Текст книги "Добыча черного капитана (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Глава 11. Домой

Глава 11. Домой

Корвин Блэкхарт

Схожу с причала, и под ногами твёрдая земля. Не палуба, не качка, не вечное движение. Просто земля.Родная , мелькает в голове, и я кривлю губы. Какая же она родная? Я родился в другом месте. Вырос. Здесь я просто выжил. Но если честно, другой земли у меня нет. И не будет. Так что пусть будет «родная». Хотя бы здесь.

В этой бухте время течёт иначе. Или не течёт вовсе. Каждый раз, когда возвращаюсь сюда, кажется, что я не уезжал. Что просто закрыл глаза на мгновение, и вот я снова здесь.

Оглядываюсь. Бухта встречает меня тишиной. Только ветер шуршит в листве, где-то в лесу кричит птица и больше ничего. Скалы, как стражи, закрывают нас от мира.

Я знаю каждую трещину в них, каждый камень, который может осыпаться. Мы умирали здесь от голода, пока не научились охотиться. Мы рубили здесь деревья, чтобы строить корабль. Мы хоронили здесь тех, кто не выжил.

Ветер доносит запах дыма: кто-то уже разводит костёр. Пахнет смолой, сухой травой, нагретым песком. Знакомый, спокойный запах. Запах, который я всегда чувствую, когда возвращаюсь сюда. Запах дома. Странно, что я вообще позволяю себе так думать. Но после стольких лет это место перестало быть просто убежищем.

Как мы нашли его? Тогда, много лет назад, когда я ещё не был капитаном, когда всё было иначе.

Шторм. Ночь. Нас швыряло, как щепки в бочке. Старый корабль разваливался на части. Вода заливала трюм, мачты трещали, и я слышал, как кричат люди: не от боли, от страха. Мы тонули. Я держался за обломки реи, смотрел, как волны заглатывают тех, кто был рядом, и ничего не мог сделать.

А потом, я не знаю, как это случилось, нас выбросило в проход между скалами. Тёмный, узкий, почти невидимый. Я думал, это конец: мы разобьёмся о камни. Но волна пронесла нас сквозь, и вдруг – тишина. Вода стала спокойной, ветер стих, и мы оказались здесь. Внутри, в этой бухте. Как будто море сжалилось над нами. Или просто захотело, чтобы мы жили.

Старый капитан не выжил. Волна смыла его за борт ещё до того, как мы нашли проход. А я… я просто стал тем, кто говорил, что делать. Я не выбирал это. Само вышло. Организовал людей, тех кто остался, приказал собирать остатки корабля, строить новое судно.

На острове, это оказался именно он спустя несколько дней его исследования, было много деревьев, много древесины. Мы рубили, пилили, строили. Это заняло месяцы. Может быть, больше. Каждый день – работа. Каждый день – риск. Мы не знали, выживем ли, не знали, где мы, но я не давал им сдаваться. И они выжили. Моя команда.

Мы восстановили «Чёрную Луну». Не ту, что была. Новую. Нашу. Я стал капитаном, потому что никому другому не доверили бы это. Потому что я был тем, кто не умирал. Кто говорил: «Дальше». Кто показывал путь, когда другие видели только стены.

Эзра был с самого начала. Он тогда уже был старым, как скалы, и уже тогда видел то, чего не видели другие. Он первый заметил, что вход в бухту скрыт, что его не найти случайно. Он уходил на шлюпке, изучал рифы, рисковал жизнью, возвращался с рисунками, картами, пометками. Мы смеялись над ним: что ты, мол, старый воробей, ищешь, чего нет. А он находил. И теперь только он знает путь сквозь туман, сквозь рифы, сквозь всё, что снаружи. Только он. И я.

Встряхиваю головой, прогоняя прошлое. Команда уже на берегу. Они знают, что делать. Никто не ждёт приказов: каждый знает свою работу.

