Текст книги "Корректор. Назад в СССР. Часть 3 (СИ)"

Автор книги: Влад Радин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

– То есть, ты Октябрина, мало того, что струсила,– словно бы не слыша моих слов, злобно зашипел Петров,– мало того, что ты оказалась обыкновенным треплом, не способным на поступок, так ты в довершении всего, разболтала всё этим стукачам, и кроме того привела их сюда!

Лицо Петрова исказила злобная гримаса, он поднял вверх руки с сжатыми кулаками, и вдруг бросился на меня.

Конечно я был готов к этому его броску. Поэтому, почти сразу он вновь оказался на земле, получив очередной болезненный удар в живот.

– Ну, что, гражданин террорист, хватит? Или ещё? – поинтересовался я у него.

Петров ничего не ответил мне. Покопошившись, он вновь принял вертикальное положение ( держась за живот) с какой то совершенно лютой ненавистью посмотрел на меня, а потом на Октябрину. Видимо ему всё же было уже достаточно и он оставил мысль отбить у меня свою сумку.

– Ну вот и ладно,– сказал я,– Октябрина, будь добра, положи этот конспиративный материал обратно, откуда, ты его взяла.

Октябрина немедленно выполнила эту мою просьбу начав складывать пачки листовок, обратно в сумку Петрова.

– Вот, что Виталий,– произнесла, молчавшая доселе Алёна, – своей жизнью ты конечно можешь распоряжаться так как ты хочешь, это в принципе твоё дело, но ты вздумал играть жизнью других людей ( и она кивнула на Октябрину), задумав втянуть её в свою бессмысленную и никому не нужную авантюру.

– Ты мразь, конченая мразь, Октябрина, – зашипел Петров, словно не слыша слов Алёны,– то есть всё то, что ты говорила мне только, что было ложью. Ты специально наговорила мне всякой чуши, что бы усыпить мою бдительность, а потом привести сюда своих дружков – мажоров, что бы они посмеялись надо мной. Но не думай, что тебе это так сойдёт с рук. Если меня заметут, я обязательно расскажу, что это ты подталкивала меня на эту акцию. Поняла? В случае чего тебе не удастся выйти сухой из воды. Ни тебе, ни твоим номенклатурным дружкам.

Петров мало по малу стал напоминать собой самого настоящего бесноватого. С начала он подробно и со вкусом рассказывал как он заложит в КГБ Октябрину и её дружков, затем обрушил поток злобной брани лично в её адрес. Я не знаю сколько это продолжалось бы ещё, как вдруг, раздались громкие рыдания. Я обернулся и увидел горько, словно обиженный ребёнок, плачущую Парфёнову. Я понял, что пора заканчивать это представление.

– Ладно, Виталя, мы все уже поняли, что хорошие манеры, это не твоё,– прервал я его злобный монолог,– всё это ( я кивнул на сумку), забираю с собой. Надеюсь, что ты понимаешь, что в твоих интересах помалкивать в тряпочку. А если ты вздумаешь болтать, тогда станет больше не на одного мученика революции, а на одного пациента нашей областной психушки. Надеюсь, что у тебя хватит ума понять это. Занимайся лучше наукой. У тебя это хорошо получается. А террор это не твоё. Понял меня?

Петров ничего не ответил мне на это. Я повернулся к девушкам и кивком позвал их на выход.

Алёна вдруг отодвинула меня, подошла вплотную к Петрову и влепила ему звонкую оплеуху.

– Это тебе за то, что ты посмел оскорбить её, – сказала она ему и кивнула головой в сторону плачущей Октябрины.

Глава 13

Выйдя из за бачков во двор, я замотал головой и обратился к Сомовой:

– Лихо ты его, звезданула по физиономии! Не ожидал от тебя такого. Стояла, молчала, а потом бац! Заехала будущей гордости отечественной исторической науки.

– А, что мне было делать? Должен же кто был заступиться за девушку, и поставить на место этого хама, раз ты не догадался этого сделать,– сказала мне на это Алёна.

– Ну моё дело, вот это,– и я кивнул на отобранную у Петрова сумку,– теперь главное не теряя времени, надо ликвидировать всё.

