Текст книги "Не прячьтесь от дождя"
Автор книги: Владимир Солоухин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)
– Кто где родился, там и пригодился, – вторила мне сестра.
В мае по реке зацветают ветлы, этакие золотистые облака среди неприглядной еще природы. С них и возьмут Марюшины пчелы свой первый взяток. С них да еще с лесной ивы в Самойловском лесу и в Журавлихе…
– Ну, до Журавлихи им, пожалуй, не долететь.
– Да там же два километра по прямой. А пчел в округе ни у кого не осталось. Раздолье Марюшиным пчелам – бери где хочешь. Нет, они обязательно полетят в Журавлиху, на цветущие ивы. Пойми, в это время не с чего больше брать. Ведь ива цветет, когда у других деревьев и листвы еще нет. Чернота да земля вокруг, а ива золотисто цветет. И как бы мы могли воспользоваться журавлихинскими ивами, их ранним цветением, если бы не Марюшины пчелы?
– А потом липы около церкви зацветут…
– Липы! Липы еще когда? До лип еще земляника зацветет по всем пригоркам да порубкам, вокруг старых сосновых пней. Земля-ника! Ты думаешь, если полезна сама ягода, если полезны в народной медицине земляничные листья, то в цветах земляники ничего полезного нет? Ого! Пчелки, они найдут, они свое дело знают.
– Но все же липы…
– Еще до лип мята будет цвести около речки. Да вишенье в садах, да яблони, да терновник, да рябина, да тмин, да шиповник, да черемуха, Да сирень, да одуванчики по всему приволью…
– Ну липы…
– Про липы и говорить нечего. Одна старая липа дает столько же нектара, сколько целый гектар гречихи. А у нас вокруг церкви сколько лип? Сорок штук! И все старые! Помнишь, какой запах на все село, когда они расцветут?
– Да еще ведь около Глафириного дома две старые липы.
– Да, и они. Да еще одна липа около Жиряковых.
– А в Самойловском лесу я знаю, где валерьяна растет, но им туда не добраться.
– Пчелам-то?
– Ну да. Это за буераком, на Василевской стороне.
– Доберутся… На то они и пчелы, чтобы каждый цветок найти.
– А с ночной фиалки они берут или нет?
– Боюсь, что любка опыляется ночными бабочками. Но, с другой стороны, если цветок распустился, а пчела летит мимо…
– Хорошо, если бы и с ночной фиалки они хоть немножко принесли…
Так мечтаем мы зиму, но и когда переберемся в начале мая в село, долго еще приходится мечтать. Еще майское разноцветье должно отцвести, июньское, самое яркое и сочное, самое медовое. А липы зацветут в июле, а медовый спас, когда свежим медом, бывало, разговлялись, – жди до августа. Положим, теперь никто не приурочивает первую выемку меда именно к медовому спасу, но так ведь и само собой, по делу получается, что насчет меда наших пчел раньше августа беспокоить не следует. Значит, остается у нас еще три месяца мечтаний и предвкушений. Увидим пчелу на цветке и кто-нибудь из нас в шутку уж (вроде своеобразной семейной игры) непременно скажет:
– Марюшина наверно, пчела. Наш будущий мед понесла домой.
С нами жила в тот год и еще одна моя сестра, Антонида. У нее другая, не мечтательная натура и несколько, я бы сказал, суроватый характер. А мы при ней все – Марюша да Марюша, надоели, наверно.
Однажды, придя из магазина с полной кошелкой (пачка соли, подсолнечное масло, вермишель, селедка, рыбные консервы, случайно заброшенная в наш угол мороженная треска), Антонида объявила нам громким голосом:
– Видела вашу Марюшу в магазине, вместе с ней в очереди стояла.
– Что она брала? – Голос у меня почему-то слегка дрогнул.
– Сахарный песок.
– Много?
Дожидаясь ответа, я уж предчувствовал его и уже искал защитных объяснений Марюшиному поступку. Надвигается сезон варенья. Скоро и вишня поспеет, и малина, и черная смородина. Как же не покупать сахар? И все же не хотелось мне, не хотелось, но Антонида уже приговорила нас недрогнувшим голосом:
– Целую наволочку, восемнадцать килограмм. Катюша не могла знать моих мыслей, я ничего ведь не сказал вслух, но тотчас послышался Катюшин успокоительный голос:
– Ну и что же особенного? Варенье варить. Теперь все песок берут. И Ксения Петровна вчера пронесла полнаволочки. Что же особенного?