Бык подхватывает сундук, самый тяжёлый, и закидывает на плечо. Он даже не кряхтит. Просто несёт его, как мешок с сухарями. Бык – сила. И он никогда не кичится ею. Просто делает то, что должен.

Шкиль суетится у причала, пытается казаться важным, но я вижу его насквозь. Он всегда хочет быть в центре внимания. И в его глазах не уважение, а блеск мелкой зависти. Он не из тех, кому можно доверять, но он умеет делать то, что нужно: быстро, без лишних вопросов, когда дело касается работы.

У парня золотые руки, когда он не пытается казаться тем, кем не является. В бою он не трусит, но и не лезет вперёд без приказа. И он никогда не предаст: не потому что верен, а потому что труслив и знает: я убью его, если он сделает шаг в сторону. Такие люди нужны на корабле. Они работают, пока ты держишь их в узде. А удерживать Шкиля на коротком поводке я привык.

Команда распределяется: охотники уходят в лес, водоносы берут бочки и идут к источнику, ремонтники осматривают корпус. Всё слаженно, всё как часы. Я смотрю на них и чувствую: вот оно. Это я построил. Это мы построили.

Оглядываюсь на корабль, на берег, на пещеру, где спрятаны наши сокровища. Там, в глубине, за валуном, который не сдвинуть, если не знать как, наше богатство. Наша добыча. Наша жизнь.

И вдруг я вижу её.

Катерина. Она выходит на берег, останавливается, оглядывается. Не как гостья. Как человек, который изучает место. Смотрит на лес, на скалы, на воду. Не боится. Или боится, но не показывает.

Подходит к грузчикам. Берёт ящик. Небольшой, но весомый. И начинает нести его к пещере.

Шкиль тут же вскидывается:

– Эй, ты чего творишь? Ты пленница! Не смей трогать нашу добычу, а то не досчитаемся медяков!

Она ставит ящик на землю. Не бросает, не стучит, просто ставит. Медленно поворачивается к нему. И смотрит так, что он делает шаг назад.

– Не досчитаешься? – голос спокойный, но я слышу в нём холодную сталь. – Ты умеешь считать, Шкиль? Или только языком болтать горазд?

Он молчит. Хочет что-то сказать, но не может. Она его просто… перебила словами. Без крика, без угрозы. Просто поставила на место. И это не слабость: в этом сила.

Я не вмешиваюсь. Смотрю на неё и думаю: «Она не боится. Это опасно. Или это самое ценное, что есть в ней».

Грузчики уходят в пещеру. Она идёт за ними, но Бык преграждает ей путь. Слышу его голос:

– Не положено, девка. Только свои.

Катерина останавливается. Не спорит. Отступает на шаг. Поняла границы. Молодец.

Отходит в сторону, к камню, где лежат старые карты и книги. Пальцы скользят по карте, по линиям. Неужели что-то смыслит в них? Не знаю.

Она рассказывает о шторме, который смыл её за борт. Странность? Или судьба? Только в тот день, когда мы услышали ее голос, море было на редкость спокойным. Как так вышло? В одном мире – тишина, в другом – шторм?

И вдруг приходит другая мысль, совсем другая. Много лет назад меня выбросило на этот берег: едва живого, без надежды, без ничего. А теперь она. Тоже после шторма. Тоже без ничего. И вот я стою на этом берегу и смотрю на неё, и не знаю, что с этим делать. Совпадение? Или море что-то задумало? Не верю я в судьбу. Но слишком уж похоже.

Пока команда разбирает добычу, замечаю, как Катерина отходит в сторону. Останавливается у большого плоского камня, на котором мы обычно раскладываем карты и старые книги. Смотрит на одну из карт, склонив голову, но не прикасается к ней.

Эзра поднимается от костра. Направляется к ней неспешно. Он не особо жалует, когда кто-то оказывается рядом с его картами. Это его территория, его мир. Штурман подходит и встаёт чуть поодаль, не мешая, но уже присутствуя.

– Интересуешься картами?

Она поднимает голову, ловлю в ее взгляде задумчивость:

– Это всё Семь морей? Весь мир?