– Как ты намерен сделать это?– спросила меня Алёна.

– Как? Думаю нет смысла изобретать велосипед. Сейчас доберусь до реки и утоплю всё это хозяйство. В нашем случае это самый надёжный способ.

– Тебе наверное надо помочь?

– Не надо. Справлюсь один. Вот лучше помоги ей.– и я кивнул в сторону Октябрины, которая всё никак не могла успокоится,– Вообще давай хотя бы сегодня не оставлять её одну. А то мало ли что.

– Хорошо я поняла. Видимо возвращаться на демонстрацию, смысла уже нет. Отведу, пожалуй её к себе домой. Посидим, поговорим. Сегодня ещё Вероника обещала придти.

– Вот и прекрасно.Заодно и познакомишь их. Ну всё вон трамвай идёт. Мне пора.

– Подожди. Будь осторожен,– и Алёна подойдя вплотную, быстро перекрестила меня.

Сев в трамвай я немного перевёл дух. Пожалуй самая трудная часть нашего предприятия осталась позади. Дело оставалось за малым, незаметно ликвидировать вещественные доказательства, готовящегося Петровым террористического акта ( столь же нелепого, каким нелепым был он сам).

Еще возле баков я осторожно осмотрел изготовленную наследником народовольцев и эсеров самодельную бомбу. В дырку жестяной банки была вдета стеклянная трубка, очевидно с кислотой. Это, как я понял был самодельный капсюль. Мне так осталось не известным, что за вещество использовал Петров, в качестве взрывчатки. Вполне возможно, что он самостоятельно сумел приготовить нитроглицерин. От этих доморощенных террористов всего ожидать можно. Банка была тщательно закутана в несколько слоёв фланели. Подумав, после осмотра я вернул её в исходное состояние. В конце концов, мои познания во взрывном и сапёрном деле были минимальны. Но с другой стороны я знал, что в том, другом 1983 году, Петров пытался привести в действие, свою эту самодельную бомбу, но совершенно безуспешно. Значит, я полагал, что риск с которым я могу столкнутся перевозя её на общественном транспорте всё же невелик.

Трамвай громыхая на стыках, медленно вёз меня по городским улицам. Сейчас на них было сравнительно не много народа, очевидно демонстрация ещё не закончилась и поэтому значительная часть городского населения пребывала на ней. Что же такой поворот событий вполне устраивал меня. Этот фактор, кстати, я так же учитывал, когда обдумывал план своих действий.

Не доезжая одной остановки до моста я вышел из трамвая. Место для сокрытия следов я присмотрел заранее. Оно было тихим и сравнительно без людным ( особенно я надеялся на это сегодня), кроме того, река у самого берега, отличалась значительной глубиной.

До нужного мне места мне пришлось продираться через заросли кустарника, густо усеявшего всю прибрежную зону. Наконец выбравшись на берег и оказавшись у кромки, возле воды я тщательно осмотрелся по сторонам. Я не ошибся в своём выборе. Место действительно было тихое, укромное, но главное вокруг не наблюдалось ни единой живой души. Нечего говорить, что всё это было мне только на руку. По левую руку от меня, примерно в полу километре, располагался автомобильный мост, по которому проезжали машины, шли пешеходы, но расстояние и заросли кустарника скрывали меня от посторонних глаз. Нет, место для заметания следов, было отменное.

Осторожно положив сумку на землю, я расстегнул молнию и вытащил из неё обрез. В начале я вытащил из него затвор, который немедленно ( и подальше) забросил в реку. Затем ( тоже в реку, но в уже другую сторону, россыпью полетели патроны). В самую последную очередь туда полетел сам обрез. Поскольку никакого пляжа здесь не наблюдалось, я рассчитывал, что если кто то и наткнётся на обрез, то произойдёт это очень не скоро. А на такой вот внезапный случай, я постарался привести его в максимально не боеспособное состояние. Естественно у меня и мысли не возникало, оставить обрез себе. Не хватало ещё попасться с ним. Бережёного Бог бережет.