Так-то так. Но само собой получилось, что мы все реже и реже вспоминали про Марюшу, и, когда уезжали осенью в Москву, я не напомнил, и Катюша забыла, так мы и не запаслись на зиму вымечтанным нами Марюшиным медом. И опять я хожу на базар и выспрашиваю у пчеловодов, из каких они мест, да с каких цветов у них мед, да нюхая, наклонившись над ведром, стараясь вспомнить в эту минуту, как же пах тогда, в детстве, дедушкин мед в липовой кадке. И знаю, что хорошие на базаре продаются меды, но все мне кажется, что дедушкин был душистее. Надо попробовать бы намазать на черный хлеб, да где возьмешь теперь деревенского, кислого, матерью моей Степанидой Ивановной заквашенного, в русской печи испеченного, теплого еще, остывающего под холщовым полотенцем, настоящего черного хлеба!
1976
РОМАНТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ
Когда Николаю Николаевичу Безбородову, генетику, доктору наук, профессору, позвонили из института и спросили, не сможет ли он съездить на три дня в Киев – принять участие в обсуждении одного там доклада, Николай Николаевич, во-первых, сразу же согласился, а во-вторых, уже положив телефонную трубку, вслух рассмеялся.
Уточним необходимые данные. Николаю Николаевичу шел пятьдесят третий год, и уже больше десяти лет он вдовствовал. Теперь он считал, что если уж судьба распорядилась и освободила его от обязанностей женатого человека, то незачем ей перечить, – он жил один. Правда, жить ему помогала (то есть содержала в чистоте квартиру, ходила по магазинам, готовила и прочее) его тетка по матери Олимпиада, энергичная женщина шестидесяти восьми лет.
Для того чтобы понять, почему так охотно согласился известный генетик ехать в Киев и почему он при этом рассмеялся, надо вернуться в его жизни на один месяц назад.
Это был прекрасный, благословенный месяц. В Софии происходил тогда международный симпозиум генетиков, и Безбородов был в составе советской делегации. За ужином с болгарскими коллегами он обмолвился, что сразу же после симпозиума у него начинается отпуск, что он и сейчас, строго говоря, уже в отпуске, и болгары тотчас предложили ему двадцатидневный отдых на Золотых песках. Дом отдыха для ученых там будто бы небольшой, тихий, погода в сентябре стоит отличная и устойчивая. Николай Николаевич согласился и через два дня оказался обладателем апартаментов (как называют болгары) – двух великолепных, просторных комнат с большими окнами в сторону моря. Вернее, это были даже и не окна, а широкие стеклянные двери, открывающиеся на балкон.
Дом стоял на склоне горы. Под балконом земля довольно круто уходила вниз. По зеленому склону росли там и тут ореховые, фиговые и персиковые деревья, местами цвели ярко-красные и пунцовые розы.
Ниже этого сада, у подножия горы, поднимались какие-то, уж не фруктовые, огромные деревья. Они загораживали самую прибрежную полосу моря, но зато над ними и за ними море полыхало, мерцало, искрилось синевой до самого горизонта. Там, против окон, утром выплывал, а вернее сказать – проступал сквозь голубую дымку неяркий вначале малиновый шар – восходящее солнце.
Вскоре солнце уменьшалось в размере, принимало свой нормальный «солнечный» цвет и начинало греть, хоть и не столь жестоко, как полагалось бы ему греть на «юге» (все же сентябрь есть сентябрь), однако к полудню раскалялось как следует.
В полдневные жаркие часы такой благодатью казался двор и садик с противоположной стороны дома. Там тоже росли несколько ореховых деревьев (но уже не было склона горы, а была ровная площадка), одна очень старая, развесистая груша, и тоже цвели розы. Журчал фонтанчик. Почти постоянно работал разбрызгиватель, орошающий землю, где росли розы. Было что-то в этом затененном садике-дворе от римского спокойствия и умиротворенности духа. Хорошо бы прогуливаться здесь неторопливо с интересным собеседником, разговаривать под журчанье фонтанчика, вдыхая аромат роз и любуясь строгими линиями каменных арок и столбов.
