Текст книги "Корректор. Назад в СССР. Часть 3 (СИ)"

Автор книги: Влад Радин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Глава 9

Алёна помолчала, а затем произнесла:

– Твой план, Витя, мы оставим на потом, на крайний случай. Если ничего другого не останется. А я предлагаю, встретится с Октябриной и попытаться поговорить с ней. Что бы перетянуть её на нашу сторону.

– Ну вообще то мы обсуждали с тобой такой вариант. Но потом развивать его не стали. Или я не прав? – спросил я Алёну.

– Нет. Не прав, – ответила мне она,– вернее прав отчасти. Это ты не думал над таким вариантом действий. А вот я, напротив, старалась как можно дольше и тщательнее, обдумывать его.

– Ну, хорошо. И,что же ты надумала?

– Ну во – первых, я постаралась собрать максимум информации об этой самой Октябрине. А во – вторых, я старалась как можно тщательнее проанализировать и ту информацию о ней, которую я получила уже сейчас, здесь, и то, что нам стало известно уже после того как Парфёнову арестовало КГБ. И вот смотри, что я надумала. Я уже говорила тебе, что Октябрина, хорошо учится, при этом девушка очень замкнутая, близких друзей и подруг не имеет. При всём этом, несмотря на то, что её отец довольно крупный партийный работник в кругах мажоров не вращается. Не смотря на свою замкнутость и не общительность, однокурсники характеризуют её, как девушку достаточно простую в общении, нисколько не гордую и в общем добрую. Она всегда не против помочь своим знакомым. Я тут узнала интересный факт. Ещё на первом курсе Октябрина ездила со своим курсом на картошку. И там в деревне произошла драка с местными. Ну одного её однокурсника за участие в этой драке хотели исключить из комсомола. Так, Парфёнова очень яростно защищала его на комсомольском собрании, на котором решался вопрос о его исключении и сумела переломить настроение своих однокурсников, парень остался в комсомоле, отделавшись лишь строгим выговором. О чём это говорит?

– О том, что скорее всего она была тайно влюблена в него,– ответил я.

– Насколько мне стало известно ни до ни после, никаких отношений между ними так и не возникло. А на том собрании Парфёнова главным образом, напирала на то, что инициатором драки были как раз местные и её однокурсник просто на просто защищался. Ну она много чего наговорила на том собрании и я думаю, что если бы она происходила из другой семьи так легко она бы не отделалась.

– Ладно, Сомова, не томи. К каким выводам ты пришла?

– А то, что она девушка с очень обострённым чувством справедливости.

– Ну на первом курсе мы все с обострённым чувством справедливости. Возраст располагает к этому. Я не пойму пока, как это может помочь нам в нашем деле.

– Не перебивай меня, пожалуйста.

– Хорошо не буду. Продолжай.

– Кроме того она очень активно занимается общественной работой,причём не формально, и, что самое главное она не относится к числу явных карьеристов с которыми все мы сталкивались не однократно. Парфёнова член институтского комитета комсомола.

– Ну пока я не вижу во всём этом ничего не обыкновенного.

– Далее,– Алёна продолжила свою речь никак не отреагировав на мою реплику,– далее, что сообщил мне об Октябрине ты. Она не явилась на первомайскую демонстрацию и тем самым фактически саботировала акцию задуманную своим женихом. И у неё имелись все шансы отделаться сравнительно легко. Ну как все остальные участники группы Терентьева, особенно из числа мажоров. Ну вылетела бы из комсомола и из института, а через несколько лет, в связи с изменившейся обстановкой в стране, восстановилась бы в нём и получила бы свой диплом о высшем образовании. Ещё бы была с ореолом страдалицы за правое дело. Во всей этой истории самым крайним оказался Петров. Ему и пришлось бы одному тянуть воз за всех. Что почти и произошло в той реальности. Но, что было дальше? Октябрина, которой грозило, максимум короткое пребывание в ИВС при областном управлении КГБ, ведёт себя совершенно иначе. Она горой становится на защиту своего жениха, произносит на следствии антисоветские речи, зарабатывая себе срок в Казанской больнице. Я уверена, что её старались убедить вести себя более адекватно, обещали спустить её дело на тормозах, но всё было бесполезно. Петров и Парфёнова оказались единственными членами группы Терентьева, дела которых не замяли. Но если с Петровым всё было ясно с самого начала, он неизбежно становился козлом отпущения за эту свою дурацкую акцию, то Парфёновой с самого начала угрожали только лишь мелкие не приятности. Тем более, что она не приняла участие в мероприятии которое осуществил её женишок. Я думаю, что ей с самого начала намекали, а может быть и говорили об этом прямым текстом. Но тем не менее она избрала совсем другую линию поведения. О чём это говорит?

