Текст книги "Добыча черного капитана (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Глава 14. Отплытие

Глава 14. Отплытие

Корабль оживает. Голоса, шаги, скрип блоков, короткие команды. Всё это просачивается сквозь стены каюты, и я сижу, прижавшись спиной к холодной деревянной стене, глядя в окно.

Бухта. Бирюзовая вода, белый песок, скалы, лес, спускающийся к самой воде. Это место, где впервые за долгое время я почувствовала, что могу дышать. Не как пленница. Просто как человек, который не умер. Интересно, увижу ли я его ещё когда-нибудь?

Дверь открывается резко, и входит Корвин. Тяжело дышит, взмок: волосы растрёпаны, на лбу блестит пот. Сбрасывает кафтан, стягивает рубашку через голову, не глядя на меня.

Взгляд сам скользит по его спине: мышцы двигаются под кожей, усталые, но сильные. Он не из тех, кто стоит в стороне, пока другие работают. Капитан, но он сам там, на палубе, вместе со всеми.

– Полей, – говорит он, склоняясь над тазом.

Кувшин в руках. Вода льётся тонкой струйкой, стекает по его спине, по плечам. Шрамы. Их много. Одни тонкие, как нити, другие широкие и грубые. Но один притягивает взгляд. На левом предплечье, глубокий, неровный, будто рваный. След от кинжала. Я знаю такие, видела на соревнованиях, когда люди приходили с прошлым, которое не хотели выносить.

Пальцы сами тянутся к нему, почти невесомо, как будто не я ими управляю. Касаются старого рубца, и подушечки пальцев чувствуют неровную, чуть более гладкую, чем остальная кожа, поверхность. Он вздрагивает. Рука отдёргивается, словно обожглась.

– Прости, – выдыхаю тихо.

Он не оборачивается. Стоит, наклонив голову, и я вижу, как напряглись его плечи, как замерло тело, ожидая, что я скажу дальше. Или не скажу.

– Откуда он? – тихо спрашиваю.

Не отвечает сразу. Берёт кусок мыла, трёт плечи, шею, не глядя на меня.

– Брат. Старший. Хотел меня убить, но я оказался быстрее.

Коротко, сухо. Как будто говорит о чём-то незначительном. Но я слышу эту глухую, зажатую боль, которую он носит в себе столько лет, что она стала частью его. Как этот шрам. Как этот взгляд, который он прячет.

– Я был изгнан из дома, – добавляет через паузу, и голос становится тише. – Мой отец сказал, что я ошибка.

Молчу. Не ищу утешительных слов, не говорю «всё будет хорошо». Это не поможет, и он не хочет этого слышать. Просто стою рядом, держу кувшин и жду. Наблюдаю, как вода стекает по его спине, смешиваясь с потом, с усталостью, с тем, что он не говорит. Он трёт лицо ладонями, проводит по волосам, откидывая их назад. Потом выпрямляется, берёт полотенце, вытирается.

Смотрю на его спину, на шрамы, на то, как движутся мышцы под кожей, и внутри поднимается что-то странное. Не жалость. Не страх. Что-то другое, о чем боюсь пока признаться себе.

Он надевает свежую рубашку, подходит к сундуку, открывает его и достаёт штаны: простые, мужские, широкие, из грубой серой ткани. Кидает их мне.

– Надень. На первое время. Хватит нервировать команду голыми ногами.

Ткань оказывается тяжёлой, прохладной, пахнущей деревом и солью. Смотрю на них, потом на себя. Всё ещё в его рубашке, которая доходит почти до колен, и ноги: босые и слишком заметные. Понимаю, что он прав: так ходить перед командой нельзя. Но у меня нет полного багажа одежды. Выловили в открытом море ни с чем.

Надеваю штаны. Они висят, болтаются на бёдрах, собираются складками на талии. Смешно. Неудобно.

– Есть иголка с ниткой? – спрашиваю, поднимая глаза.

Он достаёт иголку, катушку ниток. Кидает мне. Сажусь на край его кровати и начинаю ушивать штаны: отворачиваю края, стягиваю лишнюю ткань, чтобы они сели по фигуре. Пальцы двигаются быстро, привычно. Мама, когда я была маленькой, учила меня штопать, потом, когда стала постарше, учила перешивать, подгонять под себя. Она говорила: «Катюха, в жизни всё пригодится. И не только кулаками махать». Не понимала тогда. Теперь понимаю.