К морю можно было ходить босиком. Только в первое утро Николай Николаевич пошел в босоножках. Пришлось потом мыть ноги под краном (на пляже) и надевать босоножки на мокрые ноги, и никак было не уберечься, чтобы к ногам не прилип песок. Николай Николаевич увидел, что многие болгары ходят на пляж босиком, и забыл про свои босоножки.
Первый раз он выходил на пляж в семь утра. Тогда лестница была еще очень холодной, как и песок на пляже. Только тот песок, который обмывала тихим плесканием морская вода, был теплым. По этой теплой, парной полоске мокрого песка Николай Николаевич ходил вдоль берега, с размахом вправо и влево от своей одежды (то есть от рубашки и шортов) метров на триста – четыреста.
Это были самые лучшие часы дня. Пляж был пустынен. Отдыхающие в соседних домах и санаториях болгары, а тем более местные жители выходили к морю позже, большинство же только в жаркие полуденные часы. Действительно, почти постоянно по утрам тянул с востока знойкий, острый, холодящий кожу ветерок (едва-едва терпеть), но вода была теплая, и песок, омытый водой, был теплый, кислороду хоть отбавляй, да еще и морским дыханием был насыщен воздух. Тело радовалось свободе, свежему воздуху, дышало и наслаждалось. И вовсе не нужно было, как это думают не купающиеся в эти часы люди, никакого героизма, никакой закалки, чтобы броситься в воду: она была значительно теплее воздуха. Однажды, проходя в свой час мимо частного домика, где в саду копались старички – муж и жена, Николай Николаевич услышал за своей спиной, как болгарин сказал: «Пак той луди руснаци…» (то есть: «Опять этот сумасшедший русский…»). Они не знали, что никакого сумасшествия тут не требуется, что купанье в эти утренние часы – истинное блаженство, что ради этих двух утренних часов можно жить на этом морском берегу, если бы остального времени суток не было вовсе. По своей пожизненной привычке Николай Николаевич купался перед самым уходом с пляжа, находившись и надышавшись, даже и обогревшись ранним солнцем в течение двух часов. После этого он шел наверх завтракать.
Николаю Николаевичу нравилось в этом доме все: и комнаты, и общая непринужденность отдыхающих, и распорядок, устроенный для удобства людей, а вовсе не для удобства обслуживающего персонала и администрации. Да и администрации-то никакой тут не было, кроме одного директора Момче Милчева, общительного и душевного человека. На завтрак можно было приходить с семи до десяти часов утра. Обед начинался с двенадцати и продолжался до трех. Ужинать начинали с шести, но можно было прийти и в восемь. Кроме того, в течение целого дня, без перерывов действовал небольшой бар с разными напитками: коньяком, виски, джином, сливовой водкой, мастикой, пивом двух-трех сортов, кока-колой, минеральной водой и конечно же черным кофе. Все это, правда, уж за наличные деньги, но денежка у известного генетика была.
Николай Николаевич не злоупотреблял баром и даже избегал его. Так хорошо было проветриться, очиститься во всех отношениях. Но если он оказывался за обеденным столом одновременно с несколькими болгарами, то кто-нибудь из них обязательно приносил и себе и ему (русскому гостю) полноценную рюмку сливовицы, желтоватой за мгновенно запотевающим стеклом.
Порядок там был такой, что необязательно было садиться каждый раз за один и тот же стол, на «свое» место. Напротив, садились каждый раз кто где хотел. Но в силу своей внутренней дисциплины, любви к порядку (в силу своего здорового консерватизма, как любил говорить сам Николай Николаевич) он садился всегда на одно и то же, с первого дня облюбованное место. Его сотрапезники часто менялись, но обозначилась тоже одна постоянная пара, люди помоложе его, языковеды – Иордан и Елена Спасовы. Иордан-то и ходил обыкновенно за предобеденной чаркой.