– Скорее о том, что у неё так же не все дома, как и у Петрова. Причём давно. В этой дурацкой акции она побоялась участвовать, а потом решила таким вот способом компенсировать свою трусость и не решительность. А вообще, чёрт знает этих психопатов. И, что у них в башке. Они же на всё реагируют совсем иначе чем обычные люди.

– Возможно, что ты прав. Но давай посмотрим на это несколько с другой стороны. То, что Октябрина просто на просто струсила, мне не верится. Напротив, знающие её люди характеризуют её как весьма смелую и решительную девушку, с очень обострённым чувством справедливости. Кстати всё её поведение на следствии говорит, как раз об этом. Фактически она буквально выпросила себе отправку в Казань. Её поведение можно охарактеризовать как угодно, только не трусливым. В противном случае, она бы быстро покаялась бы и отделалась бы лёгким испугом. Но нет, она предпочла этому, фактически бессрочное заключение в спец больнице. Я думаю, что она понимала на, что идёт. Но в тоже время она не явилась на первомайскую демонстрацию. О чём это говорит?

– Ладно, не тяни. Говори прямо, что ты думаешь по этому вопросу. Излагай свою версию, произошедшего.

– Я думаю, что Октябрина, совсем не струсила. Она была не согласна с тем, что задумал Петров. Возможно пыталась оговорить его от этой затеи. Но не смогла. Поэтому и не явилась на демонстрацию. Но на следствии из за своего обострённого чувства справедливости, видя как её подельники, валят всё на него, желая выйти сухими из воды, решила полностью и безоговорочно стать на его сторону. К тому же не забывай, что она любит его. А любящая женщина способна на очень многое. В том числе и на самопожертвование.

– Хм, хм,– произнёс я, – и задумался над тем, что сказала мне Алёна,– хм. То есть если я тебя правильно понял, ты хочешь привлечь Парфёнову на нашу сторону, что бы она посодействовала нам в деле срыва акции, задуманной этим психопатом. Я правильно тебя понял?

– Совершенно правильно! – воскликнула Алёна.

– Интересно, очень интересно,– произнёс я, -но всё это имеет смысл лишь в том случае если твой анализ верен. Если ты не ошиблась в своих расчётах.

– Я думаю, что он верен и, что я не ошиблась.

– Ну на первый взгляд все выглядит и солидно и аргументировано. Знаешь мне сразу показалось поведение Парфёновой во время следствия каким то не логичным. С одной стороны она вроде как струсила, не явилась на демонстрацию и оставила своего жениха в одиночестве, а с другой стороны, потом вела себя так, что суду не оставалось ничего другого, как отправить её в Казань. Не смотря на первоначальное стремление и желание, замять это дело по максимуму. По сути пострадавшим должен был быть один Петров. Но нет, Октябрина, будто специально нарывалась на рожон. На трусость это как то не похоже. Хотя кто знает вас женщин. Вы же существ эмоциональные. Сегодня у вас в башке одно, а завтра под влиянием эмоций совершенно другое. Обычная логика с вами не работает.

– Ну спасибо тебе!

– Да пожалуйста! Итак, как я понимаю, ты предлагаешь встретится с этой самой Октябриной и попытаться перетянуть её на нашу сторону?

– Анохин, твоя сообразительность просто поражает меня!

