Текст книги "Не прячьтесь от дождя"

Автор книги: Владимир Солоухин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Между тем «Спартак» рассказывал небезынтересные вещи. Сначала он рассказал гостям, что такое Трифон зарезан, по имени которого называется заведение. Оказалось, что так называется ранний весенний праздник виноградарей. Трифон, значит, считался у них покровителем виноградарства. Праздновали Трифона в феврале. В этот день виноградари выходили на свои виноградники и начинали подрезать лозы. Что-то вроде первой борозды применительно к хлебопашеству. Ну, отсюда и Трифон зарезан. Свои действия виноградари сопровождали определенным ритуалом. Зажигали около лозы свечку, укрепив ее в земле, лили в землю вино. Тут же Спартак (по странному совпадению, именно так и звали болгарина) рассказал забавную историю, связанную с этим же Трифоном зарезаном. В бурные дни сорок четвертого года, когда менялась не просто власть, но и все государственное, социальное устройство, было много и неразберихи. Не все сразу встало на свои места… Одному болгарину досталась в руки замечательная большая картина, изображающая ритуал виноградарей в день Трифона зарезана. Крестьяне – отец и сын – на своем весеннем винограднике установили свечу под лозой и льют в землю вино. Обладатель картины захотел ее продать и понес в музей. В музее картина понравилась, но они побоялись ее купить, потому что изображена горящая свеча, религиозный мотив, а это не в духе нового времени. Тогда владелец картины стал обращаться к художникам, то к одному, то к другому, чтобы те грамотно, профессионально убрали с холста свечу, то есть записали ее. Но ни у одного художника не поднялась кисть на такое святотатство… Кажется, картину в конце концов купило какое-то посольство, не боящееся горящей свечи. Теперь-то, конечно, любой музей почел бы за счастье… Но тогда, как видите, случались такие курьезы.

Все это было забавно, но смутное беспокойство и недовольство начали возникать в душе у Николая Николаевича. Нельзя было равняться его простоватому да и не молодому уже лицу с откованным из бронзы, прямоносым, прямо-таки неправдоподобно красивым лицом Спартака. Яна как воззрилась на это лицо, так и не отводила уж глаз. Как ни старался Николай Николаевич переменить и переключить на себя зеленые глаза Яны, ничего у него не получалось. Как загипнотизированная, завороженная, вот именно как кролик перед удавом, женщина не могла уж посмотреть ни вправо, ни влево. Она словно бы чувствовала свою вину и под настойчивым, а потом и сердитым, обиженным, грозящим взглядом Николая Николаевича все же взглядывала и на него, но только на мгновенье, а потом, бессильная противостоять, опять глядела на Спартака.

В конце концов Николая Николаевича возмутила эта их игра в гляделки, и он даже в сердцах подумал, не встать ли и не уйти ли (черт с ними, пусть они тут сидят, вцепившись друг в друга), но и уйти было нельзя. Все же он пригласил даму в ресторан и должен хотя бы расплатиться за ужин.

Вечер для Николая Николаевича был испорчен. Хотели после джина идти в ночной бар, в дансинг, а вместо этого, как только вышли на шоссе, так и стал Николай Николаевич ловить попутную машину до дома. О том, чтобы идти теперь сорок минут пешком, не могло быть и речи. Скрыть свое дурное настроение, свою раздраженность Николай Николаевич не сумел бы, а упрекать Яну, тем более ссориться с ней – получилось бы как-то по-детски. Да и какое, собственно говоря, он имел право запретить ей смотреть на кого она хочет и как хочет. Нет, скорее доехать до дому, разойтись как ни в чем не бывало, и – конец, край. Не замечать ее, не видеть, не разговаривать. Конец эпизода – как говорит современная молодежь… «Поезд ушел».

Одна из машин притормозила, и через несколько минут они были дома. «Спокойной ночи». – «Спокойной ночи». И вот он опять один в своих апартаментах. Действительно – конец эпизода.