Никакого меню с предварительным заказом блюд не существовало. Приносили всем одинаковую еду, но еда эта была добротна, разнообразна и вкусна. Овощи всегда были под рукой. Особенно любил Николай Николаевич взять мясистый, сочный, большой стручок красного сладкого перца, а потом большой и мясистый же помидор, не торопясь порезать их острым ножом, полить оливковым маслом и спрыснуть слегка душистым и незлым винным, розовым на цвет, уксусом. Тут-то, конечно, инициатива Иордана, выразительно взглядывающего в сторону бара, не встречала противодействия. К овощам всегда приносили свежую брынзу. А еще нравился Николаю Николаевичу таратор. Что-то вроде окрошки, но только вместо кваса —
кислое молоко. Правда, той мешанины, как в окрошке, болгары не делали: резали мелко свежие огурцы, укроп, добавляли толченого чесноку, вот и весь таратор.
Вечерами все болгары сидели в баре до полуночи, пили кофе, курили, отхлебывали по глоточку из рюмок, но Николай Николаевич не принимал участия в этих вечерних бдениях. Он ложился спать с темнотой, а вставал за четверть часа до восхода солнца. Между завтраком и обедом – самые, казалось бы, «пляжные» часы – Николай Николаевич к морю не выходил. Во-первых, он не любил прямого, жаркого солнца, а во-вторых, хорошо работалось в просторных, насыщенных свежим морским воздухом комнатах. Он давно уж начал большую острую статью для одного научного журнала, но она как-то плохо шла там, в Москве, а здесь вдруг полилась, полилась, и эта удача делала пребывание Николая Николаевича на море еще более радостным.
И все-таки одиночество давало себя знать. Размеренный (но и одинокий) образ жизни создавал постепенно потребность в общении с людьми. Так человек, переехавший из современного города с его ритмом жизни в тихое, захолустное место, будет испытывать, хотя бы и подсознательно, недостаток во внешней информации, в притоке привычных впечатлений, в уличной пешеходной толпе, в мелькании лиц и машин, в телефонных звонках и разговорах, даже, может быть, в городском шуме.
Отдых и размеренная жизнь – это прекрасно, но нарастала потребность в других, более личных отношениях. Чтобы думалось про другого человека, чтобы он занял пустующее место в душе, чтобы уже утром хотелось с ним увидеться, а увидевшись, обрадоваться встрече, хотелось живого чувства, наполняющего жизнь и обогревающего ее.
Конечно, чтобы перебить монотонность течения времени, можно было доехать на автобусе до курортного центра «Золотые пески», где кипела жизнь. Рестораны, кафе, ночные бары и дансинги, кино, многочисленные туристы из разных стран… Но Николай Николаевич давно знал цену этой на вид заманчивой и яркой, а на самом деле ничего не дающей жизни. Да и что бы он болтался там один по барам и дансингам? Не в поисках же случайных знакомств, которым он тоже давно знал цену?
В доме иногда показывали кино. Для этого на открытой каменной, обрамленной экзотическими кустами террасе установили треножник, а на него проекционный аппарат. На стене (это была торцовая стена самого дома) укрепляли экран. Каждый брал для себя стул в столовой, а потом, после сеанса, опять уносил его в столовую. Начинался фильм не рано, надо было ждать, когда все же стемнеет, а кончался в полной уж темноте при луне и звездах.
В тот вечер, после ужина и в ожидании кино, Николай Николаевич с Иорданом хорошо посидели в баре. На террасу они вышли, когда фильм уже начался. Иордан отыскал глазами свою Елену, которая запасливо держала около себя два свободных стула. Там они и сели, причем слева от Николая Николаевича оказалась соседкой молодая женщина. Подстриженная если не совсем под мальчишку, то во всяком случае, очень коротко. До этого вечера ее в доме отдыха не было. Николай Николаевич что-то спросил, не то пробурчал про себя, дескать, намного ли опоздали, и женщина ответила ему на чистом русском языке:
– Минут десять, как началось, но пока не произошло ничего интересного. Разве что ваше появление.
– А вы что, русская?
– Как слышите.