– Откуда умеешь? – спрашивает он, наблюдая за мной вполглаза.

Усмехаюсь, не отрываясь от работы, продолжая вдевать нитку в иголку, стягивать ткань, чтобы она сидела по бёдрам.

– Я всё же женщина, Корвин. И не только драться умею. Ещё и шить, и готовить…

Чувствую, как он усмехается. Не вижу, просто чувствую. Почти неуловимо, но знаю. Смотрит на мои руки, на то, как ловко они управляются с иголкой, как убираю лишнее, чтобы не было видно, что штаны были мужскими.

Когда заканчиваю, примеряю их снова. Сидят по фигуре, не болтаются, не мешают. Одёргиваю их, чувствуя, как грубая ткань приятно ложится на кожу.

– Мне нужно что-то из верхней одежды, – говорю, поднимая глаза. – Можно посмотреть?

Он кивает на сундук. Подхожу, открываю, копаюсь в вещах. Нахожу короткий жакет из плотной ткани, тёмно-синий, с потёртыми локтями. Достаю, примеряю: висит, как на вешалке. Сажусь обратно, распарываю боковые швы, стягиваю их, укорачиваю рукава. Жакет садится по плечам, по талии, и я чувствую, как он становится моим. Не чужим. Моим.

Вместо верёвки нахожу в сундуке тёмный платок, складываю его в широкую полосу и повязываю на поясе. Он держит всё вместе, не даёт ткани болтаться, и я смотрю на себя в тусклое отражение воды в тазу. Непривычно. Странно. Но в этом есть что-то правильное.

Поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Он смотрит на меня. Молчит. И в его глазах что-то, чего я не могу прочитать. Не холод. Не оценка. Что-то другое. Тёплое, почти неуловимое.

– Я не хочу прослыть лентяйкой и дармоедкой, – говорю, и голос звучит ровнее, чем ожидала. – Можно я помогу в чём-то? Например, на кухне у Пита?

Он усмехается коротко, едва заметно.

– Спроси у Пита. Если он не против, то и я не против. И это не кухня, Катерина. Это камбуз.

Ловлю это слово. Запоминаю его звук. Кам-буз. Оно звучит как что-то настоящее: как будто я вхожу в их мир не через дверь, а через язык. Улыбаюсь краешком губ и поднимаюсь на ноги.

– Спасибо, – говорю коротко.

Он не отвечает. Просто смотрит, как я поправляю платок на поясе, одёргиваю жакет и иду к двери.

Шагаю за порог, и впервые за всё время, что я здесь, я не чувствую себя чужой. Штаны сидят по фигуре, жакет лежит на плечах, как влитой, платок на поясе держит всё вместе. Прохожу по палубе, чувствуя, как ветер касается лица, как соль оседает на губах, как доски скрипят под ногами. И вдруг понимаю, что на меня смотрят. Не так, как раньше: с голодной, липкой жадностью. По-другому. С удивлением.

Кто-то присвистнул тихо, но я услышала. Бык обернулся, окинул меня взглядом, хмыкнул и отвернулся. Шкиль замер на мгновение, и в его глазах мелькнуло… Не злость. Не ненависть. Что-то другое.

Не важно, что они думают. Главное, что теперь я выгляжу не как пленница. Я выгляжу как та, кто имеет право здесь быть. И это пугает меня сильнее, чем любой из их взглядов. Неужели я…

Глава 15. Камбуз

Глава 15. Камбуз

Камбуз встречает теплом и запахами. Жар от плиты, дымок, что-то варится в большом котле, и этот запах другой, не как в моём мире. Более пряный, грубый. Пахнет морем, деревом, сушёными травами, которым нет названия. В углу висят пучки чеснока и лука, на полках глиняные горшки, деревянные ложки, склянки. Всё просто, без излишеств.

Стучу костяшками по косяку, хотя дверь открыта. Пит оборачивается, и его лицо расплывается в тёплой, с той самой щербиной, улыбке. Он вытирает руки о фартук. В его движениях уверенность, сноровка, привычка к тому, что он здесь главный. Он не просто стряпает: Пит командует на своей территории. Аромат, доносившийся из котла, обещал сытный, пусть и не изысканный, обед.

– Хочу помочь, если не против, – говорю, и уголки губ сами собой тянутся в улыбку. – Капитан сказал, спросить у тебя. У меня нет навыков матроса, на палубе буду только обузой. А тут… ну, женщина на кухне – это правильно.