…Николай Николаевич не ждал от себя такой яростной вспышки ревности. Подумаешь, знакомство в доме отдыха… Но и она хороша. Мало ли что Спартак и бронзовое лицо. Все же она пришла с ним, с Николаем Николаевичем, согласилась пойти с ним, и, значит, накладывало это на нее какие-никакие этические обязанности, чтобы не бросаться на первого встречного. Надо было высказать ей все это. Напрасно так скоро разошлись. Да и не уснуть теперь все равно.

Николай Николаевич вышел опять в лунную ночь. Немедленно увидеть опять Яну сделалось для него – как выдернуть болезненную занозу. Встав перед трехэтажным домом, в котором были погашены уже все огни, он высчитал, начиная от края, окно Яны, в котором тоже не было света. Он стал поднимать с земли мелкие камешки и кидать их в окно. Два камешка глухо ударились о стену, а третий звонко стукнулся о стекло, потом пятый, седьмой. Загорелось несколько окон справа и слева, там и тут болгары начали выходить на балкон, но окно Яны оставалось темным и не подавало признаков жизни, дальнейшее упорство приобрело бы черты скандала. Делать было нечего, приходилось смириться и отступить. Кипела в сердце злая горечь, обида. Сияла лунная ночь. Благоухали темно-красные (черные под светом луны) проклятые розы. «Да уж не влюбился ли я?» – подумал про себя Николай Николаевич. Но эта мысль показалась ему смешной, и он, придя домой, кое-как успокоился. Впрочем, возможно, «Плиска» в сочетании с последующим «Маврутом» (а перед этим было еще и немецкое пиво) поспособствовали тому, что он уснул – быстрее, чем полагал.

…Еще сидя в «Морском драконе», они уговорились быть завтра утром у моря, в семь утра. Но для этого Николай Николаевич должен постучаться в дверь Яны и разбудить ее: сама она ни за что не проснется.

«Ну нет! – думал Николай Николаевич. – Не только разбудить и позвать на пляж… целый день никакого внимания. При встрече кивнуть головой, и все. Не разговаривать. Пусть знает. Остается у нее три дня? Ну и пусть. Тем хуже для нее. Перестрадать, но выдержать характер. Пусть знает!»

Ровно в семь Николай Николаевич пришел на пустой пляж. Утро было – из всех предыдущих утр. Полное безветрие, полная тишина. Тихую, даже и тихонько не плещущуюся воду, гладкую синеву ее местами лизали белые клочья тумана. Солнце появилось без дымки, яркое, и сразу начало, хоть и очень легко, пригревать. «Дура, – думал Николай Николаевич, – потерять такое утро. Такого второго, может, в жизни больше не будет. Дура». А может, все же разбудить ее – дуру? Ведь целый день придется страдать. Выдержать характер, наказать ее, но и страдать самому. Или сделать вид, что ничего не случилось, как и на самом деле ведь ничего не случилось. Уговор разбудить ее не отменялся и остается в силе. И будет это прекрасное утро, и вместельное купанье в этой тихой воде, и день пойдет своим чередом. «Не люблю страдать, – говорил себе Николай Николаевич в похожих случаях. – Знаю, что надо выдержать характер, забыть, выкинуть из ума и сердца, но страдать… не люблю. Пусть образуется все само собой – разовьется, так разовьется, а не разовьется, так не разовьется, но пусть все постепенно сходит на нет. Рвать – больно. Ради чего мучиться и терпеть боль? Не люблю страдать».

Прямо в плавках Николай Николаевич взбежал по холодной лестнице и решительно постучал в дверь. Ответила Богомила.

– Скажите Яне, что пора вставать и что я ее жду на пляже.

Минут через десять на лестнице появилась Яна в коротеньком и безрукавном махровом ярко-зеленом халатике. Смуглые красивые руки да смуглые длинные ноги.

– Извините, конечно. Может, не надо было будить. Но такое утро… Я подумал – жалко его пропустить. Извините…

– Что вы! – ответила Яна как ни в чем не бывало. – Я вам очень благодарна. Я никогда еще не была на море так рано. Действительно – какое утро. Поплыли?..