Глава 12. Карта и Кодекс

Глава 12. Карта и Кодекс

Карта лежит передо мной на плоском камне, и я вглядываюсь в линии, очертания берегов, названия, которые ничего не говорят моему внутреннему голосу. Они есть, они написаны, но они как чужие. Незнакомые. Как я здесь.

– Это всё Семь морей? Весь мир? – спрашиваю, и голос звучит тише, чем хотелось бы.

Эзра стоит рядом, не касаясь карты, не заслоняя свет. Смотрит на меня с той же осторожностью, что и на палубе, когда я впервые назвала ему Чёрное море. Он всё ещё не верит. Или верит, но проверяет.

– Весь мир, – отвечает он. – Или почти весь. То, что мы знаем.

Его сухой, в мозолях палец ложится на карту. Водит по линиям, как по нитям.

– Вот, Вестланд.

Я смотрю туда, куда он показывает. Восточный берег, крупный, с чёткими очертаниями. Порт-Ройал отмечен жирной точкой. Другие города помельче. Берега ровные, бухт мало. Всё открыто, всё на виду.

– Богатый, спесивый, ненавидит нас, – говорит Эзра.

Я вижу этот остров на карте и понимаю, почему он ненавидит пиратов. Слишком много добра, слишком много путей, по которым это добро можно украсть. Жадность и страх. Они всегда идут рядом.

Палец Эзры скользит дальше, вверх.

– Нордхейм.

Северный. Узкий, вытянутый, врезается в море острыми мысами. Я почти чувствую холод, исходящий от его названия. Скальхольд. Столица. Обозначена на самом краю, будто город прилепился к скале и держится только из упрямства.

– Суровый, – говорит Эзра. – Место, где люди не живут, а выживают. Где честь и кровная месть – не пустые слова. Где не прощают слабости.

Палец опускается ниже, на запад.

– Альба.

Остров выглядит замкнутым. Бухты глубокие, но береговая линия изрезана так, что не сразу поймёшь, где вход, а где просто скалы. Белая Гавань, столица, укрыта в глубине фьорда, как тайна, которую не хотят открывать.

– Изоляционисты, – поясняет Эзра. – Не любят никого, кроме себя.

Смотрю на этот остров и чувствую, что там не место для чужаков. Даже для тех, кто не пират.

– Мидея.

Я вижу его сразу. Самый крупный остров на карте. Центральный, с широкими бухтами и множеством портов. Сердце Океана – столица, отмечена не точкой, а звездой.

– Важный город. Там всё продаётся и покупается, даже если ты пират, если есть золото, – говорит Эзра, и в его голосе слышится усмешка. Он говорит о мире, где деньги решают всё. Где нет врагов и друзей, есть только цена. И это, наверное, хуже, чем открытая ненависть.

– Эридан.

Он внизу. Южный, вытянутый вдоль тёплых вод. Берега пологие, песчаные. Столица Порт Штормов стоит прямо на побережье, открытый всем ветрам.

– Жаркий, там сахар и рабы, – говорит Эзра.

Сахар и рабы. Два слова, которые не должны стоять рядом. Но они стоят. Я смотрю на этот остров и вижу себя на невольничьем рынке. Среди тех, кого продают. Я чувствую его тепло через карту, но мне становится холодно. Внутри.

– Дорн, – палец Эзры уходит в угол карты, почти за её край.

Пустыня. Редкие точки городов, пустые пространства между ними. Столица Закатная Цитадель обозначена крошечным значком на краю.

– Туда никто не ходит, даже пираты, – добавляет Эзра, – там нечего брать. Но и нечего давать. Там живут те, кто не хочет, чтобы их находили.

Он задерживает палец на чёрных точках у края карты.

– Чёрные скалы. Здесь мы. Здесь закон не пишут короли, а договариваются пулями и словом.