Дальше я вытащил листовки, пробежав одну взглядом, я поразился, какую на редкость высокопарную и фактически лишённую всякого смысла муру написал Петров ( в его авторстве у меня не было никаких сомнений). Тут были и «попранные идеалы Октябрьской революции» и «засилье партократии», и «перерождение рабочего государства» и прочая троцкистская ахинея ( впрочем, как раз, сам Троцкий, писал и интереснее и глубже своего новоявленного сторонника из 1983 года). Не знаю, что хотел добиться Петров, распространением подобных листовок.

Сложив листовки кучкой я вытащил из кармана спички и поджёг их. Поскольку вокруг было безлюдно, то я не боялся того, что дымок от моего маленького костра, привлечёт чьё– либо внимание.

Когда листовки догорели, я приступил к самому ответственному и пожалуй опасному этапу. А именно к ликвидации бомбы, изготовленной этим психопатом Петровым. Немного подумав я решил утопить её вместе с сумкой. Ехать куда то за город и там пытаться взорвать её я посчитал слишком опасным мероприятием. Значит бомба должна была последовать, вслед за обрезом.

Походив по берегу, я отыскал пару обломков кирпича, несколько крупных кусков щебёнки, а довершении наткнулся на довольно тяжёлую ржавую железяку. Сложив всю эту свою добычу в сумку ( обернутую в несколько слоёв фланели бомбу, я засунул в боковой карман), я размахнулся и как можно дальше забросил всё это хозяйство в реку. Конечно всё это выглядело полным и к тому же опасным дилетантством, но как я уже говорил, сапёр из меня так себе. Когда сумка с бомбой коснулась воды, я невольно, заткнул уши в ожидании взрыва. Но его к счастью так и не последовало. Сумка ушла на дно и мне осталось только молится Богу, что бы никто раньше времени не наткнулся на неё.

Завершив, наконец своё опасное мероприятие, я с облегчением выдохнул. Всё таки всё прошло значительно проще и легче, чем я думал. Теперь можно было быть спокойным. Задуманный Петровым дурацкий террористический акт удалось предотвратить, а следовательно удалось и предотвратить все вероятные не приятности. Было отчего испытать облегчение и придти в хорошее расположение духа. Поэтому я решил пока не торопится, а немного пройтись пешком.

Я шёл по улицам своего города, на которых становилось всё больше и больше народа. Демонстрация завершилась и её участники расходились теперь по домам. Мне вспомнилось вдруг,что Серёга и Юрик запланировали на сегодня небольшой сабантуй в нашей комнате в честь праздника и я получил приглашение на него. Подумав я решил зайти в общежитие, в свою комнату ( в которой я теперь появлялся всё реже и реже).

Между тем на улице становилось, всё теплее и теплее, дувший утром прохладный ветер наконец утих. Я вышел на проспект, двинулся было к остановке, потом подумал, и махнув рукой решил дойти до общежития пешком. Всё таки Краснознаменск был не большим городом, это вам не Москва, и от центра города до общежития было пешком минут сорок не более. А в такую прекрасную, весенную погоду погоду, пешая прогулка – это одно удовольствие.

Толкнув дверь, я зашёл в свою ( наверное уже теперь всё таки бывшую свою комнату). За столом уставленным бутылками и тарелками, сидели Юрик, Серёга и ещё парочка моих однокурсников ( один из них Димон Юрасов, был из городских). Судя по оживлённому и эмоциональному разговору, который шёл за столом, мои однокурсники успели уже хорошо ' принять на грудь'.

Я подошёл к столу, пододвинул к себе пустой стакан, взял в руки бутылку. Налил его до краёв, поднёс к губам и почти залпом выпил его до дна. Когда закусив лежащей на тарелке килькой я повернулся к Юрику, то увидел его удивлённые глаза.

– Ты, что, Витёк, с Алёной, что ли побрехал? – с крайней степенью изумления в голосе спросил он меня.

– С праздником! С Международным днём солидарности трудящихся!, – ответил я ему.

Когда я подошёл к дому в котором жила Алёна, выпитая в общежитии водка уже ощутимо ударила меня в голову, и поэтому моё настроение улучшилось ещё больше. В сумке которую я нёс в своих руках находилась купленная мною, накануне бутылка сухого вина и коробка шоколадных конфет.