Дальнейший разговор продолжить было нельзя: начали бы оглядываться, а то и шикать кинозрители, но и всмотреться в фильм, дисциплинировать себя после бара не удавалось. У Иордана, как видно, было такое же состояние, он дотронулся до руки Николая Николаевича, они, сразу поняв друг друга, поднялись и направились по проторенной дорожке.
Опять на террасу они вышли, когда там никого уже не было. Не было ни стульев, ни треноги, только одинокое деревце, как всегда, стояло посередине террасы, растя как бы прямо из каменного пола, сейчас оно бросало яркую черную тень от луны.
Николай Николаевич вдруг остро пожалел, что не успел разговориться с давешней соседкой, не успел даже ее как следует разглядеть. Казалось бы – мало ли что? Ну, появилась русская женщина, ну и что? Но теперь, после столь продолжительного собеседования с Иорданом Николаю Николаевичу казалось, что это сам бог послал ему русскую незнакомку, посадил их на соседние стулья, а он не понял знака, сделанного ему судьбой, и предпочел пиво, хотя бы и чешское. Внутренняя моторность, возбужденная смесью спиртных напитков, не пускала Николая Николаевича в его просторные, но пустые апартаменты. Тихая южная ночь, яркая луна, близость моря, благоуханье роз… Не может быть, что все это сразу же должно прекратиться. Но с другой стороны, ничего не может и произойти. Все разошлись и ложатся спать. «Поезд ушел» – как принято теперь говорить. Не может быть никакого продолжения у этого вечера, разве что чудо…
Проходя мимо открытых дверей телевизионной, Николай Николаевич увидел, к своему изумлению, что телевизор там еще работает и что передают поздние новости. Тут был устроен небольшой зальчик с мягкими глубокими креслами человек на сорок, специально для того, чтобы смотреть телевизор. Войдя с лунной террасы в темный и душный зальчик и увидя, что все кресла заняты, что только в заднем ряду зияет одно пустое место, Николай Николаевич уселся там. Когда глаза привыкли к темноте зальчика, он решил оглядеться, повернул голову налево и увидел вблизи, тоже повернувшееся к нему в это мгновение, лицо, которое ему и хотелось бы больше всего сейчас увидеть. Получилось так, что они одновременно повернулись друг к другу и посмотрели друг другу в глаза, и посмотрели не мельком (и скорее отвернуться, уставиться в телевизор), но дольше на те три-четыре секунды, которые, как потом говорил Николай Николаевич, и решили все дело.
Совпадение и вправду было странным. Дважды за один вечер он случайно оказывался соседом этой незнакомой, неизвестно откуда взявшейся здесь соотечественницы. Подчиняясь неведомой, но как бы заранее заданной программе, с дерзостью, вовсе ему не присущей, Николай Николаевич легонько дотронулся до плеча соседки и кивком головы показал на дверь. Она тотчас же встала, они вышли в прохладное сияние лунного света.
В дальнейшем Николай Николаевич вел себя скромно и даже робко. Они сели на диван под ореховое дерево и там, в безлюдном саду с резкими черными тенями от редких деревьев, в разговоре, окончательно познакомились.
Яна – так звали тридцатилетнюю (приблизительно) женщину – приехала из Минска. Она кандидат наук, кибернетик. Ее пригласила в Болгарию одна семья – дело в том, что жена в этой семье, Богомила, тоже кибернетик и прожила в Минске по научному обмену несколько месяцев. Это происходило как раз в том институте, где работает Яна. Женщины подружились, и вот – личное приглашение в Болгарию на целый месяц. Теперь Богомила привезла свою гостью на пять дней на берег Черного моря. Потом они возвратятся в Софию, поедут еще по другим городам: одним словом – в гостях.
– Но почему – Яна? Вы не русская, что ли?
– Есть полстакана польской крови. Вам что, не нравится?
– Помилуйте! Впервые знакомлюсь с женщиной по имени Яна.
Николай Николаевич не спрашивал прямо, но как-то прояснилось само собой в посторонних, окольных словах и их оттенках, что Яна сейчас не замужем и живут они вдвоем с матерью. Николай Николаевич едва-едва удержался от удивления: как же так? Такая женщина и – одна! Но все-таки удержался и не спросил.