Усмехается, но не зло. В его глазах любопытство.

– Если капитан не против, то и я не против. Давай, покажи, что умеешь. Вон там, картошка есть. Почистишь, порежешь?

Протягивает нож, и пальцы смыкаются на рукояти, чувствуя знакомую тяжесть. Нож как нож, но в руке он будто оживает. Пальцы двигаются привычно, быстро, не глядя. Помню, как мама учила в детстве: «Не торопись, Катюха. Пальцы береги». Но я давно научилась. Пит смотрит, и в его взгляде удивление.

– Смотрю, ты и на кухне не промах, – говорит он, и в голосе слышится одобрение. – Не просто девка, а с руками. Откуда такие навыки?

– Умею держать нож. Не только для картошки, – в голосе усмешка. Больше не объясняю. Он не лезет.

Пит подходит к столу, на котором лежит большой кусок мяса. Начинает нарезать на порционные куски. Наблюдаю за его руками, за жирным, плотным мясом, ещё не утратившим свежести.

– Что собираешься готовить?

– Просто обжарю и с картошкой подам, – отвечает он, не отрываясь от работы.

– Просто обжаришь и всё? – переспрашиваю, и внутри просыпается азарт. – А если сначала замариновать? Мясо станет мягче, вкуснее.

Он останавливается, смотрит на меня.

– Мариновать? Чем?

– Уксусом. Или вином. Но у вас же есть ром. Можно в нём. И травы добавить. Мясо пропитается, станет нежным и ароматным. А если из того же маринада сделать соус… будет совсем по-другому.

Пит задумчиво смотрит на кусок мяса, потом на меня. Проводит рукой по подбородку.

– Ром… Если подумать, может и правда. Кислинку даст. Ладно, давай попробуем. Замаринуем.

– Минут десять-пятнадцать. Достаточно. Пока похлёбка дойдёт.

Пит соглашается, откладывает нож, и мы вместе занимаемся мясом. Странное чувство – стоять на камбузе пиратского корабля, рядом с коком, и объяснять, как мариновать мясо в роме.

Он достаёт глубокую миску, наливает ром, кидает травы, и я добавляю щепотку соли, перца, перемешиваю. Потом он опускает куски мяса в маринад, приминает, оставляя на четверть часа.

– Пит, а ты можешь рассказать про кодекс? – спрашиваю, нарезая лук. – Про правила. Я уже слышала, что пленных не трогают… Это один из пунктов?

– Да, – говорит он, помешивая. – Пленных не трогать. Если сдались – не игрушка. Это старый закон. Как и другие правила, иначе мы бы перерезали друг друга за кусок хлеба.

Вздыхает, но не отмахивается.

– Первое – добыча делится по рангу. Капитан получает больше, мы по заслугам. Второе – не воруй у своих. За это смерть или высадка на пустынный остров. Третье, ну, про пленных уже сказали.

– А если не пленница? Тогда можно?

Усмехается, но без злости.

– Тогда уже как договоришься. Но Корвин чтит кодекс, девочка. Не для того, чтобы казаться благородным. А потому что сам знает, что такое быть никем.

Молчу. Перевариваю. Пит сказал это не случайно.

– Корвин не просто так стал пиратом, да? – спрашиваю тихо, не поднимая глаз.

– Не просто так, – бросает короткий взгляд. – Но это не моя история, девочка. Спроси у него самого, если решишься.

Не спрашиваю больше. Продолжаю резать. Каждый думает о своём. Потом он поворачивается ко мне, улыбается, но в глазах что-то серьёзное:

– Ты ему понравилась, – говорит тихо, но слышу. – Он бы не позволил тебе прийти на камбуз, если бы… ну, если бы не хотел, чтобы ты осталась. Ты ему не безразлична.

Застываю. Внутри всё сжимается, и слова не приходят. Пит просто кивает, возвращаясь к плите, как будто ничего не сказал.

И вдруг, сверху, с палубы, раздается резкий, напряжённый крик:

– Корабль на горизонте!

Нож застывает в руке. Пит тоже замирает. Смотрю на него, на мясо в роме. Он переводит взгляд на меня. Внутри всё сжимается.

– Похоже, ужин подождёт, – говорит он.

Глава 16. Корабль на горизонте

Глава 16. Корабль на горизонте

Корвин Блэкхарт

Бухта осталась за кормой, остров скрылся в тумане, и вокруг нас только вода. Бесконечная, ровная, спокойная.