В предобеденные часы он опять засунул за дверную ручку колючую большую красную розу.

В последний вечер перед отъездом Яны в Софию они сидели на том же самом диване, что и в первый день их знакомства, под тем же ореховым деревом, перед той же полной светлой луной, в тишине того же сада. Но сидели они немного уж по-другому. Николай Николаевич легко обнимал Яну за плечи, а ее головка покоилась у него на левом плече. Николай Николаевич по праву и долгу инициативной стороны хотел было даже поцеловаться с Яной, но она сказала «не надо». Причем Николай Николаевич понял, что это не из приличия и кокетства, но что это ее решение. «Встретимся там, у нас», – не менее убежденно добавила Яна.

– Да, скажите, – вдруг вспомнила она, – это вы приносили каждый день розы и засовывали их за дверную ручку?

– Ну… а вы думали?

– Я думала, что кто-нибудь приносит их Богомиле. Спрашиваю у нее, а она смеется. Спасибо. – Яна потянулась и сама чмокнула Николая Николаевича в щеку. – Мне никто никогда не дарил таких роз. И притом – ежедневно… А все-таки странно устроен мир. Несколько дней назад мы совсем не знали друг друга. Потом это кино…

– Я сказал бы, скорее, телевизор. Когда я сел в темноте около вас и посмотрел, а вы в это время тоже повернулись ко мне, и мы посмотрели друг на друга…

– А теперь я держу голову у вас на плече. И – посмотрите, какая ночь. Вот все говорят: целесообразно, целесообразно. Но если только одна целесообразность, то зачем же еще и – красиво?..

– Ну… – решил поддразнить собеседницу Николай Николаевич. – Как вы знаете, то есть как нас с вами учили в школе, все, что мы видим, это случайные комбинации химических элементов, атомов и молекул.

– И те прекрасные розы, которые вы засовывали за дверную ручку?

– И даже вы сами.

– Увольте!.. Современная кибернетика заглядывает в такие бездны…

– Современная генетика, представьте, тоже.

– Мы, – продолжала Яна, воодушевляясь, – создаем искусственный мозг, разные ЭВМ, размещаем этот «мозг» в десятиэтажных коробках. Уж мы-то знаем, что миллионы проводочков случайно никаким образом и никогда ни во что путное соединиться не могут. Нужна схема, нужны математические законы. А потом мы переводим взгляд на собственный мозг, построенный по тем же законам, по науке, но только в миллиард раз совершеннее наших машин и упакованный в миниатюрной коробочке… Кило пятьсот… Нет, тут либо чудо, либо наука.

– Предпочитаю второе. Но вообще-то, если говорить о разумном, программирующем начале в природе (только не думайте, что я говорю о седобородом боге, сидящем на облаке и пускающем стрелы), то происходит удивительная метаморфоза. Богомольные старушки все больше сомневаются (космонавты летали и никого не увидели), а ученые – кибернетики, генетики, астрофизики, ядерники – приходят к мысли о том, что исключение разумного начала из природы и вообще из вселенной – это абсурд.

– Невежда рассуждает очень просто. Если в природе существует высшее разумное начало, разум короче говоря, то почему же его нельзя увидеть?

– Как это нельзя? – искренне удивился Николай Николаевич.

– Я говорю словами невежды, который рассуждает очень просто.

– Ну и ответьте ему тоже просто. Очень и очень просто. Вот сидит со мной в одной комнате человек. Разум у него есть? Есть. Мысли, порождаемые этим разумом, есть? Есть. А увидеть их можно? Мысль материальна, как нас учили в школе. Но если она материальна, то почему же ее нельзя увидеть?

– Можно.