– Хорошо. Когда мы будем осуществлять это мероприятие? Учти, что времени у нас осталось всего ничего.

– Завтра. Я вчера была на инязе и посмотрела расписание. У Октябрины четыре пары. А поскольку она очень ответственно относится к учёбе, то с очень большой вероятностью она не пропустит занятие. Предлагаю после его окончания встретить её, и поговорить с ней. Мы должны обязательно постараться перетянуть её на нашу сторону. Объяснить,во – первых, полную глупость того, что задумал Петров, а во – вторых, доказать, что в том случае если он не оставит этот свой замысел их обоих не ждёт ничего хорошего.

– Кстати эта девица ко всему прочему еврейских кровей. И поэтому весьма озабочена темой советского антисемитизма.

– Думаю, что и это мы можем использовать с пользой. Ну, что как тебе мой план?

– Ну, что тебе сказать?Конечно он не идеален. Но попробовать стоит. Всё равно ничего лучшего нет. Разве, что подстеречь Петрова в каком ни будь тёмном месте и стукнуть его по его глупой башке, что бы тем самым помешать ему явится на демонстрацию. Но на подготовку этого замысла решительно нет времени. К том же нет никакой гарантии, что после этого, наш доморощенный террорист, не учудит чего ни будь, что ни будь другого. Но о его планах, мы в этом случае не будим знать ничего. Буквально ничего. Учитывая к тому же дикость и не общительность данного субъекта права.

– Ну и хорошо. Кстати Анохин, готовь убедительную речь для Октябрины. Завтра ты должен быть убедительнее любого Златоуста. Понял задачу?

– Задачу понял. Не забывай, что нам всё надо сделать очень чисто. Что бы товарищи из местной ГБ, ни о чём не догадались. В противном случае, последствия лично для нас могут быть очень и очень не желательными.

– А вот этого ты мне мог бы не говорить. Не дурочка всё таки. Как ни как за плечами шесть десятков лет жизни.

– Да, я и забыл, что ты у меня старушка, произнёс я и едва успел увернутся от Алёниного кулачка.

Я задумался над тем планом действий, который только, что предложила Алёна. Конечно я знал, что всякий план хорош только на бумаге, и ещё только тогда пока он не начал претворятся в жизнь. Но другого варианта действий у нас всё равно не было, а главное не было времени на его разработку. А этого психопата Петрова надо было остановить. В том числе и для его же пользы. Скоро, очень скоро обстановка в стране решительно изменится и я очень надеялся, что он сумеет найти гораздо лучшее применение своей кипучей энергии и своим способностям, причём сугубо в мирных целях. Разного рода террористов и экстремистов будет хватать и без него. К тому же из Петрова террорист как из морковки атомная бомба. Просто на просто он был очередным персонажем у которого буквально поехала крыша от не совпадения должного и сущего. Очередной рррреволюционный романтик, которые в изобилии водились в России в начале двадцатого века и которые и создавали это сущее, с которым в конечном итоге так и не совпало должное ( которое существовало только в их мозгах, зачастую не вполне здоровых). Такие вот «Петровы» восемьдесят лет назад косяком шли в бомбисты, что в конечном заложить основы порядка, против которого будут восставать их духовные внуки и правнуки ( тут мне вспомнилось, что внучатый племянник эсеровского террориста Гершуни, был известным советским диссидентом. Да, история подчас богата на парадоксы подобного рода!).

На следующий день я и Алёна сидели на занятиях, как на иголках. Время для нас тянулось ужасающе медленно, а часовая стрелка казалось вообще застыла в своём движении. На большой перемене мы пошли в кафе пообедать. За нами увязалась Вика Потоцкая, которая вздумала развлекать нас своей болтовнёй. Не знаю, как Алёну, но меня это её болтовня раздражала просто безумно. В конце концов Вика заметила наше нежелание общаться с ней, обиженно замолчала и остаток обеда мы все втроём провели в полном безмолвии.

Наконец прозвучал звонок с третьей пары и я, наконец, облегчённо выдохнул. Наше длительное и тягостное ожидание мало по малу подходило к своему финалу.