Стою на мостике, смотрю вперёд, где море сливается с небом, чувствую, как ветер бьёт в лицо, как доски палубы привычно скрипят под ногами. Корабль идёт ровно, команда работает слаженно, и я слышу их: даже не глядя, по звуку шагов, по голосам, по тому, как скрипят снасти. Всё на своих местах.

Кроме неё.

Внизу, на палубе, она. Переоделась. Ушла к Питу. Сказала, что не хочет быть дармоедкой. Усмехаюсь про себя. Дармоедка… Она не знает, что такое настоящая лень. Это видно по тому, как она двигается, как смотрит. Даже как берёт клинок. Не просто так, а с пониманием. Словно он продолжение её руки.

Но внутри странное чувство. Не могу найти объяснения. Она не пленница. Она не гостья. Что мне с ней делать? Не продавать же. Не держать в трюме. И не оставлять на острове. Мы идём на Мидею. Там можно решить всё: и с грузом, и с ней. И я не знаю, что выберу.

Отворачиваюсь, берусь за поручень. Ветер снова бьёт в лицо. Потом. Сначала работа. Но она всё ещё в голове. Как наваждение.

Спускаюсь с мостика, оставляя штурвал на время старшему матросу. Вхожу в каюту Эзры. Он уже склонился над картами, как всегда, сухой и сгорбленный, с повязкой на глазу. Поднимает голову, когда я переступаю порог. Он всегда знает, когда я приду. Мы работаем вместе слишком долго.

– Держим курс на Мидею, – говорю коротко. – Груз надо сбыть, команда заслужила отдых.

Эзра кивает, проводит пальцем по карте:

– В порту будем через три дня, если ветер не подведёт. Команда уже ждёт выпивку и девочек.

Усмехается в бороду. Я тоже, но мысли далеко.

Эзра поднимает голову, смотрит на меня своим единственным глазом:

– Думаешь о девчонке.

Не отрицаю. Молчу. Он продолжает:

– Ты не хочешь её продавать. И не хочешь оставлять. Что тогда?

Смотрю на карту, но линии плывут, и вместо них я вижу её лицо. Её взгляд, когда она смотрела на меня в каюте. Её руки, которые ушивали штаны. Её голос, когда она сказала: «Я всё же женщина, Корвин».

– Ещё не решил, – отвечаю коротко. – Не торопи меня.

Эзра не спрашивает больше. Он знает, когда остановиться. Выхожу из каюты, поднимаюсь обратно на палубу, проверяя работу команды. Бык своим низким, хриплым голосом отдаёт распоряжения, матросы чистят оружие, проверяют снасти. Всё как всегда.

Замечаю Шкиля. Он стоит у пушки, возится с запалом, но я чувствую его взгляд: исподлобья, тяжело, не отрываясь. Он не забыл того дня. И не простил. Проиграть в честном бою бабе – для пирата это хуже смерти. А она не просто победила: она сделала это красиво, при всех, и потом ещё вынесла ему приговор. Оставила жизнь. И это хуже, чем если бы она его убила. Теперь вся команда знает: Шкиля уделала девчонка.

На острове он мутил воду, подначивал других, пытался подорвать моё решение, проверить, насколько далеко я готов зайти ради неё. Он хотел, чтобы команда взбунтовалась: не ради неё, ради меня. Чтобы я показал слабость. Чтобы они увидели, что я не владею ситуацией.

Не вышло. Но он не успокоится.

Когда мы придём в порт, команда пойдёт в таверны и начнёт рассказывать. Про девку, про бой, про то, как капитан забрал её себе. Молва разойдётся, и для Шкиля это станет ещё одним ударом. Он будет тем, кого уделала баба. И чем больше будут говорить об этом, тем сильнее он будет злиться. Захочет вернуть себе лицо. И попытается навредить. Мне. Ей. Всем. Он опасен, и я это знаю. Но он хороший матрос, и в бою на него можно положиться. Пока нужен.

Отвожу взгляд, проверяю такелаж, отдаю короткие команды, и вдруг с мачты раздаётся голос впередсмотрящего:

– Корабль на горизонте!

Поднимаю голову. Внутри холодная ясность, никакой паники. Поднимаю подзорную трубу, приставляю к глазу, настраивая фокус. Вижу точку. Маленькую, но уже различимую. Паруса. Корпус. Судно. Не военное, слишком лёгкое. Но и не торговец: ход слишком быстрый. Кто?