– Да, можно. Вот человек, сидящий со мной в одной комнате, полез в карман за сигаретой. Значит, у него появилась мысль закурить. Он берет бумагу и ручку. У него возникла мысль написать письмо. Он пишет. Излагает свои мысли на бумаге. Теперь мы его мысли видим воочию, читаем. Потом он берет пластилин и лепит из него дачный домик. Этот домик сначала родился в мозгу, но мы никаким образом не могли его увидеть, пока человек не взял пластилин и не вылепил этот домик. Теперь мы видим то, что было для нас невидимо.

– То есть сам разум невидим, хоть и материален, но видимо проявление этого разума?

– Именно! Как же получается, что мы, видя примитивные создания рук человеческих, не сомневаемся в том, что это проявление разума и что разум существует, а видя сложнейшие, чудесные, прекрасные проявления разума высшего порядка, все же говорим, что его не может быть и что эти проявления возникли сами собой? Разве можно сравнить домик из пластилина или даже авиалайнер или даже вашу ЭВМ – с этим деревом, с этим цветком или с этой летающей цикадой? Ведь они живые! Они совершенны в своем роде. На какое бы явление природы, на какой бы ее механизм, будь то механизм опыления цветов, будь то механизм смазывания жиром оперения у водоплавающих птиц, будь то механизм фильтрации и (пардон) мочеиспускания у человека, механизм засасывания влаги деревом, механизм летательных приспособлений, начиная от комара, шмеля, стрекозы и кончая орлом и аистом, – короче говоря, на какой бы механизм в природе мы ни обратили наше внимание, мы не можем не прийти к простому выводу и слову: это продумано.

Конечно, человек разумен, и мы повсюду на земле видим проявления его разума, но человек, сколько бы он ни синтезировал там молекулы белка, сколько бы ни вторгался даже и в хромосомы (в святая святых природы), все же он никогда не создаст живую ромашку, чтобы она росла (!), цвела (!), плодоносила и продолжала сама себя во времени и пространстве…

– Или розу, которую вы засовывали мне за дверную ручку?

С этой шуткой, с этой шутливой разрядкой их разговора, слишком уж серьезного для двух обнявшихся людей перед ликом луны, они и встали и пошли спать. А когда утром Николай Николаевич пришел на завтрак, ни Яны, ни Богомилы уже не было: они улетели в Софию ранним утренним рейсом.

Через неделю Николай Николаевич был уже дома, в Москве, а Яна продолжала гостить в Болгарии. Он думал, что с переменой места, обстановки, в институте, в домашнем кабинете, среди книг и бумаг, сразу померкнут все недавние впечатления, стушуются и отойдут на второй план, но, вспоминая свое пребывание на морском берегу, он убеждался, что ничего не стерлось, не улетучилось. Он давно уж и позвонил бы Яне в Минск, но пока что, увы, она гостила где-то там, в семье Богомилы.

Вдруг откуда ни возьмись (значит, он как следует думал о Яне и вспоминал о ней) возникла в мозгу и памяти четкая информация с точными цифрами. Конечно, получилось так, что Яна в разговоре (немало все же было наговорено за пять-то дней) сама обронила эту информацию, но Николай Николаевич пропустил ее мимо ушей, потому что тогда она не имела для него никакого практического значения. Тогда не имела, а теперь вот приобрела. И сразу же появилась, выплыла из таинственных глубин, схваченная в свое время механической памятью. Говорят, если человек прочитал книгу или даже перелистал ее, глядя на страницы, то вся эта книга «отпечаталась» и хранится в глубинах человеческого мозга, только человек не умеет поднять ее из этих запасников по своему хотенью. Какой-то американец после повреждения мозга целиком проговорил Библию, хотя в нормальном состоянии не знал наизусть ни одной строки. А тут и всего-то несколько цифровых и конкретных данных. Для этого не потребовалось даже и повреждения мозга, если не считать повреждением неотвязную мысль о Яне. Николай Николаевич вдруг четко вспомнил и осознал, что 10 октября поездом № 23 «София – Москва» Яна прибудет в Киев, чтобы там сойти и пересесть на поезд до своего города. Тотчас Николай Николаевич набрал справочный номер и узнал, что софийский поезд № 23 прибывает в Киев в ноль часов двадцать минут. Не так уж трудно было узнать, что поезд в Минск из Киева отправится в 15.00 на следующий день. Значит, ей, бедной, мало того, что ночевать на вокзале… А что, если так? Выходит она из своего поезда на ночной перрон, а навстречу… с большим букетом цветов… И забронирован для нее номер в хорошей гостинице. И приготовлен хороший ужин… Придется, правда, поехать в Киев. Ну и что. Вечером сесть в поезд, а утром сойти…