Быстро собравшись мы постарались максимально не заметно покинуть учебный корпус. Главным образом из за Потоцкой, которая сегодня липла к нам как то особенно навязчиво. Честно говоря под конец я даже пожалел, что дважды спас её от не именуемой смерти.

Оказавшись на улице я обратился к Алёне:

– Знаешь сегодня мне почему то, очень хотелось по сильнее ударить Вику. А главное я уже начал жалеть, что мы уже дважды сумели спасти её от гибели.

– Знаешь мне тоже, ответила Алёна,– особенно там в кафе. Вот она трещала, трещала, а я думала– ' ну когда же ты заткнешься? Может тебя ударить чем ни будь тяжёлым?' Представляешь? Впервые я пожелала такого, своей лучшей подруге! Но Вика по моему сегодня заслужила этого. Она превзошла саму себя!

– Тогда давай прибавим скорости! А то вдруг она догонит нас.

– Давай!

В троллейбусе мы ехали молча. Наконец мы доехали до нужной нам остановки, вышли на ней и направились по направлению к учебному корпусу, в котором размещался факультет иностранных языков ( благо он располагался совсем не далеко).

Когда мы оказались на этаже на котором размещался иняз, до конца пары оставалось ещё примерно четверть часа. Мы решили скоротать это время вблизи аудитории которую занимала группа в которой училась Октябрина Парфёнова.

Наконец прозвучал звонок, оповестивший о конце пары. Дверь аудитории открылась из неё повалили студенты. Я стал напряжённо всматриваться в их лица. Долговязую фигуру Октябрины я заметил ещё издали. Она с сосредоточенным видом замыкала шествие своих одногрупников. Я заметил, что она со своим сосредоточенным видом выглядит словно одна одинёшенька, не смотря на то, что её окружали весело щебечущие однокурсники. Да, так выглядит истинный интроверт. Он даже в огромной толпе умудряется быть сам по себе, не сливаясь с окружающими. В этом отношении настоящие интроверты, всегда белые вороны.

Я толкнул Сомову локтём в бок и не громко произнёс:

– Готовься. Вот наш клиент. Вернее клиентка.

Глава 10

Октябрина о чём то задумавшись замыкала шествие своей группы, выходившей из аудитории. Я заметил, что на плече у неё висит весьма модная сумочка, и ещё раз убедился в том, что подружка, диковатого и не отёсанного Петрова, совсем не чужда миру моды и стремится ( в отличии от него ) выглядеть по симпатичнее ( хотя и не сказать, что это удаётся ей в полной мере). В общем она не смотря на всю свою интравертированность выглядела куда как привлекательнее своего жениха, которому в самые ближайшие дни предстоит стать террористом – неудачником ( если конечно все наши планы и задумки потерпят неудачу), что бы через пару лет закончить свою жизнь в Казанской спецбольнице.

Алёна сорвалась с места и быстрым шагом направилась к Парфёновой. Я, как говорится навострил уши. Кстати я вовсе не исключал и такой вариант, что она с самого начала может самым категорическим образом отказаться от разговора с нами ( сославшись, к примеру, на какие – ни будь не отложные дела).

Я увидел, как Алёна подошла к Парфёновой, поздоровалась с ней, и вслед за этим отозвала её в сторону. По лицу Октябрины пробежала гримаса удивления, но тем не менее она выполнила просьбу Сомовой. Они отошли чуть в сторону и я увидел, как Алёна, начала, что то говорить Парфёновой. Слов я не расслышал, так, как в коридоре стоял гул множества голосов ( как обычно бывает после окончания пары), к тому же Алёна говорила «пониженным тоном».

Разговор длился не долго, и, наконец, я с облегчением, увидел, что Парфёнова, согласно кивнула головой ( сделав это на мой взгляд, не особенно охотно). Несмотря на отделявшее нас расстояние, я ясно видел, удивление появившееся в её выпуклых семитских глазах. Но как бы то ни было, она согласилась поговорить с нами. Теперь главное было убедить её пойти нам навстречу.