Смотрю на этот архипелаг. Множество мелких островков, разбросанных по карте, как осколки разбитого зеркала. Нет главного, нет столицы, нет правил, кроме тех, что ты сам можешь защитить. Это место так похоже на меня. Не привязанное, не определённое, ещё не нашедшее свою форму. С одной лишь разницей: Черные скалы указаны на карте, а я…

– А это? – мой палец ложится рядом с его, касается линии, которую я не могу прочитать. Пятно тумана, почти невидимое на карте.

Он молчит. Смотрит на меня, потом на карту.

– Здесь никто не живёт.

Он не говорит «это мы», не говорит «наш дом». Просто убирает руку и отступает на шаг, давая мне пространство. Как будто боится, что я что-то запомню, что-то унесу с собой.

Но я уже запомнила. Семь морей. Семь королевств. Каждое со своей землёй и водой. Одни больше, другие меньше, но все они отделены друг от друга морем. И только те, кто знает путь, могут найти безопасную гавань. И Эридан – рынок, где продают людей.

– Эридан, – говорю я. – Меня хотят продать туда.

Он смотрит на меня. Секунду. Две.

– Хотят. Но капитан ещё не решил.

Он говорит это спокойно, без сочувствия, без жестокости. Просто факт. И он всё ещё не верит, что я не шпионка. Он ждёт, пока я ошибусь.

– А если я не враг? – спрашиваю. – Если я действительно случайно оказалась здесь?

Он смотрит на меня, и я вижу в его глазе ту же усталую мудрость, что и в каждом его движении.

– Тогда ты должна доказать это.

Он отходит к костру, оставляя меня одну с картой.

Если меня продадут, всё, чему я училась, всё, кем я была, станет просто историей. Я стану вещью. И никто не узнает, что когда-то я была Катериной Соболь.

Корвин сидит на камне у входа в пещеру. Не смотрит в мою сторону. Пальцы его движутся привычно: разбирает, протирает, собирает. Каждое движение отработанное, как танец. Оружие в его руках старое, грубое, но сделано с мастерством. Видно даже на расстоянии.

Хочется подойти, увидеть ближе, прикоснуться к истории. Сказать, что это хорошая работа. Что я видела такие. Или почти такие. Но слова застревают. Я молчу. Не двигаюсь.

Он поднимает голову. Его взгляд скользит по моему лицу, потом опускается к карте, к моим рукам. Ничего не говорит. Просто смотрит: так, как смотрят, когда замечают что-то важное и запоминают.

Отворачивается. Возвращается к оружию.

А я к карте, но взгляд уже не на ней. Ветер шуршит в листве, где-то стучат топоры. Но среди этих звуков отчетливо слышен шёпот. Слов толком не разобрать, но взгляды чувствуются кожей.

Двое у костра смотрят в мою сторону. Не отводят глаз, когда я поворачиваюсь. Он смотрят так, будто я уже предала их. Другие присели на шкурах, отдыхают после работы. Шкиль среди них, что-то говорит, они кивают. По лицам читаю без слов:«Почему она не в трюме?» ,«Капитан привёл её на остров».

Они смотрят на меня, как на вещь. Как на игрушку, которую капитан забрал у них. Как на добычу, которую ещё не поделили.

Вопрос не «Кто я?». Вопрос: «Чья?».

Эзра сидит у костра. Переводит взгляд с команды на меня, но молчит. Не на моей стороне. Но и не против. Наблюдает.

Один из пиратов поднимается и идёт к Корвину.

– Капитан, – голос громкий, на всю пещеру. – Мы хотим знать. Если она не пленница, то почему мы не можем… ну, развлечься с ней? До порта ещё несколько дней. Команда хочет понять, чего ждать.

Слова врезаются в тишину, и внутри всё обрывается. Дыхание застревает где-то в горле, как будто кто-то сжал его рукой, не давая вдохнуть. Холодный пот выступает на спине, на лбу, под рубашкой: липкий, противный, и я чувствую, как даже прохлада пещеры не спасает от этого жара, который поднимается изнутри. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, и я смотрю на Корвина.