Тут зазвонил телефон, и Николаю Николаевичу Безбородову, генетику, доктору наук, профессору, предложили съездить на три дня в Киев принять участие в обсуждении одного там доклада. Теперь понятно (возвращаемся к первым строкам повествования), почему Николай Николаевич сразу же на поездку согласился и почему он (положив телефонную трубку) вслух рассмеялся. Однако, прежде чем положить трубку, он поставил условие, чтобы 10 октября был оставлен на двое суток еще один дополнительный номер в той же гостинице. На чье имя? На имя-кандидата наук… и он назвал полное имя Яны.

…Десятого октября утром он был уже в Киеве. Его встретил местный представитель, и они поехали в одну из лучших гостиниц города. Николай Николаевич останавливался и раньше в этой гостинице и, войдя в просторный и светлый холл, сразу же вспомнил некое странное ощущение, которое возникало у него и в других городах, в других гостиницах, но в этой почему-то – особенно. Подходя к регистратуре и спрашивая номер, Николай Николаевич всегда ловил себя на том, что он заранее как бы в чем-то виноват и как бы неполноценен, а главное – все дело зависит от этих трех женщин, сидящих в регистратуре: дежурного администратора, паспортистки и кассирши. Они же, эти женщины, заранее недовольны, что к ним обращаются, презрительны и даже враждебны. И вот в обстановке ледяного холода, если не враждебности, приходится вести разговор о номере, и это при том, что номер заранее забронирован авторитетной организацией, а то бы… Да они не стали бы и разговаривать.

Но делать было нечего, и Николай Николаевич в состоянии мелкого заискивания подошел к администраторше. Предчувствие не обмануло его, и было досадно, что такой замечательный день (и по погоде и по значению) начинается с мелочного, ненужного раздражения.

Николай Николаевич заполнил выданную ему анкету и протянул ее женщине с пышной, обесцвеченной под блондинку прической, вероятно втрое тяжелее ее собственной головы. Администраторша едва взглянула на листочек, резко, словно отталкивая от себя, подала его обратно и еще резче сказала:

– Перепишите разборчиво.

– Извините, но я старался. Просто у меня – почерк… извините. Но тут все можно разобрать. Смотрите – Москва… видно, что Москва, а не Ленинград и не Саратов. Номер паспорта… видите? Все цифры разборчивы. Или, может быть, вы будете так любезны и напишете эти несколько слов своей рукой? А у меня – почерк…

– Перепишите разборчиво, – отчеканила администраторша, не поднимая головы и не глядя на Николая Николаевича.

– Я могу переписать, но получится то же самое. Почерк…

– У всех почерк, а писать надо разборчиво. Я не обязана ломать глаза о ваши каракули.

– Видите ли… мне уже больше пятидесяти. Почерк же с годами портится. И потом… я написал более семисот научных работ, статей, монографий, книг. Если бы и вы написали столько, возможно, и ваш почерк…

– Гражданин, перепишите анкету разборчиво, эту я не приму.

Николай Николаевич стал переписывать анкету, нисколько не стараясь, впрочем, писать разборчивее, а местный представитель негромко, но возмущенно что-то доказывал администраторше, выговаривал ей. Наверное, он перечислял звания и заслуги клиента. «Театр начинается с вешалки, а город с гостиницы, – услышал вдруг Николай Николаевич, – с вашей гостиницы начинается впечатление о городе».