Алёна вместе с Парфёновой подошли ко мне, после чего Сомова представила меня невесте «террориста».

Октябрина бросила на меня свой оценивающий взгляд ( на её лице было очень настороженное выражение, но с другой стороны, на сотрудников комитета, мы были вовсе не похожи, хотя бы по возрасту, что безусловно, должно было успокоить её), я же в ответ постарался придать своему лицу максимально доброжелательное выражение. Не знаю насколько мне удалось это мне. Однако Парфёнова не показывала никаких признаков испуга, или не дай Бог паники. Посмотрев на неё вблизи, я в очередной раз убедился, что подруга Петрова совершенно не умеет использовать свои внешние данные. Конечно она не принадлежала к категории писаных красавиц, но более умело наложенный макияж, подобранная по фигуре одежда, делали бы её гораздо привлекательнее. Всё таки она не относилась к категории девушек и женщин, чью внешность можно однозначно определить как ' страх божий'. Если бы она по лучше следила за собой, то вполне могла перейти в категорию «симпатичных дурнушек». Кстати такие женщины иной раз пользуются успехом у мужчин, значительно большим чем иные красавицы. Особенно если они обладают врождённой сексуальностью.

– Да и походку ей надо улучшить, – думал я идя в след за Октябриной,– а то шагает точь в точь как Калугина из ' Служебного романа'. А вообще то некоторая сексуальность у неё присутствует. А, что касается той фотографии из интернета, то либо, она была просто неудачной, либо Парфёнова не фотогенична. На том фото она действительно выглядела как самка крокодила. В жизни она значительно приятней.

Мы вышли из корпуса на улицу и Октябрина вопросительна посмотрела на нас. Алёна махнула рукой в направлении расположенных неподалёку скамеек и предложила направится в их сторону.

Когда мы найдя свободную скамейку разместились на ней втроём, Октябрина окинула нас внимательным взором и спросила на редкость приятным голосом:

– Ну какое дело у вас ко мне? Я готова выслушать вас,– затем остановив свой прищуренный, близорукий взгляд на мне, нахмурила свой лоб и спросила меня озабоченным тоном:

– Погоди, погоди, мне кажется, я уже где то видела тебя! Или я ошибаюсь?

– Ну поскольку, мы учимся в одном заведении, хотя и в разных корпусах, то ты вполне могла видеть меня. Даже не один раз. Я захожу время от времени в ваш корпус,– ответил я ей.

– Нет, нет,– возразила мне Октябрина выставив вперёд обе ладони,– ещё раз нет. У меня очень хорошая зрительная память. В нашем корпусе я тебя точно не видела. Подожди ты тоже историк?

– Да, историк.

– Ну тогда всё понятно. Я видела тебя, когда заходила к Виталику. Вы ведь знаете Виталика Петрова? – сказала она и улыбнулась. И я вновь поразился тому, как просто волшебно преобразилось её некрасивое лицо.

– Ну кто же, на нашем факультете, не знает Виталика! – ответил ей я,– он наша местная звезда, надежда советской исторической науки! Можно сказать, что мы все равняемся на него.

Октябрина улыбнулась ещё раз и вновь задала нам тот же вопрос:

– Я слушаю. Насколько мне известно, у вас ко мне, какой то очень срочный и очень важный разговор.

– Знаешь, Октябрина,– сказала Алёна,– мы хотим с тобой поговорить как раз о твоём друге. О Виталике Петрове.

– С ним, что то случилось? – встревоженно произнесла ( даже не произнесла, а почти вскрикнула) наша собеседница.

– Нет с ним ничего не случилось. Пока во всяком случае,– сказал я.

– Что это всё означает? Кто вы такие?– всё так же встревоженно спросила нас Парфёнова.

