Под моим присмотром варили, на гусятине. – Она села напротив и строго на меня посмотрела. – Совсем с лица сошел, мне плакать хочется...
Я погладил ее по руке.
– Главное кости, а мясо нарастет. Ты сама-то ела? Ась?
– Ела, ела, – отмахнулась аланка. – Ешь! Налить еще чарочку?
Я запустил ложку в миску, но услышав шум со двора, приоткрыл окошко и увидел, как московский воевода старательно охаживал плетью какого-то своего ратника.
Про себя улыбнулся и одобрил. С солдатом как? Без пиздюлей, как без пряников. Чуть не досмотрел – жди беды. Далеко пойдет Пестрый, несмотря на молодость воевода толковый, с мозгами у него все в порядке и на подъем легкий, да в подчинении беспроблемный – на лету схватывает.