Взяв анкету, написанную еще более неразборчиво, нежели первая, администраторша налилась вся клюквенным соком, но ничего уж не сказала. Формальности вскоре были закончены, и Николай Николаевич поехал на четырнадцатый этаж.

Номер, предоставленный ему, помещался как раз за спиной дежурной по этажу, крупной, рыхловатой, пожилой женщины, покрасившей свои седые и жидкие волосы зачем-то в сиреневый цвет. Она взяла у нового жильца все бумажки и выдала ему ключ.

Николай Николаевич оказался в светлом и чистом двухкомнатном номере. В одной комнате была спальня с двумя кроватями, в другой помещались стол, диван, два кресла и телевизор. В коридорчике перед дверьми в ванную бездействовал холодильник. Николай Николаевич воткнул вилку в розетку, и аппарат зашуршал.

Из обеих комнат были двери на балкон (на четырнадцатом этаже!), а с балкона открывался вид на Киев, который еще так недавно можно было называть одним из красивейших городов мира.

Осмотревшись, Николай Николаевич первым делом набрал справочный номер и уточнил время прихода поезда. Да, все правильно: ноль часов двадцать минут. Поздновато, конечно, но для сюрприза и эффекта даже лучше. Одно дело, когда встретят вас во время дневной толчеи, другое дело – на пустынном ночном перроне.

В течение дня все надо было приготовить к встрече, то есть еще раз проверить, чтобы не произошло осечки с номером, приготовить хороший ужин, запастись цветами и на без четверти двенадцать вызвать такси.

Нельзя сказать, что все это удалось Николаю Николаевичу легко и просто. Он думал, как придет сейчас на знаменитую «Бессарабку» – главный киевский рынок, называемый «Бессарабским» (сохранилось же такое название!), так сразу все и купит. Как-никак Украина, и к тому же октябрь – время осенних плодов. Купить же он намеревался и стол накрыть так. Блюдо со свежими, отборными, сверкающими чистотой овощами: крупные помидоры, огурцы в пупырышках, большие, сочные белые луковицы, большая головка молодого, с лиловатыми тенями чеснока, стручки мясистого, красного, сладкого перца. На отдельной тарелке – малосольные огурцы с прилипшими к ним семенами укропа и смородиновыми листьями. На отдельной тарелке – малосольное украинское сало, нарезать его тонкими ломтиками. И чтобы посередине куска шла двойная мясная прожилка. Домашняя украинская колбаса. Положить ее цельным кружком, а резать потом уж, во время ужина. Должна быть еще вареная картошка. Надеялся Николай Николаевич попросить о любезности ресторанного повара. Ну, и гора зелени: петрушка, укроп, модная теперь киндза, сельдерей, эстрагон. Обязательно надо было достать также украинскую горилку с перцем и бутылку хорошего марочного коньяка: обычным, ширпотребовским коньякам Николай Николаевич не доверял. Хлопот, как видим, немало.

Не все получилось так, как хотелось бы Николаю Николаевичу. Он давно уж, конечно, уяснил, что запланировать заранее свои покупки в современных условиях невозможно: приходится покупать не то, что хочешь, а то, что окажется в магазине, но человек все время надеется на лучшее. После посещения «Бессарабки» Николай Николаевич (хоть и очень не хотелось ему доставлять людям беспокойство) вынужден был позвонить тому местному представителю, который встречал его на вокзале и устраивал в гостинице. Игорь Иванович (так звали благодетеля) в каком-то академическом буфете достал если и не домашней украинской колбасы, то, во всяком случае, сравнительно постной ветчины, если не домашнего украинского сала, то, во всяком случае, копченой грудинки. Так или иначе, стол накрыть было можно.

Дежурная по этажу, сиреневолосая пожилая женщина, оказалась женщиной доброй. Она приняла в приготовлениях московского гостя деятельное участие. Принесла ножи, вилки, рюмки, бокалы, тарелки, большие и поменьше, блюдо для овощей и блюдо для фруктов и даже бумажные салфетки. Она уже знала, что будет гостья, причем с дальнего поезда, знала, что для нее на двенадцатом этаже забронирован номер, восхитилась букетом цветов. Николай Николаевич не стал покупать розы, потому что все разно лучше тех, болгарских, не найдешь, а купил удивительного розового цвета (только лотос бывает такого розового тона), чем-то похожие на водяные лилии, но крупнее во много раз георгины.