Тишина. Все смотрят на капитана.

Он поднимает голову. Кладет пистолет на колено. Взгляд становится тяжелым. Медленно обводит команду глазами, потом останавливается на мне. На мгновение. И снова переводит взгляд на говорившего.

– Она остаётся под моей защитой. Пока я не решу иначе. Если кто-то тронет её, ответит передо мной. Это не обсуждается.

Тишина становится плотной. Все смотрят на него, потом переводят взгляд на меня. Шкиль отворачивается первым. Другие расходятся. Вопрос закрыт. Но напряжение остаётся: оно осязаемо, как спертый воздух перед грозой.

Защита. Но что она значит? Он защищает меня не потому что я ему нужна. Потому что я его собственность. Перешла из рук Шкиля в руки капитана. Ничего не изменилось. Я всё ещё не свободна.

Сижу у камня, а внутри пустота. Не тишина – пустота. Как будто кто-то вынул из меня всё, что было, и оставил только оболочку.

Нужно выйти. Подышать. И природа напоминает о себе настойчиво, без стеснения. Но это не значит, что я могу просто встать и уйти. Нет. Здесь всё через разрешение. Каждый шаг через кого-то.

Ноги поднимают меня, сами несут к боцману. Его фигура как скала, тень падает на меня ещё до того, как я подхожу. Шрам на щеке виден даже в полумраке, белеет на тёмной коже. Говорю коротко, не тратя силы на лишние слова:

– Мне нужно отойти. В лес.

Он смотрит. Медленно. Взвешивает. Чувствую на себе этот взгляд: как будто он решает, можно ли мне доверять хотя бы на пять минут.

– Не далеко. Вернись через минуту.

Не спрашивает, зачем. Не уточняет. Просто отпускает. И это почти унизительно, что я должна просить разрешения сходить в кусты. Но я уже привыкла. Или думаю, что привыкла.

Углубляюсь в лес, слушая первозданную тишину, нарушаемую только криками птиц, стрекотом кузнечиков. Пахнет хвоей, влажной землёй, чем-то диким. Ноги сами находят углубление, где камни и трава скрывают от чужих глаз. Хорошо. Быстро. Унизительно, но лучше, чем ведро в каюте. Лучше, чем чувствовать себя животным на цепи.

Когда всё заканчивается, поправляю рубашку. Чувствую себя чище: не физически, а просто потому, что это сделано. И в этот момент – шорох.

В кустах. В нескольких шагах.

Замираю. Сердце ухает куда-то вниз, в живот, в колени. Слышу, как ветер затихает, как деревья перестают дышать. Всё внутри сжимается в тугой комок.

Зверь? Кто-то из команды?

Мысли мечутся, как загнанные птицы. Если зверь, я не знаю, какие здесь водятся. А у меня нет оружия, кроме кулака и ноги. Но против зверя… Если человек, то хуже. Слышала, о чём они шёпотом говорили у костра. Видела, как Шкиль смотрел. Как они переглядывались. И неважно, что приказал капитан. Бунт на корабле – это вечная тема. А уж из-за бабы…

Внутри всё сжимается, и страх становится осязаемым: солёным привкусом во рту, дрожью в пальцах.

Шаг в сторону. Попытаться обойти, просто уйти.

Но листья взрываются движением, тёмное тело вылетает из кустов.

Больше не думаю. Не смотрю.

Резкий разворот.

Ноги несут меня прочь сами, без приказа, на чистом инстинкте.

Даже не смотрю, куда бегу. Просто прочь.

И врезаюсь во что-то твёрдое.

Грудь.

Мужская.

Поднимаю голову, чтобы увидеть лицо…

Глава 13 До бескрайности

Глава 13 До бескрайности

Только бы не Шкиль… Только не он.

Но этот запах... я уже знаю его. Такой, какой остаётся на коже после того, как спишь в его рубашке. Порох, кожа, сухой табак и что-то ещё… древесная смола, как от старых корабельных досок, нагретых солнцем. Терпкий, мужской, окутывающий.