Открыв дверь квартиры, я вошёл в прихожую и услышал доносящиеся с кухни женские голоса. Когда я вешал на крючок свою ветровку, появилась Алёна которая сказала мне:

– А у нас в гостях Вероника. С полчаса как пришла. А тебя, где носили. Я вся изнервничалась. Где ты был?

– В общагу к друзьям зашёл.

– Понятно. То то смотрю у тебя язык немного уже заплетается.

– Ну ты тоже, времени зря не теряла, – ответил ей я,– глянув на её раскрасневшееся лицо. На возьми. Здесь вино и конфеты, – и я протянул ей сумку,– а где твои родители?

– Ушли гулять. Ну ладно, что ты стоишь? Проходи. У тебя, как всё нормально?

– Всё в полном порядке. Я бы даже сказал больше. Всё просто замечательно.

– Всё уничтожил?– перешла на шепот Алёна.

– Ну, а ты как думала? Всё уничтожил, скрыл все следы, никому не попался. Я хоть и не сапёр, но тоже кое что могу!

На кухне за столом я увидел сидевших, друг напротив друга Октябрину и Веронику. Судя по оживлённому разговору который они вели друг с другом они уже вполне успели не только познакомится, но проникнутся взаимной симпатией. Октябрина больше не плакала, хотя её глаза оставались припухшими. На столе рядом с почти опустевшей бутылкой вина стояла пепельница с лежащими в ней тремя окурками, как видно Октябрине, на правах гостьи было разрешено невозбранно курить на кухне ( на это и указывала широко открытая форточка).

– Витя,– сказала мне жалобным тоном Алёна,– ты понимаешь я чувствую себя лишней на этом празднике жизни. Ты представляешь не успели они познакомится ( и Алёна указала рукой на Потоцкую и Парфёнову), как Октябрина принялась объяснять Веронике философию Гегеля. Ты понимаешь? Я решительно отказываюсь понимать этот птичий язык!

– Но в этом же нет, ничего сложного,– отозвалась, явно захмелевшим голосом Октябрина,– я просто на просто, хочу объяснить Веронике, исходный пункт философии Гегеля, о тождестве бытия и мышления. Это же так просто! Поймите без Гегеля вы никогда не поймёте Маркса

– Очень нам нужно его понимать,– подумалось мне,– не пройдёт и десяти лет, как Маркс, вместе с Энгельсом окажется, фактически на свалке истории,– а вслух сказал,– ладно девушки, Гегель, Маркс– это всё конечно замечательно, но по моему сегодня праздник и пора нам выпить ещё вина!

Алёна совершенно правильно поняла меня, протянув бутылку вина. Я взял, лежащий на столе штопор, быстро откупорил её. И разлил вино по фужерам.

– Ну, что девушки за праздник!

Выпив вино Октябрина спросила Веронику.

– Вероника, ты же Виктория. А почему ты хочешь, что бы все называли тебя Вероникой?

В ответ Потоцкая, как то не определённо помотала кистью руки в воздухе.

– Мне так больше нравится. И потом это одно и тоже. И крестили меня как Веронику.

– Ты, что крещенная? – едва ли не с ужасом в голосе воскликнула Октябрина.

– Да. А, что тут такого? У нас в семье все крещённые.

– Подожди, подожди, но ты же дочь подполковника Потоцкого. Я права? ( Вика в ответ утвердительно кивнула головой), а он же член партии. Как же может быть такое, что дочь члена партии оказывается крещённой?

Услышав это я едва сдержал усмешку. Похоже, что Октябрина, было настолько наивной девушкой, что даже не предполагала, о существовании такого явления, как советское двоемыслие.

– Но папа, сам был крещён в детстве. Меня он не крестил. Меня крестила бабушка мамина мама. Она ходит в церковь. Честно говоря иногда и моя мама тоже туда заходит, свечку поставить. Я если знаешь, сама немножко в Бога верю!

Лицо Октябрины приняло такое выражение, что я подумал, что ещё немного и она от удивления рухнет с табуретки на пол. Посмотрев на Вику она еле слышно пролепетала:

– Ну ты же комсомолка!