– Успокойся, Октябрина,– продолжил я,– мы всего навсего студенты второго курса, исторического факультета, нашего славного педагогического института. А насчёт пока… Знаешь ли мы в курсе того, что задумал твой приятель. И,что он собирается сделать на первомайской демонстрации. До которой осталось всего чуть, чуть. И мы знаем, что ты это так же знаешь. И вот нам думается, что ты будучи девушкой вполне себе здравомыслящей и не глупой, во всяком случае так от тебе говорят твои однокурсники, не совсем согласна с Виталиком, и с его задумкой.

– Вы, что собирали обо мне информацию у моих однокурсников? – произнеся эти слова,Парфёнова вся встрепенулась, – ничего себе! И какой такой задумке Виталика вы ведете речь? Я ничего об этом не знаю! Вы, что провоцируете меня? С какой такой целью, можно узнать?

– Давай не будем терять напрасно время,– произнесла мягко Алёна,– его не так уж и много в нашем распоряжении. Сразу хочу сказать тебе, что мы не связаны ни с КГБ, ни с милицией, ни с кем нибудь ещё. Этот разговор чисто наша инициатива. О нём не знает никто. И не узнает. А насчёт того, что задумал Виталий. Ты конечно молодец, что раскрываешь его план, но нам он известен. Хорошо я помогу тебе,что бы ты не дай Бог не почувствовала себя невольной предательницей. Через несколько дней, твой приятель собирается, во время прохождения колонн мимо трибуны с руководителями города и области, обстрелять их из обреза винтовки и подбежав к трибуне, привести в действие самодельное взрывное устройство. Ты же в это время, оставаясь среди демонстрантов должна будешь разбросать листовки антисоветского содержания. Я права, насчёт этого вашего замысла?

Пока Алёна говорила всё это я с любопытством следил за реакцией Парфёновой на её слова. Её лицо вначале побледнело, затем покраснело, а пальцы в это время нервно теребили, лежащую у неё на коленях сумочку.

– Что это за ерунда, – сдавленным голосом произнесла она в ответ, когда Алёна наконец закончила говорить,– это какой то бред, честное слово! Я даже не знаю, что сказать вам на это! Вы или сумасшедшие, или провокаторы. Мне не о чем больше говорить с вами,– и Октябрина попыталась встать со скамейки.

Тут в разговор опять вступил я.

– Слушай, Октябрина, ты совсем не умеешь врать. У тебя вон даже голос задрожал. Из этого я могу сделать только один вывод. Алёна сейчас сказала чистую правду. И ты прекрасно извещена о ближайших планах, своего приятеля.

Октябрина села обратно на скамейку и произнесла каким то жалобным голосом:

– Я всё таки не пойму, кто вы такие?

Услышав этот жалобный тон я поразился тому, что эта по сути своей ещё девчонка, всего через несколько дней будет очень дерзко вести себя на следствии. Сейчас она совершенно не производила впечатление стойкого борца, способного пожертвовать своей свободой ( а может быть и самой жизнью) за какие то абстрактные идеи. Видимо когда человеку уже нечего терять ( или ему по крайней мере кажется это) его поведение может изменится самым радикальным образом. Мне приходилось читать о таких случаях, когда, оказавшийся в экстремальной ситуации, вчера еще не заметный и быть может даже робкий человек, быстро становился почти героем. Как приходилось читать ( и не только читать) о ровно обратных случаях. Видимо случай Октябрины Парфёновой был из их числа.