Опускаю трубу, оборачиваюсь к команде. Голос ледяной и чёткий, разносится над палубой:

– Боцман! Абордажная команда – к бою! Проверь крючья и канаты, они нам понадобятся.

– Шкиль, к пушкам! Заряжай картечью. Стрелять по команде. Я хочу, чтобы они слышали наш голос.

Отстегиваю саблю, проверяю лезвие. Пальцы пробегают по холодному металлу, привычно и уверенно. Рядом кладу два пистолета. Каждое движение отработанное до автоматизма, как у человека, для которого эта опасность давно стала частью жизни.

Матросы бегут по палубе, но не хаотично, а с пугающей слаженностью. Кто-то уже разворачивает пушки, наводя их на приближающийся силуэт. Другие с лязгом раскладывают на палубе абордажные крючья и связки верёвок. В воздухе витает запах пороха и пота. Всё как всегда, но в этот раз я чувствую, что будет по-другому. Не знаю почему. Просто чувствую.

Смотрю на приближающееся судно. Оцениваю. Внутри нет ни страха, ни сомнений, только холодный расчёт и уверенность в своей команде.

И вдруг замечаю её.

Катерина стоит у входа в камбуз, бледная, напряжённая, но не сломленная. Смотрит прямо на меня, и я чувствую её взгляд даже через толпу, даже через шум и суету. Она боится. Но не прячется. Это важно. И в этом есть что-то...

Отворачиваюсь первым.

– Первый залп! Поверх голов! Огонь!

Грохот пушек разрывает тишину.

Глава 17. Первый залп

Глава 17. Первый залп

Крик врывается в тишину камбуза. Нож застывает в руке. Пит тоже замирает, переводит взгляд с меня на дверь. Внутри всё обрывается, и я делаю шаг вперёд, к выходу: мне нужно увидеть, я должна знать, что там.

– Стой! – Пит хватает меня за руку, не грубо, но твёрдо. – Не высовывайся. Свои же затопчут, на палубе сейчас бешенство. Не мешай, будь рядом.

– Но я…

– Я хоть и кок, – перебивает он, и в голосе появляется сталь, – но пират. В обиду тебя не дам, хоть ты и боевая.

Усмехаюсь, хотя внутри всё дрожит до мурашек, до холодного пота на спине. Он прав. Это не кино, не драмкружок. Это реальность.

Стоим у входа в камбуз, чуть в стороне от суеты, но так, чтобы видеть палубу. Корвин на мостике. Собранный, холодный, чёткий. Голос режет воздух, команды летят одна за другой.

Команда работает как механизм. Никто не суетится, никто не сомневается. Впервые я вижу, как они готовятся к бою. И это завораживает.

Из-за плеча Пита выглядываю и вижу, как матросы разворачивают пушки, наводят на приближающийся силуэт.

– А как они заставят его остановиться? – спрашиваю, не отрывая взгляда от корабля, который всё ближе.

– Сначала предупредительный, – отвечает Пит спокойно, будто рассказывает ребёнку, как устроен мир. – Поверх голов. Чтобы поняли: мы серьёзно.

Вижу, как пушкари забивают заряды. Чувствую запах пороха, который уже смешивается с солёным ветром.

– А если не остановятся?

– Тогда следующий залп, по реям и снастям, – поясняет Пит, кивая в сторону пушек. – Лишаем их хода. Чтобы ни туда, ни сюда.

На палубе суета, но не хаос. Кто-то уже раскладывает крючья, верёвки. Я смотрю на это и не могу отвести взгляд.

– А если и после этого не сдадутся? – голос срывается, но я пытаюсь говорить ровно.

Пит усмехается, но не зло:

– Тогда картечь. Свинцовые пули, что выкашивают палубу. Или ланграж: гвозди, болты, цепи. Рвёт паруса, людей калечит. Но корабль не топят. Он нам нужен целым.

– А когда они начнут непосредственно захват? – спрашиваю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

– Когда сблизятся, – говорит Пит. – Бросают крючья. Зацепляются за борт, стягивают суда. А потом…

– Абордаж, – заканчиваю я за него, и он кивает.

– У нас больше людей. Это наше преимущество. А оружие – сабли, топоры, пистолеты. И ножи. В тесноте нож – лучшее оружие.