С такси произошла небольшая заминка. Машину заказать можно было только через дежурную по этажу (такой уж тут был порядок), а та неожиданно воспротивилась.

– Нет, нет, идите к администратору, пусть они вызывают.

– Но почему?

– Три дня назад один заказал, а сам не дождался и уехал. Пришлось мне из своего кармана рубль платить.

– Да ведь я не уеду, вы же знаете. У меня стол накрыт, куда же я денусь?

– Кто вас знает?..

– Как это – кто знает? Я знаю, вы знаете. Ну пожалуйста. На половину двенадцатого. Ну зачем же тревожить администратора? Они, наверное, спать будут в это время.

– Не будут, – усмехнулась дежурная.

– Так, может быть, я закажу такси из своего номера?

– Не закажете. Только через меня.

– Ну так и закажите.

– Третьего дня один заказал, да и уехал, а я рубль из своего кармана… – но все же нехотя, с сердитым лицом стала крутить телефонный диск.

Ночной перрон, к которому должен был подойти поезд, был, как и предполагал Николай Николаевич, малолюден. Здесь не конечная станция для этого поезда, все едут в Москву, значит, нет и встречающих. Что ж, хорошо будет видно сошедшую пассажирку, ведь номера вагона Николай Николаевич не знал. Однако ближе к приходу поезда (а он опаздывал на 20 минут) все же набралось таких же, с букетами цветов, еще несколько человек.

Таких же, да не таких. Ни один из них не приехал ведь из Москвы, чтобы встретить человека, да еще неожиданно. У остальных небось все сговорено, созвонено, списано, условлено и номера вагонов известны. Да и букета такого… из нежно-розовых, похожих на лотосы георгинов не было ни у кого на перроне. Да и в душе, в эти последние минуты перед поездом… наверно, уж ни у кого в душе не было такой же тревоги и сладости. Нет, жизнь все же щедра, остра и прекрасна. Иногда она умеет делать прямо-таки царские, божественные подарки.

Уже было объявлено громко-громко, что поезд № 23 «София – Москва» прибывает на четвертый путь, уже, на глазах замедляясь, пошли вдоль перрона вагонные окна. Николай Николаевич выбрал себе позицию в начале перрона, чтобы пропустить мимо себя все вагоны. Авось в каком-нибудь окне и промелькнет лицо Яны. Если же не промелькнет, тогда бежать к середине поезда, туда, где начинается перекинутый над путем застекленный переход на вокзал.

Он увидел ее издалека. Трое парней спортивного вида (несомненно, соседи по четырехместному купе) помогали ей выгрузиться. Впрочем, вещей было – небольшой чемодан, две сумки да еще, правда, довольно громоздкий, упакованный в бумагу рулон. Конечно, ковер. Купила на все оставшиеся от поездки деньжонки.

Николай Николаевич медлил в некотором отдалении. Кто знает… может быть, один из этих парней выходит здесь вместе с Яной и они уже сговорились, чтобы он ее опекал. Может быть, у нее здесь друзья в Киеве, подруга, и сейчас подбежит к ней запоздавший и запыхавшийся или просто не сразу увидевший… и тоже с цветами. Не такими, конечно, но это тогда уж не имело бы никакого значения… Но нет, никто ее не встречает, и эти трое парней едут дальше. Сейчас Яна останется на перроне одна. Потащит вещички в камеру хранения, а потом – в зал ожидания, коротать ночь. Не будешь, не будешь, не будешь коротать ночь на омерзительном жестком диване! Иная уготовлена тебе ночь, иная стезя. Вот сейчас…

Николай Николаевич терпеливо выждал, пока проводившие парни ушли в поезд, пока она еще помахала им, а они ей, и тогда зашел с той стороны, куда ей все равно поворачиваться и идти по перрону. Подошел и остановился в пяти шагах… Он не успел отнять и убрать в сторону букет, и тот как-то неловко оказался между ними, помялся и поломался, наверно, ну да что уж там… ладно… ну и хватит… Эй, носильщик, тяните к камере хранения этот рулон и эти вещи!