Очень скоро Яна решительно поднялась с дивана.
– Сидите, – пытался удержать ее кавалер. – Такие ночи (лунные, я имею в виду) выпадают в жизни не часто.
– Богомила меня спохватится. Она сойдет с ума. В первый же вечер исчезла гостья. Она меня, наверное, уже ждет, если не ищет. А луна… видите, какая большая. Ее хватит дольше чем на пять дней.
Они поднялись к дому, пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам.
Стоя на балконе перед величием лунной ночи, Николай Николаевич думал обо всех этих условностях. И о том, как они меняются из века в век. И меняются ли они? Конечно, в прошлые времена мужчина и женщина, познакомившись вот так где-нибудь в Баден-Бадене, многие дни встречались, совершали прогулки в горы, музицировали, пели романсы, осматривали старинные замки и только потом уж осмеливались проявить свои чувства… Езда верхом, пикники, взгляды, улыбки, легкие, как бы невольные прикосновения.
Условности, условности… Вот ночь. И одинокая женщина. И он, одинокий Николай Николаевич. Кажется, они симпатичны друг другу. Ну и зачем бы им расходиться по разным комнатам? – гуляли бы вместе, говорили, не хотелось ведь расходиться, так зачем же? Или надо было настоять, удержать? Но есть высказанная кем-то когда-то формула: «Мужчина ведет себя с женщиной так, как она этого хочет».
Засыпал Николай Николаевич в эту ночь не так, как вчера, не так, как в предыдущие ночи. Забрезжило. Засветлело впереди, потеплело, круг одиночества разорвался.
Возможно, Яна будет удерживать его на некотором расстоянии, и пусть. В этом ли дело? Будем вместе купаться, поедем в Варну, Алабену, в Созополь, пойдем в ресторанчик «Морской дракон» (там бывают раки и скумбрия на скаре), в ночной бар на «Золотые пески», в «Трифон зарезан»…
«Ведь мы играем не из денег, а чтобы вечность провести». В изданных черновых набросках Пушкина попалась однажды эта великолепная фраза. Там Фауст, Мефистофель и Смерть играют в картишки. Фауст заметил, что Смерть передернула, и попенял ей. Смерть обиделась и сказала: «Вот еще. Ведь мы играем не из денег, а чтобы вечность провести».
Когда рядом женщина, которая нравится, вся жизнь приобретает другое освещение и звучание. А остальное? Посмотрим. Будем ухаживать за ней, как ухаживали когда-то в старые, добрые времена. «Ведь мы играем не из денег…» Еще и на другой день Николай Николаевич не мог отделаться от этой привязавшейся фразы.
Выйдя на морской берег, как обычно в семь утра, Николай Николаевич надеялся, что его новая знакомая, ну пусть хоть не в семь часов, а около восьми, но придет к морю тоже. Но, как и в предыдущие утра, одиноким было раннее купанье. Только две пожилые болгарки ходили вдоль пляжа, одетые в черные тяжелые одежды, да еще один болгарин лет семидесяти бегал модной трусцой.
Николай Николаевич поймал себя на том, что постоянно взглядывает на лестницу, ведущую от их дома, и ждет. Он ходил по теплой мокрой полоске песка, а голову так и тянуло повернуться в сторону пляжных ворот, ската горы и лестницы.
Никого не дождавшись (и поняв, что не дождется), он искупался на двадцать минут раньше обычного и заторопился домой. В столовой, во время завтрака, он, конечно, ее увидит.
Бодро поздоровался он со своими верными соседями по столу, выслушав их ежедневные удивленные возгласы о его раннем купанье, а глаза его между тем шарили по залу. Яны там не было. «Но не приснилась же она мне вчера», – думал Николай Николаевич.
Как давеча на пляже он ходил и все время взглядывал на лестницу, так теперь голова его сама поворачивалась к столовским дверям при каждом входящем человеке: движение двери – поворот головы. Словно невидимка-ниточка связывала его голову с дверью. Но вот его завтрак кончился. Соседи тоже позавтракали и ушли, сидеть дольше было бы просто смешно. Да и распорядок дня звал к столу.