– Ну и что?

– Как ну и что? Ты устав комсомола читала?

– Не только читала, но даже и учила. В четырнадцать лет, когда меня принимали. Только с тех пор много времени прошло, я уже забыла, что там написано.

Я понял, что разговор принимает мало помалу не очень желательное направление. Но тут ситуацию разрядила Алёна.

– Октябрина,– обратилась она к Парфёновой, – ты говорила, что умеешь петь и играть на гитаре.

– Да, я училась семь лет в музыкальной школе по классу гитары. А ещё посещала частного учителя. Якова Абрамовича Нудельмана. Он был уже совсем старенький, но на гитаре играл, я даже не знаю как! Я никогда не видела больше такой виртуозной игры!

Алёна вышла из кухни и скоро вернулась с гитарой в руках и протянула её Октябрине.

Парфёнова взяла инструмент в руки, быстро настроила его, сыграла какую то инструментальную пьесу ( играла она, на мой дилетантский взгляд, просто изумительно), а затем исполнила две песни Александра Дольского.

При первых же звуках её голоса ( а пела Октябрина, очень красивым контральто) я почувствовал, как у меня по рукам пробежали мурашки. Видимо, что то подобное ощущали и Алёна с Викой ( у Потоцкой даже приоткрылся рот). Нет, Октябрина, пела совершенно божественно!

Когда звуки гитары наконец стихли, наступила своего рода ' минута молчания'. Потом раздался не смелый голос Потоцкой:

– А ещё, ещё, ты можешь, что ни будь спеть?

Парфёнова пожала плечами и начался «концерт по заявкам». Вернее сказать, никаких заявок от нас не было, мы просто слушали, что она исполняет, завороженные и её игрой и её голосом.

Мы были так увлечены, что не заметили, как хлопнула входная дверь и вернулись с прогулки родители Алёны. Просто в один момент, я вдруг заметил Елену Михайловну, которая стояла возле двери громко шмыгая носом, и вытирая платком струящиеся по лицу слёзы. В самом деле пение и игра Октябрины, особенно её чудесный голос, могли растрогать кого угодно.

Когда наконец Парфёнова, перестала петь, Елена Михайловна, сказала тихим голосом:

– Девочка, я очень давно не слышала ничего подобного!

В общем Октябрина задержалась у нас до самого вечера. Мы выпили еще вина, после чего уже несколько захмелевшая Потоцкая решила показать Парфёновой мастер– класс по макияжу. Мои робкие опасения были проигнорированы, и очень быстро Октябрину увели с кухни. Надо сказать, что мастер класс несколько затянулся, но зато, когда она закончилась и Парфёнова вернулась обратно, я даже с начала не сразу узнал её. Пожалуй благодаря умению и рукам Вики Потоцкой, Октябрина превратилась, ну в очень симпатичную дурнушку. Я оценил викину работу поднятым вверх большим пальцем.

Наконец настал момент расставания. Вика и Октябрина обменялись телефонами ( Вика клятвенно обещала Парфёновой научить ту правильному искусству макияжа, на эту тему у неё имелось, даже нечто вроде самодельной философской концепции), мы вчетвером вышли из дома и проводили Парфёнову до автобусной остановки.

– Она, очень славная, – сказала Вика, когда мы возвращались назад, – а как поёт! Нет я очень рада, что познакомилась с ней сегодня.

Глава 14

Я вдруг осознал себя, стоящим в коридоре, какого полуразрушенного барака. Его стены были совершенно прогнившими, в потолке зияли огромные дыры, через которые была видна, почти полностью разрушенная крыша. В комнатах шедших по обе стороны коридора, отсутствовали двери, а когда я заглянул в одну из них, то убедился, что в окнах нет рам, и через них во внутрь помещения задувает с улицы, ледяной ветер.

На мне вновь не было ни клочка одежды, мои босые ноги стояли на дощатом полу, который был покрыт плотным слоем изморози, а через щели между досками, тянул жутко холодный сквозняк.

Я оглянулся и убедился, что вокруг меня царит тлен и запустение. Судя по всему, люди покинули этот барак, очень давно и он стоял брошенный и безлюдный, постепенно разрушаясь под напором природных стихий.