– Успокойся, я ещё раз заявляю тебе, что мы не из КГБ, – вновь попытался я успокоить я её,– и мы не стукачи. Стукачи так себя не ведут. Давай поговорим начистоту. По твоей реакции я вижу, что мы правы. Ты прекрасно знаешь о ближайших планах своего Виталика, но вот, что то мне подсказывает, что ты не очень довольна ими, и не вполне разделяешь их. Я прав? А,что бы тебе было совсем легко, скажу тебе, что нам известно о твоём участии в кружке, который возглавляет Терентьев, как и о том, чем вы там занимаетесь, какие ведёте разговоры, и какую литературу читаете. Твоём и твоего приятеля Петрова. И даже о том, с кем именно связан Терентьев в Москве. Вот кстати, тебе говорит, что ни будь такая фамилия, как Аксючиц? Пойми у Терентьева слишком длинный язык. К тому же он без костей. Ваш Алик, уже чуть ли не открыто раздаёт нелегальную литературу у нас на факультете. О вашей с позволения сказать «партии», скоро будут знать все городские вороны. И не только они. Просто чудо, что вас ещё не повязало КГБ, Но это непременно произойдёт если твоему приятелю удастся совершить то, что он задумал. Но самое интересное будет потом. Сейчас видишь ли не сталинские времена. Расстреливать и сажать на 25 лет никого не будут. Дело с вероятностью почти в сто процентов предпочтут спустить на тормозах. Мажоров которые составляют костяк вашего кружка, постараются отмазать их высокопоставленные предки. И вот, что то мне говорит, что КГБ охотно пойдёт им навстречу. Максимум наказания для всех вас будет, исключение из комсомола, и отчисление из института. А вот всех собак навешают на твоего приятеля. Но его не расстреляют и не отправят на зону. Не те времена. Его объявят психом и упекут в заведение для психов. И, что получится в итоге? А в итоге получится псих– одиночка, а не мученик революции. Всех разговоров об вашей совместной акции максимум, хватит на пару дней. КГБ постарается, что бы пресечь досужие слухи и клеветнические измышления. Во всей остальной стране о вас не узнает никто. Самое большее на, что вы можете рассчитывать это на краткую информацию в очередном выпуске новостей по «Радио Свобода» или «Голос Америки». И всё! Вот и весь ваш сокрушительный удар по системе и тирании. Извини меня, но укус комара и то болезненнее. Особенно если этот комар малярийный. Как тебе такая перспектива?

Парфёнова ничего не ответила на этот мой вопрос. Судя по её потрясённому виду, мой монолог попал точно в цель. Что, что, а привести её в замешательство мне судя по всему удалось.

– Октябрина, -вмешалась в разговор Алёна, – подумай о своей судьбе и судьбе своего приятеля. По моему не стоит ломать себе жизнь, ради таких авантюрных и прямо скажем, совершенно бессмысленных замыслов. Ну, что вы добьётесь если вам даже удастся осуществить задуманное? Здесь не Москва. Мы находимся в глухой провинции. Иностранных корреспондентов здесь нет. О вашей акции никто за границей не узнает. А если даже и узнает, то, что толку?Для всех остальных вы будете зажравшимися мажорами. Я уверена, что КГБ постарается запустить слухи подобного рода. Так, что и народной поддержки и сочувствия, вам также не видать. А жизнь себе вы сломаете наверняка. Прячут в психушку, очень и очень надолго. И сидеть вы там будете, не с мучениками революции, а с маньяками, убийцами и насильниками. Вот подумай, стоит ли всё, что вы задумали этого?

– Я не знаю, кто вы, и зачем вам всё это нужно,– выдавила из себя Парфёнова,– я вас до сегодняшнего дня не знала. Я понятия не имею откуда вы всё это узнали. Лично я никому не говорила о том, что мы с Виталиком задумали. И уж естественно обо этом ничего не может знать этот подонок Терентьев. Как и его друзья. Мы вообще уже несколько месяцев не общаемся ни с кем из них. А насчёт Виталика я уверена полностью. Он не из болтливых. Так откуда вам стало известно всё это?

Я и Алёна переглянулись друг с другом. Наступил пожалуй, самый щекотливый момент в нашем разговоре. Ну не говорить же в самом деле, что мы оба попаданцы из двадцать первого века! Первой нашлась Алёна.

– Давайте пока не будем говорить об этом. Вот знаешь, я скажу ещё раз, мне кажется, даже не кажется, а я почти уверена, что не испытываешь большого энтузиазма от замысла Виталия. Я права?

Октябрина ещё раз посмотрела на нас и словно нерешительно согласно кивнула головой. Увидев этот жест я ощутил, как гора спала с моих плеч. Самый трудный и опасный этап нашего с ней разговора, похоже был успешно пройден.