Голова поднимается сама, против воли, и я вижу его лицо. Корвин.

Выдох. Такой глубокий, что лёгкие сжимаются, и внутри разливается тепло. Боже, как же я рада, что это он.

Я не успеваю ничего сказать. Он прижимает меня к себе коротко, резко. Одной рукой обхватывает талию, второй вскидывает пистолет. Тот самый, который чистил минуту назад.

Дуло смотрит в кусты, откуда уже летит тень: тёмное тело, клыки, хриплый выдох, и я понимаю, что это не человек. Зверь. Кабан. Огромный. Вижу его глаза, горящие злобой, и внутри всё обрывается.

Выстрел.

Громкий, резкий, такой неожиданный, что уши закладывает.

Вздрагиваю всем телом, вжимаюсь головой к его груди, чувствую, как его сердце бьётся ровно, спокойно. Как будто он не выстрелил только что в зверя, который мог бы убить меня. Как будто для него это обычное дело. Зажимаю уши ладонями, но гул всё равно стоит в голове, как колокол.

Зверь падает. Его туша глухо ударяется о землю, ветки трещат под его весом. Тишина. Только моё дыхание, сбитое, частое. Медленно прихожу в себя.

Корвин опускает пистолет, но не отпускает меня. Смотрит сверху вниз, и я ловлю его взгляд. Серый, холодный, но внутри него угадывается что-то тёплое, до чего сложно дотянуться. В глазах нет паники, нет гнева. Только эта странная усмешка, которая появляется в редкие минуты.

– Ты либо до бескрайности безрассудна, либо до отчаяния смела.

Голос низкий, спокойный, без эмоций. Он говорит это так, как будто уже давно это знал. Как будто я просто подтвердила его догадку.

Молчу. Слова не приходят. Смотрю на него, на пистолет в его руке, на зверя в траве. Кабан. Большой. Мог бы разорвать меня на части. А он убил его одним выстрелом.

Я не благодарю. Слова застревают где-то в горле, а его рука всё ещё на талии.

Пальцы чуть сжимаются, и я чувствую это даже сквозь ткань, даже через всё напряжение, которое висит между нами. Воздух становится тесным, слишком тесным, и дышать уже не получается нормально.

Он близко, так близко, что я вижу каждую чёрточку, каждую трещинку на его губах. Его дыхание касается моей кожи. Горячее. Чуть сбитое.

Не могу отвести взгляд. Не получается. Облизываю губы и это движение, такое маленькое, такое глупое, притягивает его взгляд. Его глаза опускаются. На мгновение. Дольше.

Тишина. Она не пустая. Она живая, тёплая, почти осязаемая. И в этой тишине я чувствую, как он наклоняется. Не до конца. Не касаясь. Просто становится ещё ближе. На миллиметр. На одно дыхание.

Внутри всё сжимается. Не от страха, нет. От того, что я знаю: сейчас. Сейчас он... Воздух становится вязким, я чувствую его близость, как будто он уже касается меня. Секунда. Одна. Я уже почти чувствую его губы на своих.

Он отстраняется.

Резко.

Как будто очнулся ото сна. Рука уходит с талии, и вместо тепла теперь пустота. И я на мгновение сожалею…

Корвин отворачивается, подходит к зверю, склоняется над тушей. Голос ровный, как будто ничего не случилось.

– Кабан. Знатный. К ужину.

Короткий звучный свист прорезает тишину, отчётливый, как команда. Из-за деревьев тут же появляется матрос. Он останавливается, ждёт, не задавая вопросов.

– Освежуйте. Сладкому Питу. Пусть разберётся.

Матрос молча подхватывает тушу, перебросив через плечо, и уходит, оставляя только примятую траву.

А Корвин поворачивается ко мне.

– Идём.

Не спрашивает, не объясняет. Просто идёт, и я иду за ним. Ноги сами двигаются, а в голове – пустота.