Сотрясаясь от жуткого холода, я всё же решил выйти из барака на улицу, что бы там поискать себе укрытие получше, чем это полуразрушенное строение в котором, я оказался, каким то совершенно не понятным и загадочным, лично для меня, способом.

Осторожно ступая по полусгнившим доскам пола, я дошёл до тамбура, который вёл на улицу. Прямо перед собой я увидел, деревянную дверь, которая болталась на одной петле. Через дверной проём открывался вид на заснеженную улицу, по обе стороны которой располагались здания, чьё состояние было подобным бараку, в котором я находился сейчас.

Я прошёл тамбур, подошёл к дверной коробке и осторожно высунул на улицу, свою голову. Моё первоначальное впечатление о ней оказалось верным. По обе стороны, покрытой, разбитыми бетонными плитами мостовой, до самой линии горизонта тянулась вереница унылых и видимо совершенно безлюдных руин. Вокруг было совершенно пусто, безлюдно и тихо. Стоявшую тишину нарушало лишь унылое завывание ветра, и шорох позёмки по мостовой. У меня возникло ощущение, что люди покинули это место много, много времени назад. И, что совершенно бессмысленно пытаться найти здесь хотя бы одно живое существо.

Резкий порыв ветра бросил мне в лицо горсть снежной крупы. Ветер был настолько холодным, что я ощутил как вдруг заледенело всё моё тело, каждая его клеточка, каждый нерв. Выходить на улицу было страшно, но я понимал, что иного выхода у меня нет. Надо постараться, найти себе убежище получше.

Из барака на улицу, вели металлические ступеньки. Я осторожно спустился по ним и ступил на мостовую. Оглянувшись вокруг, я пошёл вперёд по улице, подгоняемый порывами ледяного ветра, дувшего мне в спину.

Очень скоро я понял, что мои надежды отыскать себе более или менее приемлемое убежище, которое, хотя бы в минимальной степени защитило меня от этого, стоявшего на улице, страшного холода, лишены всяких оснований.

Моему взгляду представали унылые руины бараков, каменных и панельных многоэтажных зданий, напоминавших собой, наши «хрущёвки» от которых по сути остались одни стены с обрушившимися перекрытиями. Пару раз моему взору представали старые пожарища. Нет, здесь, на этой улице, укрыться, похоже было решительно негде.

От отчаяния, вызванного жутким холодом, мне вдруг захотелось завыть в полный голос. Я закинул голову вверх и увидел низкие, серые тучи, из которых время от времени начинала сыпать секущая крупа.

Похоже эта улица, по которой я сейчас шёл, была вообще единственной, по скольку по обе стороны от неё я мог разглядеть лишь заснеженные холмы и поля. И ни единой живой души вокруг! Полное и тотальное одиночество! Одиночество среди холода, снега и вымороженных руин, в которых ни спрятаться, ни укрыться!

Я всё шёл и шёл вперёд, по казавшейся мне бесконечной улице. Кто когда то жил здесь? Куда делись эти люди? Я не знал этого, да честно говоря и не хотел знать. Я думал лишь об одном. Где и как найти укрытие от этого пронизывающего ветра и от этого холода. Этот холод и этот ветер отбивал всякую мысль, и всякое желание, кроме одного. Найти место, где хотя бы на несколько минут можно укрыться от этого холода, который превратил меня уже в кусок совершенно заледеневшей плоти.

И вдруг тишина была нарушена каким то странным звуком. Я напряг весь свой слух и к своему удивлению, расслышал звук человеческих шагов. А через секунду я ясно и отчётливо разглядел вышедшую из за угла очередных руин, человеческую фигуру.

Я, что есть силы прибавил шаг. Сделать это было совсем не просто. Мои задеревеневшие от холода ноги, переступали еле еле, но тем не менее расстояние между мной и загадочной человеческой фигурой мало по малому сокращалось.

– Эге – гей, что есть силы закричал я и замахал правой рукой,– эге – гей и продолжая кричать, одновременно как мог, пытался сократить расстояние между мной и загадочным человеком.