– Куда вы меня везете? – спросила Яна, когда ехали уже через ночной город.

– В превосходной гостинице вам оставлен превосходный номер. Сейчас вы умоетесь с дороги и приходите ко мне ужинать, расстояние между нами – два этажа.

– Ну и ну! Я-то думала, будет сейчас бессонная ночь на вокзале… а вместо этого – горячая вода, мыло, чистая постель. Наверно, достанется и рюмочка коньяка?

– Три. И хрустящие малосольные огурчики.

– Под коньяк?!

– Отлично, если кто понимает. Впрочем, можете предпочесть горилку с перцем.

– А кофе?

– «Арабика». Сам молол.

– Вы – бог. Только бог мог угадать все мои желанья, и, мало того, исполнить. Как я хотела, чтобы вы меня встретили в Киеве, как мечтала об этом…

Оформили Яну быстро. Почерк у нее оказался разборчивый, как у школьницы. Николай Николаевич проводил ее до двенадцатого этажа и пошел к себе, ждать. Еще раз он окинул стол придирчивым взглядом. Не совсем так, как хотелось, но терпимо, терпимо. Он не ужинал в этот вечер, так что, кроме всего, просто хотелось есть. И если перед едой хорошая рюмка… и с кем? и как?

В коридоре послышались напряженные голоса, становившиеся все громче и громче. С безотчетной тревогой он распахнул дверь. На площадке стояла Яна с бутылкой сливовицы в руках и с пакетом румяных персиков. Три женщины: дежурная по этажу, администраторша и еще какая-то третья женщина преграждали ей путь.

– Что здесь происходит?

– Эта женщина пыталась пройти в ваш номер.

– Естественно. Я ее встретил с поезда, и мы должны поужинать после дороги. Что значит – пыталась пройти? Она просто ко мне шла.

– А вы знаете, сколько времени?

– Половина второго, я полагаю. Но какое это имеет значение?

– После одиннадцати вход в чужие номера воспрещен. Существует порядок. Это говорила та самая администраторша, которая утром заставляла Николая Николаевича переписывать анкету.

– То есть что вы такое говорите? Человек с поезда… Голодный… Какое ваше дело, в конце концов? Может быть, это моя жена.

– В ваших паспортах нет регистрации брака, мы уже проверяли. После одиннадцати вечера в чужих номерах оставаться нельзя. Так что расходитесь по своим номерам. Не устраивайте ночного скандала.

– Это вы устраиваете скандал…

– Гражданин, есть порядок, и нарушать его мы не позволим. Расходитесь по местам, а то я позову милицию. У нас при гостинице дежурит милиционер.

Николай Николаевич посмотрел в глаза говорившей все это женщине и вдруг увидел в ее глазах прыгающие зайчики такого злорадства, такого наслаждения безысходностью его положения, такое упоение властью, такую месть за собственное, может быть, одиночество, за пустоту жизни, за то, что никто и никогда не приедет вот так же встречать ее из другого города… Нет, эту стену не прошибешь никакой пушкой. Бессильная ярость поднялась в груди Николая Николаевича, и сразу потемнело в глазах. Он понял, что, если сейчас же не повернется и не уйдет в свой номер, может произойти непоправимое. Дрожащими губами (как в детстве, перед тем как заплакать от несправедливой обиды) он сказал все же Яне, что все будет хорошо и чтобы она шла к себе. И если бы не стакан коньяка, выпитый жадно и залпом, то, может быть, он и разревелся бы вслух и в голос, точь-в-точь как это случалось в детстве при вопиющей по отношению к нему несправедливости и горькой обиде.

1982