Я смотрю на команду, на Корвина, на корабль впереди, и чувствую, как внутри всё перемешивается: страх, адреналин, странный восторг. Эти люди готовятся убивать или быть убитыми. Я знаю об этом из кино и книг, но сейчас я вижу это вживую. И это пугает, но я не могу отвести взгляд.

Смотрю на приближающийся корабль. Ох, не хотелось бы мне оказаться на их месте, когда пираты пойдут на абордаж. Но вдруг мысль, шальная, глупая, почти безумная: а если бы они могли мне помочь? Корвин всё ещё не решил, что со мной делать. А вдруг он всё-таки продаст меня на Эридане? Эти люди могли бы…

Мысль приходит и уходит. Я понимаю, что это глупо. Даже если они не пираты, они не из моего мира. Они не знают меня. Им нет до меня дела. Смотрю на Корвина. Он – капитан. Он ведёт своих людей в бой. И я не знаю, что будет, когда все закончится. Но сейчас я чувствую одно: я жива.

Корабль приближается. Пушки нацелены. Воздух становится плотным. Пит рядом, и я чувствую его спокойствие. Он не напряжён. Он просто ждёт.

И вдруг я ловлю взгляд Корвина. На мгновение. Он смотрит на меня. Что-то мелькает в его глазах. Я не могу прочитать. Но он уже отворачивается.

– Первый залп! – голос его режет воздух. – Поверх голов! Огонь!

Грохот разрывает тишину. Я вздрагиваю, зажимаю уши. Пит кладёт руку мне на плечо, коротко сжимает:

– Началось.

Глава 18. Абордаж

Глава 18. Абордаж

Грохот разрывает тишину, и я вздрагиваю, зажимая уши ладонями, хотя понимаю, что это бесполезно. Гул всё равно проникает сквозь пальцы, встряхивает внутренности, отдаётся где-то в груди тяжёлым гулом. Пит стоит рядом, не шевелится, только смотрит вперёд спокойно, как будто это не бой, а просто работа.

– Первый залп, – говорит он, не повышая голоса, но я слышу его сквозь шум. – Поверх голов. Чтобы они знали: мы здесь, мы серьёзно.

Я опускаю руки, пытаюсь дышать ровно. Пахнет порохом, дымом, чем-то ещё: железом, потом, страхом, который смешивается с солёным ветром и оседает на губах. Глаза щиплет от дыма, но я не могу отвести взгляд от корабля, который уже совсем близко.

Второй залп, и я вижу, как рвётся парус на вражеском судне, как падают обломки рей, как люди мечутся по палубе, не зная, где укрыться.

– Теперь по снастям, – поясняет Пит спокойно. – Лишаем их хода.

Корабли сближаются, и я слышу, как летят абордажные крючья, как они впиваются в борт чужого судна с глухим металлическим лязгом. Мостки с грохотом падают на вражескую палубу, и пираты «Чёрной Луны» с криками перебегают по ним, как стая, выпущенная на волю.

Корвин на мостике. Я вижу его даже сквозь дым, даже через мешанину тел, которые мелькают перед глазами. Он стоит неподвижно, смотрит вперёд, и я чувствую, как его голос, холодный и чёткий, режет воздух, хотя слов уже не разобрать. Команда идёт в бой, а он – капитан, который знает, что делать.

Пит кивает, показывая вперёд:

– Бык пошёл первым. Гляди.

Я смотрю туда, куда он показывает, и вижу боцмана. Он огромен на фоне других, и в руках у него не сабля, не топор, а цепь с тяжёлым ядром на конце. Он раскручивает её над головой, и ядро летит вперёд, круша всё на своём пути: щиты, оружие, тела. Пираты расступаются перед ним, как вода, а он просто идёт, не останавливаясь. Бьёт, отбрасывает, снова бьёт. Никакой защиты, только атака. Без щита, без страха.

– Шкиль, – слышу голос Пита, и я перевожу взгляд.

Шкиль дерётся иначе. Быстрый, вертлявый, как змея. Он не лезет в гущу, не принимает удары на себя. Уходит в сторону, уклоняется, ныряет под чужую руку и бьёт коротким ножом: не в грудь, в руку, в ногу, в бедро. Обездвиживает, калечит, и уходит, оставляя врага истекать кровью на палубе. Он не воин, он хищник. Смотрю на него и понимаю, что тогда мне просто повезло. Шкиль не ожидал такой техники от бабы, он растерялся. Сейчас я вижу, что он умеет. И это пугает.