По мере того, как сокращалось расстояние, я стал различать согбенную человеческую фигуру, закутанную в какое то ветхое рваньё. Старик ( или старуха) очень медленно шёл мне навстречу, опираясь на зажатую в руке палку.

– Что он или она делает тут? – подумал я,– здесь же похоже нет ни единой живой души. Одни заброшенные, причём заброшенные очень давно холодные руины. Где можно жить здесь? Где можно укрыться от этого ледяного, пронизывающего ветра?

Как раз я проходил мимо здания которое когда то видимо было магазином. На фасаде была видна вывеска с полустёртыми буквами ОВО… МАГ…тут же к стене была приставлена сорванная с петель и чудовищно ( словно ударами огромного молота) искорёженная металлическая дверь, а внутри не возможно было разглядеть ничего, кроме рухнувших перекрытий. От здания прямо таки веяло, тленом и заброшенностью. При взгляде на него возникало ощущение, что последний раз человеческая нога, переступала его порог наверное тысячу лет назад.

Наконец расстояние между мной и загадочным незнакомцем сократилось настолько, что мне уже без труда стало видно, что мне навстречу идёт, закутанная в засаленное тряпье древняя старуха.

Наконец мы подошли почти вплотную друг к другу. Я увидел изборождённое глубокими морщинами лицо древней старухи, которой на вид было не меньше ста лет. В её руках была зажата кривая палка, на которую она опиралась при ходьбе,поверх надетой на неё рваной телогрейки, были намотаны сальные лохмотья, на её ногах красовались стоптанные валенки. Выглядело всё это конечно ужасно, но как говорится на безрыбье и рак рыба. Я промёрз уже настолько, что с удовольствием облачился бы сейчас и в такие лохмотья ( а может быть ещё и по хуже). Надо сказать, что старух подобного рода, мне пришлось в изобилии встречать в дни своей молодости в городах и весях, нашей огромной страны. Затем их поголовье стало быстро сокращаться, что бы практически полностью исчезнуть, к двадцатым годам двадцать первого века. Их место заняли алкоголички и бомжихи, которые стали составлять всю возрастающую долю взрослого женского населения России.

– Здравствуйте, бабушка,– поздоровался я со старухой, попытавшись, одновременно раздвинуть в улыбке, совершенно задубевшие губы.

Бабка ничего не ответила мне на моё приветствие и продолжала свой не торопливый шаг, словно бы не замечая меня.

Тогда я перегородил её дорогу, поздоровался с ней ещё раз, и опять не получив в ответ ни единого слова, подумав, что старуха, наверное глухая, что есть мои выкрикнул своё приветствие ей.

– Что орёшь ирод!– прошипела в ответ бабка,– слышу я, не ори! – и вдруг размахнувшись очень больно саданула меня своей палкой, прямо по предплечью. При этом она оскалила свою рот, в котором торчал один единственный, чёрный зуб.

Получив неожиданный и прямо скажем очень болезненный удар, я не удержался и просто взвыл от боли. Наверное с минуту, я не мог вымолвить ни единого слова. Приплясывая голыми пятками по мёрзлому бетону я наконец пришёл в себя ( боль за это время немного отступила так, что стало возможным терпеть её). Честно говоря мне вдруг захотелось, что есть силы врезать по физиономии этой мерзкой старухе ( я даже представил себе, как её буквально сдует с места после моего удара), но в последний момент я всё же удержался от такого шага.

– Что же вы, бабушка, бьёте меня. Неужели я заслужил это? Вроде я никак вас не обидел и ничем не помешал,– сказал я старухе.

– Тебя, ирода, не то, что избить, тебя убить мало,– вновь проскрипела бабка своим мерзким голосом,– да не могу пока. Больно заступница у тебя сильная. А ну, пусти меня! Что стоишь? Пройти дай!

Но я не собирался, вот так легко, отпускать эту загадочную прохожую. Поэтому когда бабка предприняла попытку обойти меня, я сдвинулся в сторону и преградил ей дорогу.

– Уйди, уйди с дороги, иродово отродье! – заорала старуха неожиданно звучным голосом и вновь замахнулась на меня своей палкой,– уйди кому говорят. А то не посмотрю, и как по башке тебя двину!