Лес становится другим: более редким, светлым. Он ведёт меня к небольшому холму, заросшему травой. Останавливается. Молчит. Взгляд упирается в камни: неровные, серые, в зелёном мху, и внутри всё сжимается, потому что я знаю, что это. Понимаю не сразу, а как-то медленно, словно не хочу верить. Камни. Не просто камни. Могилы.

– Здесь похоронены те, кто не выжил, – говорит он. Голос сухой, ровный, но за ним что-то есть: что-то, чего он не показывает. – Мы нашли этот остров после того, как шторм разбил наш корабль. Я потерял здесь всех, кто был со мной. Почти всех.

Он смотрит на камни, и я вижу его лицо. Не капитана. Просто человека, который помнит. Ветер касается лица, охлаждая, и я молчу, потому что не знаю, что сказать. Что в таких случаях говорят?

– Ты тоже после шторма, – добавляет он, и голос становится тише. – И ты жива.

Поворачивается ко мне, и его взгляд становится другим: не оценивающим, не холодным. Тяжёлым, усталым.

– Что мне с тобой делать?

Я не отвечаю. Потому что не знаю. Он просто говорит это вслух, и слова повисают в воздухе. Внутри поднимается что-то, чему я не могу дать имя. Не страх, не надежда. Просто... странное чувство, что я здесь, на этом острове, с этим человеком, пережившим личную трагедию, и никто из нас не знает, что будет дальше.

Корвин отворачивается, смотрит на море, которое видно сквозь деревья. Молчит. Я жду. Ветер холодит влажную кожу. Где-то внизу, у воды, кричат чайки.

– Ты дралась со Шкилем не как простой матрос, – говорит он, не глядя на меня. – Где ты научилась такой технике? Я не видел ничего подобного.

Внутри поднимается тепло от воспоминаний. Не о боях. Об отце. О том, как он вставал рано утром, как водил меня в зал, как говорил: «Ты сильнее, чем думаешь». О его руках, которые поправляли мою стойку. О его голосе, который звучит в моей голове до сих пор.

– Я выросла с отцом, который хотел сына, – говорю, и в голосе появляется улыбка. – Но родилась я. Он не отчаивался. Вложил в меня всё, что хотел бы видеть в сыне: силу, умение защищаться, уверенность. Говорил, что девочке это тоже пригодится в жизни.

Я чувствую, как внутри становится теплее, когда говорю об этом. Как будто он рядом. Как будто я всё ещё та девочка, которая верила, что может всё.

Корвин усмехается. Коротко, почти не слышно.

– Тебе с отцом повезло больше, чем мне. Я хоть и сын, но бастард. Нежеланный. Со всеми вытекающими.

Он говорит это сухо, без эмоций. Но я слышу боль. Она прячется за словами, за этой усмешкой, за тем, как он смотрит в море, а не на меня. Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то меняется. Он не жалуется, не ищет сочувствия. Он просто говорит это как факт.

– Стать пиратом – это вызов отцу? – спрашиваю тихо.

Молчит. Не отвечает. Но его лицо говорит за него. Да. Вызов. Месть. Я вижу это в его глазах, в том, как он сжимает челюсть, как его взгляд становится холоднее.

Перевожу взгляд на море. На горизонт, где вода сливается с небом. Где-то там другой мир. Мой мир. И я всё ещё хочу вернуться.

– А есть способ вернуться в мой мир? – спрашиваю тихо. Голос звучит почти как шёпот. – Ты бороздишь Семь морей. Ты должен был слышать о тех, кто знает такое... мудрецах, ведьмах...

Капитан оборачивается, скользит по мне взглядом. Долго. Я чувствую, как он взвешивает слова, как решает, что сказать. Ветер касается его волос, и я вижу, как они шевелятся на ветру.

– Есть одна старуха на краю Мидеи, – произносит медленно. – Говорят, она видит то, чего нет. Но я не знаю, правда ли это. И стоит ли тебе искать то, что может не существовать.