Другие пираты рубятся кто как умеет: кто с саблей, кто с топором, кто с пистолетом. Всё в дыму, в криках, в лязге металла. Я не различаю лиц, только силуэты, вспышки выстрелов, отблески клинков. Пахнет кровью. Я не знаю, как, но чувствую этот запах, который смешивается с дымом и солью.

Внутри всё сжимается, и я стискиваю кулаки, чтобы не дрожать. Нож, которым я чистила картошку, всё ещё в моей руке. Я даже не заметила, когда сжала пальцы вокруг рукояти. Наверное, рефлекс. Наверное, я просто не хочу быть безоружной.

Пит стоит рядом, и я чувствую, как он спокоен. Он не боец, но он на своём месте.

– Всё, – говорит он вдруг. – Взяли.

Я смотрю вперёд и вижу: бой стихает. Пираты «Чёрной Луны» связывают выживших членов команды вражеского судна. Кто-то уже загоняет их в трюм их собственного корабля. На палубу «Чёрной Луны» выводят двух пленных и ставят на колени. Один – капитан вражеского судна. Другой одет богаче, с надменным лицом, которое даже сейчас не теряет своего выражения.

Пит не пускает меня ближе, но пусть я не различаю слов, но всё вижу: как Корвин поворачивается к богато одетому пленному, как тот стоит на коленях, но держится прямо, не опускает головы, отвечает ему холодно, без страха, почти с вызовом. Корвин сжимает челюсть, взгляд становится холоднее. Пленный не боится. Это удивительно.

Обычно пленные либо молчат, либо умоляют. Этот смотрит в глаза капитану, как равный. Наверное, он просто глуп. Или слишком горд, чтобы бояться. Не знаю.

Но замечаю, пока все взоры устремлены на Корвина и того богача, как капитан вражеского судна медленно тянет руку к голенищу сапога. Пальцы сжимаются вокруг рукояти спрятанного клинка.

Я не успеваю крикнуть. Не успеваю подумать.

Рука сама делает движение: просто рефлекс, который живёт где-то глубже мыслей.

Нож, который я сжимала всё это время, летит вперёд. Я не целюсь. Я просто вижу вражескую руку, заносящую удар над Корвином, и бросаю свой нож в неё.

Он вонзается в предплечье вражеского капитана. Тот вскрикивает, роняет клинок, хватается за рану.

На палубе воцаряется секундная тишина. Все оборачиваются. Смотрят на него, потом на меня. И только потом раздается одобрительный возглас.

Пит рядом шепчет:

– Ну ты даёшь, девочка…

Корвин оборачивается. Видит раненого врага, видит упавшее оружие. Мгновенно оценивая ситуацию, взглядом находит меня.

Я стою с пустыми руками, все еще ощущая рукоять ножа в своих пальцах. Дышу тяжело, но одна мысль бегущей строкой мелькает в сознание: «Я успела. Он жив!»

В глазах Корвина мелькает смесь удивления, восторга и одобрения. Но он ту же берет себя в руки, переводит взгляд на вражеского капитана. Холодно, без эмоций. Два слова, которые я слышу отчётливо:

– За борт.

Его люди подхватывают раненого. Тот пытается сопротивляться, но безуспешно. И я слышу, как тело падает в воду. Всплеск. И тишина.

Корвин коротко отдает приказ, проходя мимо богато одетого пленного:

– Этого – в трюм.

Тот не сопротивляется, когда его уводят. Но я вижу, как он смотрит на Корвина, и в его взгляде – вызов. Что за птица?

А Корвин идёт ко мне. Быстро. Как ледокол, разрезающий льдины. Пит отступает в сторону, освобождая место. Я чувствую, как все смотрят на нас: вся команда, Пит. Он подходит ближе. Останавливается. Молчит.

И вдруг он наклоняется и целует меня. При всех. Быстро, жёстко, нежно. Я не знаю, как описать это. Его пальцы касаются моего лица, и я чувствую его дыхание, его запах, его тепло. Я не двигаюсь. Не дышу.

Он отстраняется, смотрит на меня ещё мгновение и отворачивается, уходя к мостику, как будто ничего не случилось.

Я стою на палубе, все еще ощущая его губы на своих, и всё, что я могу сделать, это просто стоять и смотреть ему вслед. В голове пустота. Только одна мысль, которая едва успевает оформиться:

«Что это было?»