Я едва успел уклонится от очередного выпада её палки. Но бабка не успокоилась на этом и вновь попыталась ударить меня. Но на этот раз я был начеку, и попытался перехватить её палку. Мне почти уже удалось осуществить это, но в самый последний момент, старуха сумела вырвать у меня из рук свою палку, продемонстрировав при этом, совершенно не дюжинную силу, которую я вовсе не ожидал встретить у неё.

– Бабушка, подождите драться. Я же вам ничего плохого не сделал. Мы вообще видимся впервые. Объясните мне, где я нахожусь. Что все это значит? – и я провёл руками по окружающим нас руинам,– где все люди? Куда они подевались?

– А то ты не знаешь! – ответила мне бабка злобным голосом,– не знаешь? Тогда сейчас узнаешь!

В то же мгновение на моё темя обрушился сокрушительный удар. Из моих глаз, сыпанули натуральные искры, в голове, что то взорвалось и я без чувств повалился на холодный бетон.

Я не помню сколько я валялся так ( мне показалось, что очень долго, но видимо всё же это было не так). Я очнулся от жуткого (ещё более жуткого и страшного холода, пронизывающего меня от макушки до пяток). Открыв глаза, я обнаружил себя лежащим на заснеженной земле. Самое удивительное было то, что падал я на мостовую, вымощенную разбитыми бетонными плитами. Теперь же их и след простыл.

Кряхтя, я с трудом принял вертикальное положение и оглянувшись по сторонам решительно не узнал окружающей меня местности.

Каким то чудесным образом я оказался на берегу огромного замерзшего озера. Берег его был очень крут и подойдя к его краю, я увидел, что само озеро напоминает собой исполинскую воронку, уходящую глубоко в недра земли. Вокруг меня простиралось безлюдное заснеженное поле, а когда я, что есть силы напряг зрение, то сумел разглядеть далеко на горизонте смутные силуэты, каких то зданий. Был ли это тот же населённый пункт, в котором я находился совсем недавно и из которого перенёсся столь чудесным образом на берег этого неведомого мне озера, мне, конечно было решительно не понятно. Но и ответить на этот вопрос я не мог ( во всяком случае, до этих зданий было по моим расчётам километров десять, не меньше).

Оглянувшись вокруг я заметил ещё одну особенность окружающей меня местности. Как я не старался,но не мог разглядеть ни единого деревца, ни единой травинки, ни единой былинки. Только снег. Только насквозь промёрзшая земля и снег. Вот что окружало меня, погруженное в какую ту абсолютную тишину. До того абсолютную, что от неё звенело в ушах. Не было слышно, даже завывания ветра.

Я скосил глаза влево и вдруг заметил красное пятно, ярко выделявшееся, на белом снежном фоне. Встрепенувшись, я подбежал к нему и увидел лежащую на заснеженной земле довольно толстую книгу, обложка которой была красного цвета. Нагнувшись, я поднял её и прочитал название.

– В. Н. Назаров. Право на Ад. Семиотика пороков в «Божественной комедии Данте» («Ад» и «Чистилище»). Что за чушь? Откуда здесь оказалась эта книга? Что всё это значит?

Я подошёл совсем близко к краю берега и, что есть силы, запустил эту книгу вниз. И тут же вспомнил, что эта была та самая книга ( даже то издание), которую я прочёл за пару лет до моего перемещения, обратно в 1982 года, в своё молодое тело.

Но кажется это была последняя мысль в моей жизни. Потому, что в следующий миг, я подскользнулся, сорвался с крутого берега и полетел вниз, вслед за брошенной мною книгой.

Я очнулся, опять спустя какой то не определённый период времени. Очнулся и вновь ощутил ужасающий, не сравнимый ни с чем пережитым ранее, холод. Я поднялся рывком и оглянувшись, увидел, что нахожусь на ледяной поверхности огромных размеров. Со всех сторон это ледяное поле уходило за линию горизонта, и ему, казалось не было ни конца ни края. Причём этот лёд был угольно– чёрным, напоминавшим по своему цвету антрацит, ровно такой же цвет имели облака, низко нависшие над этим ледяным полем.