В утренние часы сквозь широкие стекла балконных дверей мягко, легко наполнялись комнаты золотистым теплом и светом. И было хорошо, что комнат две и что обе они просторные, с удобными креслами и диваном, с удобным рабочим столом. Николай Николаевич всегда утверждал, что человек должен жить в просторном помещении. Как в маленьком, тесном, перенаселенном прудишке карасики растут только до определенного размера, а потом так и остаются маленькими старенькими карликами, так и человеческой душе, человеческой мысли, человеческой психике для нормального самочувствия противопоказаны скученность, теснота, нависающий потолок, стена, в которую постоянно упирался бы взгляд. Здесь же, как только взглянешь в окно, ни тебе стены, ни других препятствий, но летит взгляд поверх сада, поверх деревьев, поверх морской синевы – к далекому горизонту, к белому облачку, проплывающему над морем, хорошо!
Но в это утро никак не работалось Николаю Николаевичу. Он то и дело выходил на балкон и смотрел на лестницу, на редких, уходящих по ней вниз, к морю, болгар (они уходили кто прямо в купальнике, кто в махровом халате, кто в шортах), потом опять садился за стол, однако тотчас его подмывало опять встать и опять идти на балкон.
«Но чего же проще? – подумал вдруг Николай Николаевич. – Надо и мне пойти на пляж. Я не люблю жаркого солнца, это правда, но там есть тенты, полежу в холодочке. Но я увижу ее».
Возможность увидеть ее сейчас же, через три минуты, показалась Николаю Николаевичу настолько чудесной, что он немедленно, торопливо переоделся в шорты, схватил полотенце и побежал вниз.
Действительно, и Яна и ее опекательница Богомила оказались на пляже. Богомила сидела в тени «гриба», а ее гостья лежала на спине, подставив всю себя солнцу. В тот момент, когда Николай Николаевич входил на пляж, Яна как раз приподняла голову от песка, увидела его и приветливо помахала рукой. Он расположился под «грибом» рядом с Богомилой, Яна лежала рядом, вытянувшись и вытянув руки вдоль тела, а голову положив затылком на бугорок из песка. Теперь Николай Николаевич мог разглядеть ее не просто при дневном свете, но при ярком солнце. Правда, не было при этом «фаса», а был косвенный и скользящий ракурс, но Яна иногда приподнимала голову, взглядывала сама на Николая Николаевича, тогда появлялся и фас.
Это была высокая (а про лежащую лучше бы сказать – длинная), тонкая, но стройная женщина, со смугловатой кожей, с зелеными глазами, с небольшим ртом, с темными волосами, подстриженными короткой стрижкой, и с очень маленькой грудью. Николаю Николаевичу показалось сначала, что там, под полоской бикини, вообще ничего нет, но при каком-то повороте Яны, когда она перелегла на живот и приподнялась на локтях, это бикини сместилось, провисло, и покачался на одно ослепляющее мгновение нежнейший (еще и потому, что белее остального тела) заостренный холмик, заканчивающийся аккуратным, но уж нормальной величины соском.
По соседству двое болгар играли в шахматы, по соседству пять болгар и болгарок играли в карты. Там и сям лежали, греясь на солнце, люди, хотя в это сентябрьское время пляж был не перенаселен, а можно сказать – полупуст. Спортсмен-спасатель, закрепленный за пляжем (по-болгарски он назывался слишком уж торжественно – спаситель), баловался с подростком, обучая его приемам не то каратэ, не то дзюдо. Подросток разбегался, нападал на спасителя с разных сторон, но каждый раз мгновенно оказывался валяющимся на песке. Короче говоря, шла жизнь, и незаметно пролетело два часа. Для Николая Николаевича настала пора купаться и идти обедать. Он пригласил купаться Яну, и они пошли в воду.
Яна плавала хорошо и увлекла Николая Николаевича далеко от берега. Один он так далеко не поплыл бы, не из боязни устать, а из лени. Теперь они были в море одни, о чем-то говорили беспрестанно и, между прочим, условились вечером вместе идти гулять и вместе поужинать либо в «Морском драконе», либо в «Трифоне зарезане». Потом Яна перевернулась на спину и так лежала, замерла в синей теплой воде. От блаженства она начала постанывать, и это ее сладострастное постанывание обожгло Николая Николаевича еще больше, чем мгновенно просверкнувшая давеча маленькая, нежная, красивая грудь…
Николай Николаевич пошел вверх, а Яна и Богомила остались у моря. Проходя мимо клумбы с яркими темно-красными розами, Николай Николаевич сорвал одну из них (самую красивую и еще не до конца раскрывшуюся) и, подчиняясь внезапному желанию, пошел сначала не к своей двери, а к комнате, где жила Яна. Там он укрепил розу, просунув ее черенок в дверную ручку. Через час-полтора Яне будет сюрприз. Идя с обеда, он видел, что роза все еще за дверной ручкой, а когда проснулся после обеденного сна, то нарочно пошел поглядеть – и розы там уже не было.
Как изменилось все то же самое! Николай Николаевич помнил свои, пусть редкие, одинокие сидения в «Морском драконе» над бокалом холодного пива, в двадцати шагах от прибоя, в незамысловатом антураже морского ресторанчика, опутанного со всех сторон серыми рыболовными сетями. Теперь одиночества не было, и так изменилось все вокруг, словно включили какое-нибудь другое освещение.
Им принесли раков и немецкого пива, но Николай Николаевич настоял еще, чтобы выпить перед раками по рюмке сливовой. От скумбрии, приготовленной над углями, они отказались, так как планировали поужинать немного погодя в «Трифоне зарезане».
Николай Николаевич посадил за столом Яну не рядом с собой, а напротив, чтобы на нее смотреть. Могли бы садиться и так и этак: никого, кроме них, в ресторанчике не было. Официант сказал им, что ресторан работает сегодня последний день. «Край», – сказал официант. Конец сезона, осень, край.
«Да, осень, – думал Николай Николаевич сквозь легкий хмель, – но это не так уж плохо, когда не совсем один». Вслух красавице Яне, сидящей напротив, он сказал:
– Вот, видите, в какой день мы сюда пришли. Конец, а по-болгарски – край. Конец сезона, осень, милая Яна, увы, уже осень…
До «Трифона зарезана» они шли пешком. Дороги туда, кроме как по шоссе, не было. То и дело мимо них профыркивали автомобили, гнавшие здесь с большой скоростью: «мерседесы», «татры», «фиаты», «вольво», «ситроены»…
«Трифон зарезан» оказался рестораном с болгарским национальным лицом. Официанты и официантки все тут были одеты в одежды, как только что со стендов этнографического музея. Оркестранты (не джаз какой-нибудь, а народные инструменты, и самый главный из них – волынка с большим надутым пузырем из кожи) тоже все в ярких национальных одеждах, на столах керамическая посуда с национальными орнаментами, в меню разные яхнии, шопский салат, бастурма, путанка, «люты чушки» и конечно же скара: скара агнешко, скара мешана, кебапчаты, кашкавал…
Сливовица, причем «Троянская», тоже была обозначена в меню. Ну и там «Мельник», «Маврут», «Кардовский мискет». Не повезло же нашим знакомым в том, что в ресторане не оказалось ни одного совсем свободного столика. Пришлось им сесть за стол, за которым уже сидел молодой болгарин. Ему, наверное, было к тридцати или около тридцати, но Николай Николаевич посчитал его (по крайней мере по сравнению с собой) молодым. Как известно, Спартак был родом из Болгарии, вернее сказать, из Фракии, находящейся теперь в пределах современной Болгарии. Так вот сосед по столу был лицом чистый Спартак, только без своей знаменитой спартаковской кучерявой бороды. Он оказался словоохотливым и тотчас начал вовлекать новых сотрапезников в разговор. Он по какому-то случаю прожил несколько месяцев в Советском Союзе и теперь обрадовался возможности показать свое знание русского языка. При всем том он был простодушен и радостен, Николай Николаевич постеснялся как-нибудь охладить его и поставить на место, хотя занозинка уже заныла в сердце, и Николай Николаевич понял, что ужин с Яной пойдет теперь уже не так, как хотелось и как мечталось. Он даже пожалел, что ушли из «Морского дракона», от скумбрии на скаре, где они были одни на весь ресторан.
